Клятва Повелителя Ветра

Несколько лет, прожитые в доме Фердинанда, текли для Рокэ словно в густом и вязком тумане. Первоначальная настороженность сменила на привыкание. Особняк отчима не стал для мальчика домой, но стал привычным местом обитания. Фердинанд хоть и был холодным в отношениях, но при этом был еще и предсказуемым. Его формальная доброта являлась неким подобием щита, за которым восьмилетний Рокэ мог спокойно существовать и учась быть незаметным. Немногочисленные попытки отчима наладить контакт с пасынком были изначально обречены. Рокэ всеми фибрами своей маленькой души чувствовал фальшь, что исходила от каждого подарка. То, что мальчик, в силу своего восприятия, принимал за холодность, было титаническим усилием воли Фердинанда. Каждый раз глядя в эти серые глаза, — точная копия глаз Алваро, — мужчина ощущал, как внутри него закипает горькая, несправедливая ярость. Этот мальчишка был для него живым воплощением того, что другой мужчина обладал Октавией полностью. Что тот, другой, не просто любил ее, а владел ею в самом базовом, биологическом смысле. Другой оставил на ее прекрасном теле свое клеймо, своего наследника, в то время как Фердинанду оставалась роль немого смотрителя чужого трофея. Фердинанд давал Рокэ все, что мог, только потому, что таким образом пытался заткнуть черную дыру в собственной душе. Черную дыру из зависти к мертвецу и горечь того, что его собственная кровь не будет течь в наследниках. Октавия же, поглощенная ролью герцогини, все же иногда прорывалась сквозь нее и вспоминала, что она мать — украдкой гладила Рокэ по волосам перед сном, спрашивала об уроках. В ее глаза можно было прочитать какую-то вечную, тихую печаль, которую сын не понимал, но ощущал кожей. Но даже так он цеплялся за эти редкие моменты, как за соломинку.

***

Все изменилось в тот момент, когда Октавия сообщила ему новость, при этом стараясь говорить бодро, но не смогла скрыть тревоги в голосе: — Рокэ… Сынок, понимаю, что это неожиданно, но у нас с Фердинандом будет малыш. У тебя появится братик или сестричка. Тогда она не сказала мальчику, что врачи категорически запрещали ей рожать. Не сказала, что Фердинанд, одержимый идеей иметь своего наследника, — именно наследника, мальчика, — неделями ходил вокруг нее с уговорами, даже умолял. Вот только ему это надоело и он просто начал давить на нее, обещая, что все у них будет хорошо, что он обязательно найдет ей самых лучших лекарей и что он ни в коем случае не допустит случиться беде. Но даже так, ребенок, не знавший всех подробностей, чувствовал что-то неладное. Он видел, как с каждым днем бледнеет мать, как она чаще присаживается отдыхать, как в ее глазах все чаще и дольше стал появляться настоящий, животный страх. Рокэ слышал обрывки частых ссор за дверьми — тихий, отчаянный голос матери и непреклонный, твердый бас Фердинанда: «Ты должна понимать, я должен, — нет, просто обязан, — продолжить род! Именно поэтому ты родишь мне сына!».

***

В тот день Фердинанд застал Октавию у окна, через которое она наблюдала за сыном. Рокэ в этот момент чинно гулял по саду с гувернером на буксире. — Он весь в него, его точная копия, — тихо произнесла женщина. В ее голосе было столько нежности, которую мужчина с ревностью относил на память о ее первом муже. — Октавия, нам нужно поговорить, — его голос прозвучал несколько резче, чем планировал, но он не сожалел. Фердинанд видел, как жена вздрогнула и обернулась к нему в ожидании упрека. — В общем, врачи… Они не запрещают, они всего лишь предупреждают о риске. Но ты же понимаешь, риск есть всегда и во всем. Я… Я не могу смотреть на него и каждый день помнить, что у меня никогда не будет своего наследника. Что мой род на мне и оборвется. — Фердинанд, прошу тебя… — в глазах Октавии стоял настоящий ужас. — Я так боюсь. Еще в первый раз Рокэ едва не забрал меня, а я тогда была моложе и куда сильнее. — Дорогая, со мной все будет иначе! — В порыве чувств Фердинанд схватил руки жены и сжал. От волнения его пальцы слегка подрагивали. — Поверь, я буду беречь тебя как зеницу ока! Я найду для тебя лучших врачей со всего континента! Но пойми, я должен попытаться! Я просто задыхаюсь в этом доме с тенью другого мужчины. Дай мне шанс затмить его! Дай нам шанс!

