Внутри меня война

/август 20**/

      На фоне обшарпанных, исписанных граффити клубных стен она лишняя. Сидит на корточках, рядом — пустая бутылка из-под пива, а в тонких пальцах сотлевшая почти до самого фильтра сигарета.       «Хотя на несколько затяжек хватит», — думает Глеб, и просит докурить.       Когда серо-голубой взгляд взметается к нему, внутри ничего не ёкает. Сердце бьётся ровно. Ниточка пульса не потревожена — хоть прямо сейчас кардиограмму снимайте, она всё докажет. Только захотелось к щекам её прикоснуться кончиками пальцев, огрубевшими от гитарных струн.       Но вместо влаги её слёз в мужских пальцах сигарета. Крепкая. Девушки такие не курят обычно.       Первая затяжка горло выжигает, царапает. А Викторов привыкший: неторопливо отводит руку вниз и выдыхает, чуть приподняв подбородок, чтобы взгляд — прямиком к небу. Туда, где звёзды одна за другой загораются. Они, звёзды, предательницы. Глеб больше не загадывает желания при виде мёртвых космических тел.       Вторая затяжка. Глубокая. Медленная. Сигарета дотлевает до фильтра, испачканного нюдовой помадой, обжигает неосторожно внутреннюю сторону его указательного и среднего — и падает вниз. Окурок давит подошва тяжёлого ботинка. Им растирает по сухому асфальту их косвенный поцелуй.       А девушка по-прежнему у его ног: Глеб отросшие корни светлых волос видит, взглядом ниже спускается, профиль чужого лица рассматривает. И сдаётся.       — Со мной поедешь? — будто и не к ней обращается, в сторону смотрит.       Там ничего интересного. Только расходящиеся после концерта зрители. Они гудят потревоженным ульем. Кричат что-то. Вроде бы даже строки его песен сквозь этот гомон пробиваются. Но негромкое «Поеду», сказанное осипшим от слёз голосом, звучит громче всего. Сердце музыканта впервые сбивается с ритма.       В его глазах удивление. Глеб редко знакомится с кем-то по трезвой, чаще — на пьяную голову, потому что градус в крови погребает под мутью все комплексы и страхи. Отвергнут, и хуй с ними, подцепит другую. Мало разве их, падких на разовую связь, водится по барам и клубам? Пьяному и море по колено, уж Викторов-то знает. А трезвого пожирает неуверенность в себе, потому и прячет быстро это чувство за взмахом тёмных ресниц, в то время как в её взгляде — решимость. Отчаянная, губительная для них. Но оба поймут это потом, когда уже слишком поздно будет что-то менять.       Тонкие пальцы впервые оказываются в ладони Глеба. Он помогает встать и ведёт к парковке, в машине думая, что быть трезвым — отстойно. Без привычного ему опьянения всё блекнет. Глухая тоска сильнее кусает. Требует, чтобы заполнил то, что его убивает, чем-нибудь. Или кем-нибудь. А мысли, суки, как мошки в запертой стеклянной банке. Бьются о черепную коробку и, не найдя выход, жрут изнутри.       Заглушить их хочет, к кнопке тянется, а из колонок: «Я выхожу из дела, иначе я скоро ёбнусь. Я потерял интерес ко всем и ко всему…»       Уголок губ нервно приподнимается. «Как же ты, Юрок, прав», — думает Викторов и хочет переключить трек, но девица не позволяет. Сжимает осторожно татуированную кисть, слегка качнув головой:       — Оставь?       Он не возражает. Рука на руль. Педаль газа в пол, но самую малость. Не гашенный Глеб не гоняет. По трезвой он боится смерти — до панических атак, до желания напиться и больше не думать. Алкоголь его страхи стирает в ноль, храбрым делает, но только до отходняков. Под ними всё стёртое возвращается, будто в обратной перемотке да под усилением. И это состояние Глеб ненавидит больше, чем самого себя.       — Так не понравился концерт, что сбежала? — смотрит на неё, когда «глаз» светофора загорается красным.       — Наоборот, — выдерживает паузу, думая о чём-то своём. — Песни крутые, но грустные. На больное давят.       — Ну, хоть не мне одному они «голову делают», — его сухие губы улыбка кривит, а её — плавной линией гнёт. — Не фанатка?       Девушка отрицательно качает головой, заправляя прядь за ухо, скатывается по креслу ниже: ещё немного и коленями в бардачок его Hyundai Creta упрётся. По правую сторону от Глеба нечасто кто-то сидит. А если сидит, то он это не помнит потом. Трудно вспомнить, когда из сознания, как ножницами, коряво и косо вырезаны целые куски событий.       Но сегодня он будет помнить: щелчок замка, запертая дверь, звон металла — ключи, брошенные на тумбочку, едва не скатываются на пол. В серо-голубых глазах растерянность, но нет страха, и Викторов позволяет любопытству в себе поднять голову. Не гасит его. Чувствует, как этого становится мало.       — Выпьешь? — надеется расслабить.       — А ты? — снимает кожаную куртку, посмотрев через плечо.       — Я зашит.       — Тогда не буду, — снова качает головой.       — Нет? Ну окей.       Викторов не оборачивается. И к шагам за спиной не прислушивается, когда в зале подсветку включает вместо верхнего света — в люстре лампочка выкручена к чертям. Ему по душе красная светодиодная лента, змеёй вдоль всей комнаты по стенам протянувшаяся, которая не единожды в «приходах» по кругам ада его пускала своим цветом.       Глеб взглядом её находит, застывшую в дверном проёме; карими — чёрными в таком свете — глазами не то раздевает, не то изучает. Девушка не понимает этого, но понимает, чего оба хотят сейчас, и подходит ближе. Даже когда на чужие бёдра садится, чувствует, как Викторов смотрит внимательно.       Его руки на женской талии под широкой футболкой, её пальцы — по груди вниз, цепляясь за мелкие пуговицы чёрной рубашки.       — Тебя как зовут хотя бы?       Имя вслед за ней повторяет, словно распробовать его хочет, запомнить; но не может самому себе дать гарантий, что завтра оно вообще ему потребуется. Откидывается на спинку дивана, позволяя девушке смотреть в глаза в таком положении — сверху вниз, — пока нежную кожу загрубевшими пальцами ласкает. Думает, есть что-то возбуждающее в этом их желании исцелиться незнакомцами. Она тоже разбита, а Викторов эгоистично не признается, что искать в нём спасение — гиблое дело.       Он в душе такой же прохладный, как и его прикосновения, от которых девушка не отстраняется. А Глеб скользит ими на тонкую шею. По горлу обманчиво ласково кончиками пальцев ведёт, вглядываясь в лицо напротив и чувствуя чужие руки на своём торсе под уже расстёгнутой рубашкой: выше, выше, к плечам, и вниз — к пряжке ремня на джинсах.       Ладонью шею сзади обхватывает и тянет к себе, пачкаясь нюдовой помадой. Если бы знал, что запятнается не только окрашенным воском, наверное, подумал бы сто раз. Каждый её поцелуй незримо выжигает на сердце имя — то самое, которое не более чем из любопытства спрашивал. И не спасут убеждения о разовом сексе.       Каждый вздох и сорванный с губ стон повторятся ещё не единожды.