Внутри меня война

/март 2022/

      — Глеб, — прикасаясь к плечу музыканта, девушка пытается растормошить его, поднять на ноги с пола и увести хотя бы на балкон.       Вокруг люди — чужие, запертые в невидимых клетках кайфа от принятых алкоголя и веществ, сигарет с не табаком внутри; по ушам биты бьют. Резко. До неприятных ощущений. До свербящего желания выдернуть штекеры из усилителей для колонок, чтобы оглушающая тишина на несколько мгновений дезориентировала всех привыкших к громким звукам в этой квартире.       — Глеб, вставай! — сорвавшийся в крик голос остаётся без внимания, и только несколько ощутимых пощёчин вынуждают Викторова поднять голову. Рассеянный взгляд карих глаз встречается с серо-голубыми, в которых беспокойство соразмерно накатившему вдруг раздражению. — Ты принял? Глеб, ты принял что-то?       — Бля, не тряси, — слабо отбивается от чужих рук.       — Вставай, внизу такси ждёт.       Гуляющий в крови алкоголь не оставляет ни шанса на сопротивление. Пальцы хрупкой с виду девушки цепкие: всё-таки поднимает с пола и, переступая через пустые бутылки, направляет прямо к выходу из комнаты в коридор; пытается удержать от падения его и себя — Глеб едва стоит на ногах, увлекая следом. В коридоре куртки висят на вешалке, свалены кучей рядом на полу, но чёрного пальто Викторова среди них не оказывается.       — Ты так приехал?       В ответ слабо кивает кудрявой головой куда-то в сторону эпицентра вечеринки. И снова всё повторяется: она оказывается в толпе гашенных незнакомцев, выглядывая знакомое пальто, которое находит под целующейся парочкой. А когда возвращается к Глебу, тот уже «дымит». Выдыхает сизый сигаретный дым, поднимает на уровень глаз никотиновую палочку и вглядывается в тлеющий алый кончик. Что увидеть там хочет? Непонятно.       И выглядит таким безмятежным, что прямо до зубного скрежета раздражает: этот похуизм всегда выливается для неё в минуты — часы, дни — беспокойства. За него, за Глеба, мать его, Викторова, который в очередной раз «зависает» на чьей-то хате: гашенный в ноль алкоголем, сигаретами и запрещёнкой, под которыми сочиняет до колик под рёбрами болезненные тексты. Про чёртову любовь, про всё, о чём на трезвую голову никому не рассказал бы. А так можно, так, казалось бы, и не про него, а для поклонников — всю боль им, все переживания, крики истерзанной, изувеченной души. Чтобы себя в строках находили, чтобы на концертах до хрипа орали вместе с ним каждое слово.       — Хватит, — из пальцев забирает сигарету, тушит тут же о заполненную окурками пепельницу, занявшую место на тумбочке под зеркалом.       На нём красной помадой кто-то вывел размашисто «рок-н-ролл», за которое взглядом цепляется и Глеб. Уголок губ его дёргается в кривой ухмылке, прежде чем парень осипшим голосом тянет:       — Как в последний раз, я падаю на пол. Казалось, что сейчас я играю в рок-н-ролл, — и даже в таком состоянии у него получается попадать в ноты и почти идеально подражать собственному же звучанию в студийной записи. — Как в последний раз клянусь тебе в любви, пока ещё заглушено чувство моей вины.       — Перестань, — не позволяет обнять. Вместо этого протягивает пальто и бросает в глубокие карманы своей куртки телефон и портмоне Глеба, взгляд которого после отказа ощущается тяжестью, свалившейся на плечи. — Одевайся, Глеб.       — Опять морозишься.       — Нас ждут, — во взгляде усталость.       Будь музыкант «чист», ощутил бы укол совести: её выдернули посреди ночи после тяжёлой смены — почти двенадцати часов, проведённых на ногах. В памяти всплывает что-то из переписки: «Пиздец, Аньку с работы увезли в больницу. Сменщика нет. Придётся одной работать до самого закрытия». Но Глеб пьян, загнан собственными мыслями в угол, а потому мучающие его эмоции требуют нагрубить. Съязвить. Задеть. Сделать больно, чтобы серо-голубой взгляд стал влажным.       — Чё ты приехала, а? — парень, так и подходит к ней — с пальто, надетым всего на одну руку, с потемневшими глазами, радужка которых сливается в цвете со зрачками. — Чё ты вечно, блять, приезжаешь? Хочешь святой выглядеть? Перед Даней так стараешься? — смех, сиплый, на грани истеричного, не даёт опомниться, как снова бьёт словами наотмашь. — Зря. Он же тоже гашенный. Там, в зале. Не видела?       Жалких секунд не хватает, чтобы взять себя в руки, поэтому голос звучит напряжённо, как струна, которая вот-вот порвётся от неосторожного действия:       — Что ты несёшь? Глеб, поехали домой.       Но теперь он не позволяет прикоснуться. Отталкивает. Отшатывается сам, продолжая смеяться. Пьяно и так незнакомо. От этого страх ощутим физически — холодными мурашками по спине, дрожью в кончиках пальцев. Под рёбрами щемит болью. Слова и действия парня ранят. А там, где рана уже есть, срывают пластыри. Резко. Болезненно. Не дают рубцам затянуться. Вынуждают кровоточить.       — Думала, я такой еблан — вечно в неадеквате, а он чистенький? — вновь подаётся вперёд, едва устояв на ногах. Мужской одеколон почти не чувствуется под тяжёлым запахом алкоголя и табака. — А я, сука, не демо-версия! Нельзя трахаться со мной, а потом свалить к моему другу. И морозишься ещё, невинность из себя строишь…       Пощёчина не отрезвляет. Но заставляет замолчать. Жестокие слова больше не срываются с любимых губ. В карих глазах застывает удивление, в её — слёзы. Всё, как Викторов и хотел. Только почему-то не испытывает удовольствие от вида влажных дорожек на чужих щеках.       От ударов в грудь отшатывается снова, острыми лопатками впечатывается в стену — коридор оказывается неожиданно узким.       — Какой же ты мерзкий. После всего, что я для тебя делаю… Ты сволочь, Викторов! — перехватить её руки Глебу удаётся не сразу. Но всё-таки прижимает девушку к себе, свитером впитывая чужие слёзы. — Ненавижу тебя. Ты сам всё портишь. Сам! Мы поэтому не вместе — тебя, блять, коротит вечно. Нет у меня ничего с Баслиным, нет!       — Тш-ш, тише…       Казалось, чужая истерика заставляет протрезветь. Казалось, изнутри его колет стыдом и виной.       Однако взгляд по-прежнему мутный. Задерживает его в отражении грязного зеркала напротив, и тут же отводит в сторону, будто смотреть на себя нет сил. На неё смотрел бы. Красивая. Гаснущая рядом с ним, словно её сияние тускнеет под налётом чужих срывов, загулов и колючих фраз.       И чем сильнее блекнет этот внутренний свет, тем больше он её любит.       — Молчи со мной, забудь о том, что было. Я запомнил тебя голой, но не помню счастливой, — бормочет вполголоса.       И опять смеётся.       Оседает на пол. Запрокидывает голову и закрывает лицо руками. Хохочет, как могут либо безумцы, либо люди под кайфом.       И не видит, как искажается в бессилье чужое лицо, как нижняя губа дрожит от вновь подступающих слёз, которым девушка не даёт пролиться. Хватает его под руку и тянет вверх, а Глеб и не сопротивляется, позволяет вывести себя из квартиры прямо так: в не до конца надетом пальто, едва держащегося на ногах от принятого на грудь и приступа смеха. Не видит, как тихие слёзы катятся по девичьим щекам. Как стирает их — резко, зло.       Проклинает себя за слабость. За любовь эту токсичную. За то, что бросить окончательно не может.       Они вместе-то никогда не были: ни тогда, ни сейчас. Познакомились после концерта, последние песни которого она не дослушала. Выскочила на улицу, курила сигарету, вливая в себя дешёвое пиво, купленное в баре неподалёку. Слёзы по щекам катились от того, что чужие строки-выстрелы разворотили беспощадно душу — вывернули наизнанку, вытряхнули боль, спрятанную после недавнего расставания в дальний уголок. И не заметила, как концерт закончился, как рядом встал кто-то, окутав древесными нотками парфюма, и попросил сигарету. А через несколько секунд, бросив «бычок» прямо на асфальт и притоптав тяжёлой подошвой, предложил поехать с ним. Она не отказалась.       И увязла в этих недоотношениях: спонтанный секс, звонки посреди ночи от знакомых и друзей Глеба с просьбами вытащить его из очередных бара или квартиры, ссоры с ним, слёзы, прощение — и всё по кругу.       Викторов сложный. Сломленный. У него внутри не душа, а дыры навылет. Парень латает их алкоголем, никотином и веществами. Творчество своё к ним, как заплатки, примеряет. И всё без толку — сам разрушается и её за собой тянет. Не отпускает. Клянётся, что любит, но…       — Я люблю тебя безмерно, — произносит уже у самого такси. Между ними дверь машины, открытая ею для Глеба, а он улыбается, приблизившись к её лицу. — Лишь тогда, когда я пьян.       Водитель смотрит с неодобрением и опаской на парня, что не в себе, и с долей жалости — на девушку. Разжав пальцы, выпустив из них металл рамы над стеклом в верхней части, она садится рядом на заднее сидение, проклиная дурную привычку Викторова свои же строки в неадекватном состоянии вклинивать везде.       Будто намекает: его всё устраивает. Она рядом, а их сложные отношения вдохновляют, подкидывают темы для новых песен. Себя не спасает, и ей не позволит спастись. Появится на пороге, или случайным упоминанием в диалоге со знакомыми мелькнёт, или записью в новостной ленте — неважно.       — Давайте по тому же адресу, с которого меня забрали, — она выдыхает с усталостью и прикрывает глаза, когда машина трогается с места.       Голова прилегшего Глеба вскоре покоится на её коленях. Под девичьими пальцами кудрявые пряди, музыкант не против. Однако тонкую кисть обхватывает, притянув к своему лицу. Целует бледную кожу с голубыми прожилками вен под ней, обводит пальцем тату на внутренней стороне запястья.       На его запястье такой же рисунок — напоминание, что они всегда будут в жизни друг друга.