О сложностях признания, понимания и принятия

      Чонхо трёт нос, будто пытаясь избавиться от навязчивой пыли или запаха, от которого устаёшь. Виноградом пахнет слишком сладко, будто разлили сок, но ты никак не можешь найти, где именно. Зато сразу понимаешь, кто это. Так в группе пахнет только один человек. Уён. И если до этого виноград в его запах приятно кислил, даже отрезвлял, то сейчас скорее душит. Но Чонхо знает — это не предел. Предтечка только-только набирает обороты. В течку же сладкий запах винограда станет удушающим, как объятия самого Уёна, когда у того прилив нежности. Запах станет будто нишевым ароматом, его потом недели полторы не выветришь.       Благо сейчас его можно перекрыть запахом кофе. Чем Чонхо и занимается, выйдя из спальни в общую зону в их квартире. Нужно вовремя успеть выпить кофе, чтобы голова не разболелась от пышущей в воздухе сладости. Не помогают даже открытые окна. Уён редко пользуется блокаторами, только в туре или в рабочих поездках. Но не дома, где его окружают любимые люди. И если все остальные в группе относятся к этому спокойно, их природа научила подстраиваться под запахи, замечать в них изменения в настроение, то Чонхо страдает. Он с детства, когда ещё не знал, что родился бетой, не выносил ничего резкого, яркого, надоедливого. Но так уж вышло, что живёт с теми, от кого пахнет сладко или резко. Дому не хватает свежести и Чонхо уже не знает, как её сюда привнести.       Вторым на кухню выползает Хонджун, сонный, трущий глаза. Он выглядит уставшим и его запах почти не ощущается, как бы Чонхо не пытался почувствовать. На удивление, бешеный ритм жизни больше всего сказывался именно на гаммах, даже не на омегах. Возможно, это связано тем, что гаммы, по сути, несут в себе два генофонда, а значит их организмы более подвержены стрессу. Но, несмотря на это… Чонхо не помнит ни дня, когда Хонджун жаловался. Всегда с улыбкой, всегда готовый помочь. Он не альфа в полной мере, но характер сильнее, чем у любого в группе.       В стае.       Странное слово. Стая. От неё веет чем-то древним, диким, необузданным. Это будто что-то выше и сильнее современных технологий, громких слов о развитии и цифровом веке. У них телефоны, связь с любой точкой мира, деньги, почти безграничные возможности, но они продолжают цепляться за что-то первобытное, ещё до конца не понятое. Будто именно без этого нельзя быть собой до конца настоящим.       Чонхо знает, что ему повезло. Его стая полностью в одной группе. Множество раз он слышал, что часто членов стаи разносит по разным группам, даже по разным странам. Ведь стаи формируются ещё во времена трейни. И кто-то может дебютировать почти сразу, а кто-то через много-много лет. А у них сложилось всё само собой, и компания не стала разлучать мемберов или добавлять кого-то в группу. Они действовали слажено, знали, что через многое придётся пройти. Но они были к этому готовы.       И вот они здесь. Прошло почти семь лет, а их стая — как бы Чонхо не любил это слово — всё ещё вместе. Крепкая и сильная.       — И мне кофе сделай, пожалуйста, — просит Хонджун. Он уже выпил свои витамины и сейчас бокал с водой почти пуст.       — Ну, уж нет, — фыркает Чонхо, готовя завтрак. — Сонхва убьёт меня, если узнает, что ты опять пил кофе на голодный желудок. Чай и сэндвич.       — Но Чонхо!       — Даже не думай… И не надо тут феромоны свои обиженные распускать, — Чонхо показательно отмахивается, будто от дыма. И ставит перед Хонджуном чай и тарелку с сендвичем. Лицо капитана кислее лимона. — Ешь. А я пойду будить виноградную принцессу.       — Лучше не надо.       — Это ещё почему?       — Я сам. Ты же знаешь, что он в предтечку обожает тереться носом о железу, как слепой котенок. А ты… он начнёт ныть, если не почувствует запаха. Подумает, что он тебе не нравится и тогда всем будет настроение портить.       Чонхо закусывает щеку, прячет взгляд и рассеяно кивает. Да, так и будет. Не сейчас, так днём или вечером, если у Уёна получится зажать Чонхо где-то в углу. И будет точно хныкать, недовольно дуть губы или вовсе заплачет. Чонхо знает, что Ву не специально, что на самом деле он безумно любит своего младшенького и как никто другой задаривает его всем, чем только может. Но в течку… Уён меняется, становится до ужаса капризным и каждый раз отчитывает Чонхо за то, что тот не пахнет взаимным чувством любви. И каждый раз Чонхо приходится объяснять, что беты не пахнут.       