Победителей не судят

Дорога, которая должна была стать свободой и спасением, тянется мучительно и бесконечно. Ни охота не помогает, ни пара попоек в деревенских тавернах. Даже красочные разговоры о девках на привалах не спасают ситуацию. Яну все время кажется, что все знают о его совершенно греховных мыслях, видят и чувствуют их. Только ждут момента, чтобы уличить его в непристойном богохульном вожделении. Ян старается от Индро держаться на расстоянии: желание хотя бы до пальцев его дотронуться просто оглушает. Что уж говорить о последствиях нелепых попыток Кузнечика быть дружелюбнее, иногда похлопывая панича по спине. Охохохооо, теперь Ян точно в аду будет гореть, и все то, что он себе успел нафантазировать, там с ним черти проделают. Птачек вздыхает тяжело и тычет в костер палкой с такой яростью, словно хочет заранее всех адских обитателей распугать. Искры взлетают, разбиваясь о закопченное дно котелка и гаснут, отскакивая в траву. Спутники его давно спят уже все, кроме дежурной двойки стражи, а Яну не до отдыха. Ему на исповедь нужно, может даже дважды. Епитимью наложить такую… попротивнее. Что-нибудь про сорочку из репья или запрет на вино. Девок запрещать никак нельзя, тут бы скорее наоборот надо. Есть такая епитимья, чтобы девками обложиться и возвращаться к верному мировоззрению? Ян раздражённо фыркает. Девки… девки это хорошо, да. У них кожа тонкая, нежная, пахнет мылом ароматным или притираниями душистыми. Руки мягкие, теплые с едва просвечивающими жилками. Шеи изящные, белые, с синеватыми тенями у ключиц. А грудь, оооо, женская грудь - это же поэму можно написать, про упругость, гладкость, прохладу, а можно просто лицом уткнуться и вдохнуть поглубже. Нет, нормально все с ним, от одних только мыслей и воспоминаний о прелестях мыльщиц Ян уже готов на подвиги. Теперь вот сидеть неудобно, ну что он за дурак иногда? Но это хорошо ведь, правда? Не то что он дурень! А верные реакции его. Значит проблема не в том, что Яну больше не нравятся женщины. Она в том, что ему хочется еще и мужчин. Ладно. Не так. Одного конкретного мужчину – Индро. Яну хочется плюнуть и поорать от души так, голову задрав к небу, повыть как раненый дикий зверь. Но он молчит. Когда это началось? Тогда в купальнях Сазавы? Когда они с Кузнечиком вломились к девкам, пьяные как батраки, раздевались в одной палатке и Ян раздавал поручения, а Индро все порывался чуть ли не одетым в бадью влезть? Птачек обсмеял его тогда, конечно, но когда разобравшийся с завязками гамбезона и шосс Индржих начал раздеваться – стало уже не так смешно. Ян образованный человек, он читал про греков, про римлян, про всякие их статуи. Но вовсе не ожидал с одной такой в купальне очутиться. Индро оказался словно из одного куска мрачного мрамора вытесан. В раздетом Кузнечике не было никакой щенячей мягкости, какая прослеживалась в одетом. Только суровая непреклонность и какая-то жесткость почти. Не мрамор, нет - закаленная сталь: Индржих словно был выкован в той же кузнице, в которой работал с отцом. В тот момент мучительный контраст между обнаженным и укутанным в мерзкие тряпки Индржихом совершенно разрушил Яну все представления о Кузнечике и даже пару шуточек сделал невозможными. Или это позже произошло? Когда они мылись в одной бадье, пихаясь ногами и препираясь между собой о том, кто тут лишний и почему? Когда глядя через клубы пара на то, как Клара шоркает мочалкой по плечам и груди Индро, Яну померещилось на секунду, что это он, пан Птачек, своими собственными руками чумазого мальчишку отмывает. Он тогда фыркнул сам на себя и зарекся пить медовуху, сидя в горячей воде. Но то, как румянились щеки Кузнечика, то ли от выпитого вина, то ли от почти кипятка в бадье – запомнил зачем-то. А может и вовсе: все тянется с того спасения в лагере