О сложностях признания, понимания и принятия

      Чонхо ненавидит периоды течек и гона у своей стаи. Точнее, он прекрасно понимает, что это часть их жизни и нельзя ненавидеть любимых людей за то, на что они повлиять не способны. Чонхо ненавидит время, когда ему приходится существовать одному. Несколько дней стая проводят в общем гнезде, не выбираясь оттуда и изредка отвечая на сообщения Чонхо или менеджеров. В такие дни чувствовать себя ещё более одиноким не составляет труда. Он один утром за завтраком, один в машине, один в кампании, на репетиции, тренировках в зале, на обеде и ужине, один вечером и ночью. Чонхо знает, что сам по себе не особо социален. Но ему физически больно от мысли, что где-то вся его стая вместе, он здесь. Один.       Он пытается концентрироваться на мелодии, когда распевается перед репетицией, пытается быть спокойным, когда идёт на высокие ноты. Но раз за разом срывается, ломает линию композиции и сам недовольно морщится. Пытается ещё раз, но получается откровенно дерьмово, и настроение начинает портиться сильнее. В конечном итоге, Чонхо просто надевает наушники, включает музыку на полную и просто поёт. Искренне, от всего сердца, пусть ломко и с надрывом, но главное что его пробирает. Слёз сдержать не получается. Снова плачет в одиночестве. Со статей он подобного себе позволить не может.       И в очередной раз думает, что это его косяк. Ему следовало чаще открываться, а не делать вид, что всё происходит через силу. Нет, он честен с ними. Он любит их честно и искренне, принимает их любовь точно так же. Чонхо серьёзен, если Сонхва говорит ему о серьёзных темах. Даёт советы, если вдруг Минги или Юнхо обращаются к нему. Понимает, в каком настроении Ёсан и Сан, и когда лучше их не трогать, а лишь мягко направлять. И, конечно же, он без ума от своих сожителей Уёна и Хонджуна, с которыми, на удивление, у них всё слажено, пусть и слегка безумно. Но… вдруг этого не достаточно? Вдруг им нужно что-то ещё, чтобы принять его? Только вот Чонхо не знает, что может ещё дать. Он ведь отдаёт им всего себя, без остатка.       Оттого одинокие дни, которые зачеркнуты в его календаре на столе в комнате, кажутся безумно длинными, скучными, тяжёлыми. Ему нет нигде места, Чонхо бродит будто раненый зверь, который потерялся и не может найти свой дома. Всё, что ему остаётся — это отсчитывать дни и ждать.       К концу очередного дня Чонхо сдаётся первым и набирает номер Сонхва, понимая, что скорей всего он только и ответит. Гудки идут долго и это заставляет нервничать сильнее.       — Да, медвежонок? — слышится в итоге хриплый голос альфы. Что-то внутри дрожит от такого прозвища. — Всё хорошо?       — Ну, это я у тебя хотел спросить, — голос Чонхо становится тихим, немного взволнованным. — От вас никаких вестей вот уже три дня.       — Прости, милый. У нас небольшая накладка. Течка Уёна спровоцировала течку у Минги. Поэтому мы все немного заняты.       “Все, но не я” — проносится в голове у Чонхо. От таких мыслей его плечи опускаются под тяжестью тоски.       — Когда вас ждать обратно?       — Мы тут ещё точно два дня, может даже три. Я уже написал нашим менеджерам, чтобы они скорректировали расписание. Так что у тебя ещё есть время отдохнуть от нас.       — Но я…       — Прости, милый. Мне уже пора. Хорошо кушай, ладно? И отсыпайся.       — Да, пока, — Чонхо почти шепчет прощание, а на том конце уже гудки.       Липкое чувство ненужности топит его внутренности, виснет на ребрах, мешает нормально дышать. Чонхо сжимает телефон в руке до неприятного треска. Значит, время написать менеджеру у них есть, а чтобы поговорить с ним — нет? Лёгкое чувство зависти и раздражения трогает душу, заставляя Чонхо собираться быстрее. Ему хочется сбежать отсюда в свою комнату, где ему будет спокойно и безопасно хотя бы какое-то время.       