Быть бетой в стае сложно, Чонхо уже давно это понял. Ещё в семнадцать лет, когда только присоединился к компании и узнал свой вторичный пол на первом медосмотре. Врач тогда поставил печать “Бета” и отпустил Чонхо со словами, что скорей всего ему будет одновременно легко и тяжело. Чонхо тогда не понял, что значат слова доктора, но со временем осознал их в полной мере. Он не был подвластен природе так сильно, как его сокомандники, ему не приходилось раз в пару месяцев менять расписание, чтобы пережить несколько дней течки или гона (а если ты гамма — то и того чаще). Он не источал запаха, не был подвластен доминантный ноткам запаха Сонхва, как главного альфы, или же Минги, как негласной главной омеги. Он просто был Чонхо. Сам по себе.       И это как раз превращалось в проблему. Потому что тогда, в свои семнадцать лет, он ответил насчёт участия в жизни стаи слишком быстро. Он отказался. Отказался быть в гнезде, ведь у него нет запаха и, следовательно, ему даже дать нечего. Отказался заниматься сексом сразу с несколькими парнями. С некоторыми он всё же попробовал ласку. У Минги, Юнхо и Сонхва получилось его расколоть, уложить и показать на деле, что такое секс. Но даже после Чонхо остался отстраненным. Время шло, и желание ребят затащить его в постель гасло. В какой-то момент они даже перестали звать с собой в гнездо, будто заранее понимали ответ. Перестали игриво приставать, оставив лишь редкие поцелуи и объятья. На тот момент Чонхо было девятнадцать и его всё устраивало.       Сейчас ему практически двадцать пять и Чонхо погибает без тактильного контакта. Он уже не против просто поваляться в гнезде, которое своими глазами видел всего несколько раз в жизни, не против поцелуев, ласки и комплиментов в свою сторону. Он не против быть с ними. Но больше никто ему ничего не предлагает, а сам Чонхо не станет навязываться. Потому что если получит отказ, то погибнет на месте, знает это. Поэтому всё, что у него остаётся — это забота, словесная поддержка и вера в то, что он всё ещё нужен этой стае по каким-то особым причинам, а не из-за голоса.       Однако в последнее время щемящее чувство тоски и одиночества не отпускает его. Чонхо хватается за любую частичку тепла и нежности в свою сторону. Он забывает о словах Хонджуна и жгучем чувстве, когда капитан сам принимается мыть посуду, а Чонхо отправляет отдохнуть минут десять на диван. Он чувствует их любовь в том, что Уён после подъёма сразу идёт в душ, чтобы смыть с себя хотя бы частичку запаха, а не ползёт сразу обниматься. Чонхо считывает в их жестах любовь к нему и пока что этого хватает. Как минимум на утро.       А днём о подобном и думать некогда. У них вокзальная практика, потом индивидуальные занятия, обед и репетиции с хореографией в тренировочном зале до восьми вечера. Если Чонхо и успеет о чём-то подумать, так это о том, как он устал за сегодня. Разработанное горло горит огнём после вокально отрепетированного концерта. А теперь жгут и мышцы, когда они вот уже второй час повторяют хореографию, оттачивая номер за номером.       — Так, так, давайте передохнем, — вздыхает устало Хонджун, хлопая в ладоши. Он сам еле стоит на ногах, но смотрит на всех мягко. — Полчаса и продолжим с сольников.       Все соглашаются и разбредаются по своим делам: Юнхо вместе с Минги и Ёсаном убегают попить и провериться на балкончике, Сонхва утаскивает Хонджуна в студию на четвёртом этаже, а Уён убегает к врачу. Так и получается, что Чонхо остаётся наедине с Саном, который лишь включает кондиционер на мягкий режим, снимает кофту и протягивает Чонхо новую бутылочку воды с лимоном. Чонхо кивает в благодарность и ресницы трепещут от лёгкого чувства нежности внутри.       — Начал вчера смотреть дораму, которую ты посоветовал! — улыбается Сан и присаживается рядом. Его язык любви — это внимательность, Чонхо давно понял. — Она действительно хороша! Почему я раньше её не встречал?       — Мы часто заняты и хорошо, что время хотя бы на сон остаётся, — Чонхо пожимает плечами и чуть морщится, чувствуя боль в когда-то травмированном колене. Приходится встать, размять мышцы чуть выше старой травмы. Сан смотрит на него будто печальный котёнок. Так и не скажешь, что он альфа. — Всё нормально, Сан-и. Не переживай.       — Может обратиться к врачу? Пусть он ещё раз осмотрит тебя.       — Ни к чему. Просто небольшой спазм.       