половцев, с того обрушившего привычный мир понимания, что у Яна теперь есть человек, готовый ради него на все. Даже с риском для жизни. Кузнечик же тогда этих двоих мечом просто как палкой забил, ни парировать не умел, ни блоки ставить. Лупил тупой железякой как оглоблей по таким же тупым половецким головушкам. Ян раздражённо пинает затухающий костер и взвизгивает, когда выскочивший уголёк отпрыгивает ему прямо в ногу. Ну что за напасть! И не поспать, и не напиться, и шоссы любимые испорчены теперь. Не оруженосец, а божеское наказание. Всё беды из-за него! Никогда ни на кого до этого Ян не смотрел так и не желал всякого – безбожного! Нужно будет после Тросок до Кутна-горы что ли доехать. Зайти в собор, покаяться во всем. Покаяться и по возвращении в Ратае избавиться от докуки этой – приличных христиан превращающей во всякое. Отправить Индро вон, с Радцигом. Пусть замок свой восстанавливают, Скалицу строят и вообще… Да, это лучшее решение будет, нечего тут. Ну почему Индро не девка?! Ян швыряет обгоревшую палку на землю и в отчаянии оседает обратно на траву. Как все просто было бы! Он знает что делать с такими мыслями о женщинах – воплощать в жизнь. Ян представляет себе Индржиха дочкой кузнеца и смеется от нелепой картины. Девица из Кузнечика, даже в мыслях не получается, в лучшем случае воображение подкидывает картинку Индро в платье пани Стефании. Даже в панских фантазиях этот поганец грозит Птачеку кулаком и ворчит, что пан понапридумал всякого, а честным людям теперь страдать приходится. Или мог вот Индржих быть, например, не Радциговым бастардом, а тоже полноценным паничем, например Дивиша сыном. Они, может, даже с детства дружили бы и были как братья. А к братьям же не бывает таких странных чувств, что сейчас выгрызают Яну потроха. Да если и бывают, ему в любом случае проще было бы с Индро, как с равным общаться. Или не проще. Стал бы тот тогда с Яном так носиться: спасать да пьянствовать? Охотиться да по девкам ходить. Сидел бы себе Индро в пыльной библиотеке, чах над премудростью книжной или вовсе уехал бы науки постигать вон, в Прагу. Кузнечик до новых знаний жадный, как клещ цепкий, все сопровождение то о приемах каких спрашивает, то рецептами какими-то хвалится, то латынь постигать собирается. Или хуже того, в первый же день разругались бы они, как тогда в таверне, да только не на кулаках сошлись, а на мечах. И тут Ян пасует даже в мыслях. Признавать не хочется, но за эти жалкие месяцы Кузнечик превзошел панича на ристалище с любым оружием. Лук разве что не дается Индро никак, но Птачек уверен – дайте этому бесноватому оруженосцу пару лет и он превзойдёт его и в этом. Обидно. Но это уже не та яркая, злобная обида, что поначалу. Замешанная на недоуменной зависти. Нынешнее чувство какое-то зудящее, тупое, как боль в нагруженных мышцах. Индро хорош во всем, за что ни возьмётся, не потому, что его Господь в маковку поцеловал. А потому, что тренируется он до обмороков, спит прямо над книжкой, да не брезгует никаким источником знаний. Ян так не смог бы. Он до сих пор уверен, что учиться нужно только у достойных людей. У равных или более знатных. Ну в крайнем случае у священников. А хваткий Кузнечик учится у швали: у воров, шлюх, побирушек, браконьеров. Учится вскрывать замки, заговаривать раны, варить неведомые травы, ловушки ставить чуть ли не в воздухе. Ян вздыхает, поднимаясь и отряхивая налипшую траву. Что толку в бессмысленных размышлениях ходить вокруг до около? От Кузнечика, как от источника греховных мыслей надо избавляться. Как там вещал этот нудный святоша? Если твоя рука вводит тебя в соблазны – отруби и выбрось. Так он и сделает, да. Отвезёт письмо, остановит войну, вернется в Ратае и как только дядя передаст ему дела, так сразу Радцига с Кузнечиком и вышлет. Решено.