И почти уходит, забрав вещи и спустившись на парковку к машине. Его окликает один из менеджеров, заставляя Чонхо снова почувствовать необоснованную злость. Он кусает губу, когда открывает дверь и закидывает на пассажирское сидение вещи. Главное не истерить, главное держать себя в руках. В конце концов, их менеджеры и кампания не виноваты в том, что его стая ведёт себя подобным образом.       — У тебя будет возможность занести им новое расписание? — менеджер протягивает папку с несколькими листами. — Я отправил им расписание на почту, но ответа так и не получил. Поэтому решил распечатать. Думал, сам повезу, но вспомнил, что я там сейчас не желанный гость. Нужно отредактировать пару позиций и прислать изменение уже завтра, там всё отмечено.       Чонхо поджимает губы, кивает и забирает расписание. Да, он слышал, как могут реагировать альфы или даже гаммы на чужаков близ гнезда, в котором их омега. Что-то снова древнее и странное. Но заставляющее подчиняться раз за разом собственным инстинктам.       Всю дорогу до их дома Чонхо убеждает себя в том, что ему просто нужно быстро пройти, оставить расписание и уйти. Он не станет задерживаться, не станет рассматривать гнездо, не станет мешать. Если его никто не выгонит раньше. Он пусть и бета, но может быть стая, ведома инстинктами, выгонит его. Тогда проблем будет больше и Чонхо вряд ли когда-нибудь сможет нормально смотреть им всем в глаза.       Может быть, всё было бы проще, будь у него метка. Но для бет метка бесполезна. Она ничего не дает, не закрепляет запах, не делает ближе к стае. По обыкновению метку должен ставить альфа. Однако у них как обычно все не так, как у других. Все в стае — за исключением Чонхо, конечно же, — носят метку Минги, как старшей доминирующей омеги. Несколько первых укусов случились спонтанно: он укусил Ёсана в гон, потому что тот просил, а потом и Хонджуна, потому что тот просто попросил. А потом метки получили все остальные. Минги пытался укусить и Чонхо, но тот только уклонялся, апеллируя тем, что ему метка не нужна. Омега расстроился и успокаивали его тогда долго.       Войдя в дом, где каждый этаж — отдельные апартаменты для тройки или двойки участников, он чувствует, как сладкий запах цветов и уже угасающий запах винограда успели впитаться в каждую вещь. Утром, когда Чонхо уезжал, такого не было. Да, пахло сладко, но не так, как сейчас. А учитывая, что квартира с общим гнездом на самом верху, Чонхо до дрожи в коленках боится представить, что там происходит. Снова убеждает себя в том, что только зайдёт и сразу же выйдет. Нужно быть сильным, удержать себя в руках.       Конечно, он знает пароль от ключа в небольшую квартиру. Замок будто бы слишком громко пищит, оповещая всех присутствующих о том, что здесь посторонний. Но внутри темно. Запах слишком сильно бьёт по рецепторам и Чонхо задерживает дыхание, чтобы не потерять сознание. Аккуратно шагает по пустому коридору, приоткрывая одну дверь за другой. Кухня пустует, как и общее гнездо. Чонхо замирает возле входа в комнату, не смея зайти дальше. Но разглядывает всё с упоением: большие и маленькие подушки на огромном диване, множество пледом, игрушки, среди которых вдруг узнает и своего медвежонка. Он хлопает глазами от лёгкого шока и вдруг замечает ещё свои вещи: старый кардиган, потерянный года два назад, огромное количество плакатов на стенах с его участием, его старая кружка на полочке среди других кружек.       