Сан выдыхает и кивает. Чонхо делает вид, что не замечает, как Сан окутывает его своим запахом. Запах клубники тоже не присущий альфам, однако их Сан-и был именно таким альфой и Чонхо это нравится. Он не скажет вслух, но именно мягкость, нежность и доброта поражают сердце больше всего. Если бы Чонхо пришлось бы выбирать для себя только одного альфу, то выбрал такого же, как Сан. А так получается, что он уже у него есть. В его стае. В его семье.       — Чонхо-ни! — доносится за спиной громкий голос Уёна. И в следующее же мгновение тот запрыгивает Чонхо на спину, повисая на нём с объятьями.       Чонхо чувствует, как больную ногу из-за лишней тяжести почти что-то пробивает током, и он шипит, кусая губу. Уён и не слышит этого, не чувствует Чонхо и его настроение. А потому лезет с поцелуями. И Чонхо на рефлексах отталкивает его, вынуждая слезть с себя. Уён охает, пятится назад и не падает на спину только благодаря Сану, который успевает его подхватить. Чонхо разминает спину, трёт больное колено и поворачивается к Уёну лицом. А у того глаза на мокром месте. И сладких, душащий виноград, ворвавшийся снова в тренировочный зал, становится до мерзкого кислым.       — Тебе не нужны мои поцелуи? — всхлипывает Уён и прижимает руки к груди.       — Нет, Ву, они мне очень нужны. Но ты запрыгнул на меня, и колену стало больно. Тяжело принимать любовь, когда что-то болит.       Уён смотрит начала в глаза Чонхо, потом опускает взгляд на его колени, а потом снова поднимает голову. И на его лице отражается ужас. Он тут же подлетает к Чонхо, обнимая, почти царапая спину через футболку, и тычется носом в шею.       — Прости, прости, прости!       — Что случилось? — спрашивает Сонхва. Чонхо поднимает взгляд на вошедших Хонджуна и Сонхва, взмахивает руками и слегка обнимает Уёна.       — Я сделал ему больно, — хнычет Уён и нос его пытается сильнее зарыться в ворот потной футболки, которая по правде всё ещё пахнет стиральным порошком. Чонхо уже предвидит истерику насчёт отсутствия запаха. — Чонхо… Ты не пахнешь…       — Я бета, Ву, — выдыхает устало Чонхо. Каждый раз одно и то же.       — Тебе всё равно, да? Чонхо, почему?       — Милый, не накручивай себя, — Сонхва подбирается ближе, обнимает Уёна и почти оттаскивает от Чонхо. Его доминантный феромон перекрывает другие запахи. — Ву, он просто не может пахнуть, помнишь?       — Я читал, что беты тоже могут источать запах! Почему не наш Чонхо? Я так хочу…       — Я знаю. Он тоже это знает. Но ты обижаешь его своими словами. Не будь плохой омегой, хорошо?       Уён кивает и тянется к Чонхо вновь. Но на этот раз объятья мягче, как и поцелуй в губы. Чонхо пытается ему улыбнуться, гладит по влажным волосам и тихо-тихо говорит, что всё нормально, он не обижается. За столько-то лет стоило привыкнуть к возмущающемуся Уёну, который после течки почти что в ноги кланяется с извинениями. Но каждый раз разговор о запахе немного разрушает Чонхо и ничего сделать с этим он не может.       Тренировка продолжается, но Чонхо будто головой уже не здесь. Где-то в моменте, когда услышал о том, что является бетой. Врач отправил тогда на дополнительные анализы, всё кому-то звонил и в итоге, будто выбрав что-то меньшее из зол, поставил несчастную печать. Но Чонхо до сих пор иногда думает о том, что было, если бы врач ошибся. Что произошло, окажись он омегой? Или альфой? Каким был бы его запах? Был бы он привлекателен для своей стаи? Но будь это так, почему тогда к двадцати пяти запах никак не закрепился за ним? Почему не было ни течки, ни гона? Может он какая-то неправильная омега? Или гамма? Что вообще происходит с его организмом?       Но в тот же момент Чонхо пытается себя успокаивать. Они ведь каждый год проходят обследования и ничего подозрительно у него не выявлено. А значит он просто бета. Просто ребёнок, который прибился к стае. Которого им стало жаль. Тоска съедает его всё сильнее.       Особенно по вечерам, когда все собираются в гнезде, а он делает вид, что всё ещё живёт жизнь ледяной королевы и ему ничего не нужно. Он остаётся в квартире один и часами смотрит что-то невообразимо глупое, пытаясь не думать о том, как в гнезде тепло, как там пахнет его семьёй и как он скучает по ним вечерами.       — Чонхо? — Хонджун заходит со стуком. В его руках небольшая коробка с пиццей и большая кружка с чаем. — Вот, это для тебя. Ты не стал есть и я подумал, что ты можешь проголодаться.       