Внутри меня война

/октябрь 2021/

      Ночные звонки — это не о хорошем. Ночные звонки к тревоге, к плохим новостям. Ночные звонки — выстрелами в тонкую, хрупкую стену не из кирпича, нет, из гипсокартона, выстроенную между ними с таким трудом.       Несколько месяцев прошло уже. Казалось, вычеркнула его навсегда. Но всё равно будто рядом, будто никуда не исчезал, продолжая незримо присутствовать в её жизни. Давить и уничтожать. Рвать в клочья и терзать. Стоит закрыть глаза, и подсознание тут же включает, словно на проекторе, зависшую картинку: его мутный взгляд, руки с татуировками, потрескавшиеся или разбитые кем-то в пьяном угаре губы.       Сон — персональная камера пыток. Там они вместе. Там снова его прикосновения, и клятвы — не пить, не курить, не пропадать, не срываться и ещё множество фраз, начинающихся с «клянусь не…». И сон по-прежнему чуткий, тревожный. Стал таким после знакомства с ним. Когда независимо от стрелок на циферблате могли разбудить; когда тревога стала частой подругой, как для него — панические атаки.       И сейчас звонок выдирает из сна мгновенно и безжалостно. Привычное движение руки в сторону тумбочки. Зажатый в пальцах телефон.       Четыре буквы на дисплее, и сердце — куда-то вниз. Щемит болью так, что можно задохнуться от невозможности сделать вдох.       За спиной мужской сонный голос:       — Что там?       — Спи, — через плечо, даже не обернувшись.       Холодный пол колет ступни. Имя на экране колет душу.       — Я так тебя ненавижу, ты бы знала, — в динамике помехи и его голос. Он превратил бы пульс на записи кардиограммы в зигзаги. Острые углы их впиваются в едва затянувшиеся раны. — И себя ненавижу. А кого больше? Хуй поймёшь, блять… Херово без тебя, слышишь?       — Глеб, — выдох.       Чужие слова причиняют боль. Голос же, вопреки здравому смыслу, исцеляет. Не признавалась себе, но скучала. По этому хрипловатому, прокуренному голосу музыканта-алкоголика безумно скучала. Звонка ждала, или сообщения. А он — телефон — молчал. И нервы становились как натянутые канаты. С каждым днём всё сильнее напряжение росло, чтобы сейчас оборваться звенящей струной, ударить по ней, оставляя кровоточащие раны.       — Глеб, ты…       Но он прерывает.       — Прости, — то ли вздох, то ли всхлип. — Прости за измены, за ложь, за то, что я такой. Прости за все раны, что я отпечатал… Я богом клянусь, что желаю тебе только лучшего. Поэтому я ухожу…       На том конце провода глухой удар, звук автомобильного сигнала и больше ничего — сброшенный вызов бьёт по нервам. Испуганное «Глеб?» повисает в тишине квартиры. А сердце стучит, как и его когда-то: помнит, лежала на груди и слушала частое сердцебиение. Боялась тогда, что он не переживёт отходняки после длительного загула.       И сейчас боится.       Шагами вдоль комнаты: пять к окну, четыре до двери, и обратно. Дрожащими руками по дисплею, по списку контактов. Находит. Но вне зоны. Звонок, и ещё, и ещё. Равнодушный голос вещает о невозможности дозвониться контактам, а она в отчаяние, как в море с разбега по пирсу. До подкосившихся от волнения ног. Мобильный на пол, она — тоже.       От чужого прикосновения не отшатывается, только смотрит испуганно. И не его перед собой видит. Волос светлый, глаза голубые. Чистые такие, не подёрнутые дымкой кайфа, как родные карие. Губы шевелятся, говорит что-то, только она уже не слышит: телефонная трель — свайпает по зелёной трубке.       — С Глебом всё нормально.       Баслин вопросов не задаёт. Всё понимает. В том числе и причины звонков. Только их отношения не понимает. Осуждает. Но не вмешивается. Однажды попросил бежать от Викторова. А она, наоборот, в самое пекло.       — Сейчас домой его затащу.       — Хорошо, — взгляд к потолку, чтобы не плакать. И обеспокоенное лицо перед собой не видеть. — Хорошо…       — Приедешь?       Вопрос повисает в воздухе.       Она смотрит в глаза, что напротив, и понимает: не готова ради него отказаться от вечно пьяного Викторова, которому сердце отдала давно и навсегда.       