Приятное тепло разливается в груди и Чонхо даже хочет пройти дальше, коснуться вещей, которые хранятся здесь. Но его отвлекает звонкий стон из комнаты по соседству. Он знает этот голос. Хриплый, чуть надрывный, совершенно жалкий, когда его ласкают. Минги. Чонхо облизывает сухие губы и тихо-тихо подбирается к приоткрытой двери в спальню. В душной комнате полумрак, но трёх парней на кровати видно прекрасно. Они обнажены, они заняты и им хорошо.       — Хён, — жалобно зовёт Минги и не понятно, к кому конкретно обращается, ведь вместе с ним на постели ещё Ёсан и Сонхва. — П-пожалуйста, ещё…       — Принцесса такая ненасытная, — глубоким голосом говорит Ёсан, разводя пышные бёдра омеги сильнее, пока вторая его рука продолжает ритмично двигаться между ними.       Они повернуть боком и Чонхо может разглядеть абсолютно всё. То, как много смазки на простынях, как тяжело, почти задыхаясь, дышит Минги, как ласково Сонхва проводит пальцами по шее и груди омеги, слегка сжимая и оставляя красные отметины на светлой коже. Минги в моменте великолепен: волосы от пота и влаги чуть вьются, глаза его то жмурятся, то широко распахнуты, красивые губы налиты кровью и их хочется целовать. Бета внутри Чонхо отзывается стоном на эту мысль и Чонхо закрывает себе рот рукой, чтобы его не услышали. Но будто этой троице совершенно всё равно, если их увидят.       Возможно, они даже хотят этого.       — Будь хорошей омегой, принцесса, — ласково приговаривает Сонхва, когда Минги капризничает и не хочет переворачиваться. Даже Чонхо знает, что его любимая поза — миссионерская. И может быть с другими его капризы и прокатывают, в конце концов, все они носят его омежью метку. Но не с Сонхва. Не с его феромонами доминантного альфы.       Минги всхлипывает, получает сразу же в вознаграждение поцелуй и переворачивается. Чуть нелепо, на дрожащий руках и коленках, но всё же делает, что ему велено. Ёсан хвалит его лёгким похлопыванием по ягодице и сразу же толкает в него три пальца. Чонхо моргает часто, наблюдая за тем, с каким довольным хныканьем Минги выгибается в спине. Жар внутри собственного тела усиливается. Чонхо чувствует, как начинает тяжелеть собственным член под одеждой. Его-то порно редко возбуждает, а тут всего несколько минут возле чужой спальни… Немыслимо!       Щёки начинают яростно пылать в тот момент, когда Ёсан входит в Минги с громким шлепком, на мгновение замирая внутри. Видно, как сам Ёсан кусает губу, как чуть хмурится, с каким удовольствием сминает шикарные округлые ягодицы, оставляя на красной коже свои следы.       — Хорошо принцессе? — интересуется Сонхва, приподнимая голову Минги за подбородок. Тот скулит, будто щенок, кивает, переминаясь на руках. — Но хочется ещё, да? Скажи своему альфе.       — Хочется, — выдыхает Минги. Его бедра кружат в воздухе, желая получить хоть какие-нибудь движения, потому что Ёсан не двигается, лишь с усмешкой наблюдая за своей омегой. — Хочу быть заполненным, прошу, альфа!       — Как пожелаешь.       Сонхва и Ёсан переглядываются, и этого хватает, чтобы всё понять. Ёсан делает первые движения, медленные и крупные, каждый раз шлепая бёдрами о ягодицы. Минги мычит, его колени разъезжаются от напряжения, но его удерживают в четыре руки. Сонхва наклоняется, целует жадно в губы, заставляя забыться и возвращаться в комнату только в моменты, когда тяжёлый член внутри двигается слишком резко.       