Чонхо снимает наушники, убирает ноутбук и приподнимается. Хонджун тоже из тех, кто не станет показывать свои чувства просто так. Поэтому видеть его сейчас здесь, заботливого и немного стесняющегося очень приятно. Что-то тёплое искрит в душе и Чонхо чувствует, как горят щеки румянцем.       — Спасибо большое, хён, — улыбается он в ответ и протягивает руку, чтобы коснуться руки Хонджуна. А тот вдруг наклоняется и касается губами губ Чонхо.       Поцелуи в стае всегда уникальны. Сонхва неосознанно давит доминантностью, заставляя Чонхо скулить под собой будто щенок. Хонджун целует мягко, как сейчас, еле касаясь губами. Юнхо геперактивен в такие моменты и оближет всего Чонхо с ног до головы. Ёсан уступчив, иногда позволяет даже Чонхо вести. Сан обожает усаживать к себе на колени и тискать так, что ты потом весь пахнешь будто клубничный пирог. Минги мягок и уже Чонхо хочется мять его в своих руках, гладить, касаться. А Уён душит поцелуем, но Чонхо знает, что это будет самая приятная смерть.       — Не скучай, хорошо? — просит Хонджун, когда отстраняется. Чонхо рассеянно кивает. И когда видит, что его оставляют, то вдруг окликает капитана:       — Хонджун, подожди…       Тот разворачивается, смотрит внимательно, с лёгким вопросом. Чонхо мнется, облизывая губы. «Ну вот, давай, скажи, что тебе тоже хочется с ним» — умоляет голос внутри. Но Чонхо не может произнести этого вслух. А вдруг ему нельзя? А вдруг он и не нужен там… Нет, лучше уж одиночество.       — Поцелуй за меня Уёна.       Хонджун вдруг сам мнется, смотрит внимательно, будто вот что-то спросит, попросит Чонхо. Но в последний момент сдаётся, выдыхает шумно и кивает, желает хороших снов и уходит. В тишине Чонхо слышит, как выключается свет, как хлопает дверь и как он остаётся один.       Это угнетает. Чонхо сидит в темноте без движения так долго, что начинают болеть мышцы. Он поднимается, разминает плечи, уносит принесенную еду на кухню, понимая, что если что-то и съест, то потом это выйдет из него обратно. Его бросает в дрожь, его маленькая бета внутри всхлипывает, запирается в себе и Чонхо будто колотит изнутри. Он доходит обратно до своей комнаты, натягивает тёплые носки на ноги и достаёт из шкафа свою тайную коробку, о которой никто не знает. Точнее, он надеется, что никто не знает. А то он умрёт на месте от стыда.       Потому что тут вещи его стаи, которые он когда-то нагло украл, потому что ему было нужно. Тут и старые футболки Хонджуна и Уёна, которые он когда-то забрал из стирки, а они потом не могли понять, куда делись их вещи. Шарф Сонхва и бандана Минги. Кардиган Сана и наволочка с подушки Юнхо, которую Чонхо нагло спёр после совместного вечера. И, конечно же, водолазка Ёсана, которую тот искал недели две. Запахи давно перемешались, слились и Чонхо с трудом может понять от какой вещи чем пахнет. Но пахнет все ещё сильно, потому что хранятся вещи в плотной коробке со специальным пакетиком усилителя запаха.       У Чонхо горят щёки, когда он прижимает к лицу кардиган Сана и дышит его клубничным запахом, одновременно ощущая ещё и кислинку винограда Уёна, цветочный аромат Минги. А от шарфа Сонхва уже давно пахнет не только его горьким кофе, но и мятой Юнхо, цитрусом Ёсана. Футболка Хонджуна впитала и эти запахи тоже, подчеркнув крепкий-крепкий запах зелёного чая.       Чонхо дышит ими, разложи вещи на подушки и уткнувшись в вещи лицом. Внутри всё неприятно сжимается, и он стучит кулаком по груди, растирает, пытаясь унять ломающее чувство. Но боль душевная пронизывает тело, превращаюсь в физическую. Чонхо надломлено стонет, тянет на плечи одеяло, почти укрываясь с головой.       — Тебе комфортно здесь, Чонхо-ни? — спрашивает он сам у себя, пародируя голос Сана и его милый акцент. Жмурится с силой, пытается представить себя в окружении любимой семьи. В руках альфы.       — Может ещё одеяло принести, милый? — на этот раз перед глазами образ Сонхва. Заботливого, доброго, сильного. Чонхо кусает губу, обнимает сам себя под одеялом. Носом проезжается по вещам под головой.       — Может воды или чая? — Ёсан из его мыслей смотрит на него обеспокоенно, будто касается лба. Чонхо скулит, прячась под одеялом полностью.       — Пожалуйста, просто будьте со мной, — всхлипывает в тишине комнаты и квартиры Чонхо. Ему страшно вылезать из-под одеяла, потому что фантазия разрушится, рассыплется как карточный домик и сердце его разобьется вместе с ним.       Поэтому Чонхо так и засыпает, надеясь, что завтра ему станет легче.