***

Восьмилетний мальчик не понимал всего, но вычленял самое главное — с мамой было что-то не так. Что-то тяжелое и опасное. И этот еще неродившийся ребенок внутри нее — угроза. Рокэ инстинктивно прижимался к Октавии, словно таким жестом пытался ее защитить, и тихо шептал: — Мама, не надо, пожалуйста. Мне и так хорошо. Я буду вести себя тихо, обещаю. Только не надо малыша. Вот только движущийся поезд невозможно остановить и беременность Октавии стала для всех обитателей особняка мучительной пыткой ожиданием. Фердинанд все время ходил сосредоточенный, мрачный, прилагая все усилия для сохранности жизни жены и будущего наследника. Рокэ же еще сильнее забился в свою внутреннюю раковину, с ужасом наблюдая за тем, как любимое лицо матери становилось с каждым днем все прозрачнее и изможденнее. По итогу роды начались раньше срока и сразу же пошли по худшему сценарию. Весь дом замер в тихом напряжении. Часы ожидания тянулись мучительно долго, словно смола. Из спальни сначала доносились приглушенные стоны, полные боли, а потом ничего, лишь леденящая душу тишина. Первым из комнаты вышел главный лекарь. Его лицо было изнуренным и полным скорби. — Ваша Светлость… Герцогиня, она… Она не перенесла. Мы сделали все, что было в наших силах. Примите мои соболезнования. На этих словах Фердинанд застыл, словно каменная статуя. Он был не в силах поверить в реальность. — А ребенок? — Голос мужчины прозвучал хрипло из-за вставшего в горле кома, но он должен был знать. — Наследник? Лекарь лишь покачал головой. — Девочка, Ваша Светлость. Слабая, но живая. Тишина, родившиеся за этими словами, была куда страшнее любого крика. Лицо Фердинанда уродливо исказилось. Сначала оно было полно невыносимой боли, а затем его наполнил яростный, безумный гнев. Мужчина бросил яростный взгляд на Рокэ, — бледного, маленького, с глазами, полных непролитых слез, — который стоял в дверях спальни матери. Слово «девочка» прозвучало для Фердинанда как приговор. Как злая насмешка судьбы. Весь его грандиозный в своих начинаниях план, его бесконечное желание победить тень Алваро, — все это по итогу обернулось каким-то жалким фарсом. Покойник получил в свое распоряжение здорового наследника и живую жену. Фердинанду же досталась хрупкая девочка и мертвая любовь. Его бешенный взгляд, затуманенный болью и отчаянием потери, вонзился в спину Рокэ. В этом маленьком и испуганном мальчишке он увидел не ребенка, а причину. Причину слабости Октавии. Причину, по которой ему буквально пришлось уговаривать ее рискнуть и родить. Корень всех его бед. И в этот момент в сознании Фердинанда что-то треснуло надломилось. Вся его боль, все отчаяние и злость на несправедливую сучку судьбу нашли себе жертву, которую можно во всем обвинить. — Девочка… — прошипел он не хуже змеи и надрывно рассмеялся. Его смех был пропитан ненавистью. — Значит мне — девка и смерть, а ему — наследник и живая жена! — Мужчина указал на Рокэ пальцем, словно перед Фердинандом стоял не маленький мальчик, а живое воплощение его покойного отца. — Ты… Это ты… Это все из-за тебя! Твое рождение убило ее! Ты отнял у нее здоровье, а теперь решил забрать и жизнь! И после этого тебе еще хватает наглости ступать по земле! БУДЬ ПРОКЛЯТ ВАШ РОД АЛВА! Его отчаянный крик эхом прокатился по дому, погруженному в траур. В эти секунды мир Рокэ рушился окончательно. Сегодня он не просто потерял мать. Он стал единственным виноватым в ее смерти в глазах единственного человека, от которого теперь зависело его дальнейшее существование. Решение Фердинанда было быстрым и беспощадным. Потеря любимой и рухнувшие в одночасье мечты сделали его жестоким и скорым на приговоры. — Обоих! — Яростно крикнул мужчина своему управляющему. Он даже не посмотрел на новорожденную дочку в колыбели. — И его, и ее! В приют! С глаз долой. Я не имею никакого желания наблюдать в этом доме тех, кто бы напоминал мне об этом проклятии. В эту секунду одиннадцатилетний Рокэ и его крошечная сестренка, которую он даже не успел еще толком рассмотреть, были отправлены в карете с зашторенными окнами в приют Святого Бенедикта. Но только не потому, что так было нужно. А потому, что обезумевший от горя мужчина принял решение стереть их. Стереть, как неудобное напоминание о своей собственной роковой ошибке. Дверь в прошлое с громких хлопком закрылась навсегда. Впереди у них были только холодные стены приюта и бесконечное отчаяние, приправленное одиночеством.