Чонхо чувствует себя одновременно и вором, и обделенным. Но решает, что подумает обо всём позже, потому что сердце его замирает, когда Сонхва выпрямляется и направляет собственный член в рот Минги. Тот с такой жадностью принимает чужую плоть, что почти мурчит от удовольствия. Вот что значило быть заполненным. Внизу живота всё сжимается до боли и Чонхо прижимает ладонь к животу, прикусывает язык, чтобы не стонать слишком громко. Член неприятно пульсирует в тесных джинсах.       — Красивый какой, — хвалит Сонхва, ритмично двигаясь в чужой глотке. Он пальцами заправляет отросшие волосы за ушко. А потом сжимает их же на затылке, пока Ёсан вдруг с оттяжкой шлепает по ягодицам. Минги кончает, закатив глаза и еле устояв на ногах. Белые капли пачкают постель, но Чонхо замечает, что член Минги всё ещё крепко стоит.       Чонхо затылком чувствует, что ему лучше уйти сейчас. В остальные комнаты заглядывать не станет, потому что у самого сил никаких. Он прикрепляет документы магнитом на холодильник и убегает, кажется слишком громко хлопнув дверью. У него не получается контролировать собственные руки. Он не с первого раза открывает дверь в свои апартаменты, шнурки на кроссовках не поддаются и Чонхо просто стягивает их, оставляет сумку в коридоре и бежит в ванную. Вода ледяная и она немного отрезвляет. Чонхо нехотя, но поднимает взгляд на отражение в зеркале, понимая, что видит себя таким впервые: безумный тёмный взгляд, раскрасневшиеся щёки, припухшие губы, тяжело вздымающаяся грудь. Он пытается успокоиться, опуская голову под холодные струи воды, но это не помогает.       Не помогает даже душ, который смывает лишь пот и пыль, но не навязчивое возбуждение. Чонхо пережимает член у основания, ведёт несколько раз по всей длине, очерчивает головку и вдруг кончает, еле успев ухватиться на поручень в стене. Оргазм смывает вода, но Чонхо с разочарованным стоном осознает, что этого недостаточно. Потому что прикрывает горячие веки, а под ними яркие картинки того, как Минги зажат между двумя альфами.       Жмурится сильнее и уже видит себя между альфами. И картинка настолько явная, что становится не по себе.       Он так и выходит обнажённым из душа, следуя мокрыми ступнями до своей спальни. Тут слабо пахнет его семьёй и Чонхо жадно дышит, упав на кровать лицом, в ещё разбросанные вещи. Трётся возбужденным членом о покрывало, только этого недостаточно. Чонхо жмурится, вновь оказываясь мысленно в той душной комнате, где каждое касание к обнажённому телу принадлежит разным людям. Где его могут залюбить до хриплых стонов, криков, крупной дрожи в конечностях.       Чонхо страшно признавать, но ему хочется этого. Чтобы его целовали, кусали, трогали, шлепали, трахали. Чтобы его любили.       Сжимает пальцами собственный член в руке, ведёт несколько раз по нему, размазывая смазку, но всё ещё недостаточно. Чонхо с раздраженным стоном поднимается и вытаскивает из-под кровати всю ту же коробку, где вместе с вещами стаи хранится ещё один его секрет. Когда-то купленная смазка и резиновый член, подаренный в шутку Уёном. Он редко его использует, но сегодня Чонхо хочется.       С губ срывается болезненный хрип, когда он толкает в себя сразу два пальца и понимает, что перестарался. Ведь так давно не ласкал себя подобным образом, что приходится перевести дух, замереть на мгновение. Только когда быстро бьющееся сердце успокаивается, Чонхо добавляет ещё смазки и растягивает себя одним пальцем. Поза до ужаса неудобная: широко разведенные в стороны бедра, голова уперлась в подушку, помогая балансировать, одна рука заведена за спину, другая сжимает член. В конце концов, через несколько движений руки его устают, мышцы начинаются подрагивать и Чонхо падает на постель, тяжело дыша. Ему требуется несколько минут, чтобы прийти в себя, отдышаться. Только после этого он переворачивается, поднимает левую ногу и снова толкает в себя пальцы.       Два пальца входят хорошо и поза откровенная до невозможности. Чонхо невольно думает о том, что ему даже хочется, чтобы его застукали сейчас. Чтобы пришёл Хонджун или Уён. А может быть даже альфа. Сан кажется не занят сейчас. Чонхо стонет слишком громко, думая о том, что с ним сделает альфа, если обнаружить в подобном виде. От подобных мыслей движения его срываются, становятся хаотичными, ломающими тело и душу.       Чонхо сползает на пол, благодарит Уёна за то, что игрушка с присоской, и он может спокойно установить её на пол и не тратить лишние силы для того, чтобы найти удобную позу. Льёт смазки слишком много и когда опускается на игрушку, то та хлюпает, вгоняя Чонхо в краску сильнее. Но приятное тянущее стенки чувство перекрывает смущение и лёгкий страх быть найденным. Чонхо двигается вверх-вниз, сжимает одной рукой член, а второй ласкает соски, чувствуя себя невероятно чувствительным.       Не обращает внимание ни на боль в коленях, особенно в когда-то травмированном, двигается ритмично. Глаза закатываются на каждом удачном движении, член в руке дёргается, течёт сильнее. Чонхо сгорает в собственном возбуждении, в мыслях, что сейчас бы ему хотелось оседлать чьи-нибудь крепкие бедра. Хотелось, чтобы ласкали его другие руки, а не собственные, уставшие.       — Будь хорошей омегой! — слышит Чонхо фантомно в своей голове голос Сонхва. Пальцы на ногах поджимаются от мысли, что к нему могут обращаться ласковым «омега». Он падает вперёд, упирается рукой в пол и разводит ноги так широко, насколько может. Игрушка почти не выходит из него, пока он массирует большим пальцем горячую головку. — Кончай!       Собственное воображение играет с ним и Чонхо, слабый и хнычущий, поддаётся словам в голове и кончает. Струи спермы пачкают руку, пол и немного грудь. Чонхо не выдерживает, дрожит и окончательно падает на пол. Закрепленная игрушка выскальзывает и слегка пружинит. Сжиматься вокруг пустоты неприятно.       Чонхо с трудом приводит дыхание в порядок, прикрывая глаза. Осознание случившегося бьёт по затылку, пускает мурашки вдоль позвоночника. На полу оказывается холодно, но сил на то, чтобы встать, у него нет. Поэтому стягивает покрывало с кровати и укрывается наспех. Мысли роятся в голове с неприятным гулом и Чонхо осознает, что от них не сбежать.       Почему он делает это, будучи в стае? Почему не может получить ласку от других? Что же с ним не так? И что ему делать, если его отвергнут? Возникающие вопросы ломают Чонхо, он чувствует, как под их натиском скрипят кости, как рвутся мышцы, как ему становится физически плохо. От удовольствия не осталось и следа, лишь огромная дыра в груди, которую либо залечить, либо разорвать окончательно.       Нужен разговор, Чонхо осознает это чётко и твёрдо. Но не сейчас, когда ему самому дурно и пока он не может смотреть в глаза как минимум трём членам его семьи. Может позже, когда они все вновь начнут работать, когда смогут трезво мыслить. Чонхо хочет получить хоть какой-нибудь ответ. Потому что неизвестность разрушает его сильнее.       Он в том состоянии, когда даже отказ готов принять. Да, навряд ли сможет жить с ними вместе, может быть придётся покинуть группу и подумать о другой жизни, где нет семерых самых важных людей. Но зато будет знать правду, а не мучить себя иллюзиями.       Думать о том, что жизнь в одиночестве будет болезненной и вряд ли у него получится построить отношения, ему не хочется. Сначала нужно подготовить себя к разговору, а уже потом думать о последствиях. Надежда в груди почти не теплится.