Он тоже понимает, но надеется.       Огонёк в душе теплится, что несколько месяцев значат больше, чем может показаться; что от зависимости своей оторвётся, бросит, как плохую привычку, как то, что убивает медленно и мучительно. О её больной привязанности знает. И куда сам ввязался — тоже понимает. Потому и притворяется, что она не зовёт другого сквозь сон, что не видит, как её тонкие пальцы неосознанно татуировки на запястье с витиеватыми строками касаются.       Но одно слово:       — Приеду, — и выстроенный между ними мирок — вдребезги, как зеркало, которое о пол с высоты.       Баслин ничего больше не говорит, сбрасывает. И он не говорит. Лишь смотрит на неё, улыбается, старательно боль запечатывая за этим искривлением губ. А потом предлагает отвезти. Прямиком к нему. К тому, другому, который для себя не берёжет, и с другими быть не даёт.       Отказывается. Такси вызывает, пряча взгляд стыдливо. В очередной раз не смогла убежать. В объятия токсичных отношений рухнула, колени разбивая. Голос разума посылает к чёрту, когда уже в машине отсчитывает минуты нетерпеливо. Встречи с ним боится и желает одновременно. Рвёт противоречиями на части, но стоя на пороге чужой квартиры отступать поздно.       Дверь, не запертая Баслиным.       В коридоре кожаная куртка на полу рядом с черными «джорданами», белая подошва которых испачкана в крови. Глеб на днях в Telegram фото выставлял, новенькие купил, а уже изгваздал. Но переступает их, чтобы пройти дальше — по кровавым каплям на светлом ламинате.       — Сука, Даня, сказал же: нормально всё! — кричит гнусаво из ванной комнаты, когда она в коридоре задевает пустую бутылку.       Но замирает, встретившись взглядами в отражении зеркала. Прижимает полотенце, то ли кровь из носу им пытаясь остановить, то ли к расцветающему на скуле синяку приложить. Под рёбрами расцветают, как весенняя сирень, фиолетово-синие разводы ссадин — их не прячет ранее сброшенная на пол футболка. На плече, прямо над свежей тату, стёсанная кожа кровит. А пальцы белоснежную раковину алыми разводами пачкают, когда сильнее сжимает фаянс.       Не верит, что она здесь. Матерится вполголоса, взглянув на себя в зеркало:       — Допился, нахуй. Блять, сука! Опять в наркушку ложиться…       Пошатнувшись, на край ванны садится, продолжая к лицу прижимать полотенце с замотанным в него льдом. В дверной проход не смотрит. Боится таких вот галлюцинаций — реалистичных, особенно, если «приходит» она. Такие издёвки разума всегда самые жестокие. Исчезает потом, а Викторов пальцами хватает воздух. Остаётся один. Наедине с болью, с воспоминаниями о ней. И глушит пустоту самыми доступными средствами.       …к бутылке вина, что на раковине, тянется, и вздрагивает от прикосновения. Словно оголённым проводом по нервам бьёт. В радужке глаз прячется страх. Боится обмануться, довериться этим ёбаным фокусам сознания. Оно не впервые с ним зло шутит.       — Глеб, — из ослабевшей руки забирает алкоголь, сжимая узкое горлышко. — Хватит. Тебе уже хватит.       Звон битого стекла остаётся без внимания. Упавшее к осколкам полотенце тоже. Викторов вперёд дёргается, но — пьяный — на ногах не стоит. На кафель падает, синяки на коленях оставляет. А её сердце в страхе заходится: рядом осколки же, дурак. К нему броситься хочет, но застывает изваянием, потому что…       — Я помню всё от и до, твой ёбаный коридор, твой силуэт надо мной — внутри меня кровь и вино, — очевидно, строки очередной песни выдаёт.       И эта его привычка — родная, знакомая до слёз — спусковым крючком оказывается. Расстояние больше значения не имеет. Рядом с Глебом грани стираются. И ему всё дозволено. Каждый проступок готова простить. Не заметить. Лишь бы рядом быть — парфюм с древесными нотками вдыхать, прижимаясь в объятиях. Лишь бы чувствовать, как он огрубевшими пальцами прикасается к её лицу. Скользит к затылку, зарывается в состриженные до плеч волосы, заглядывая в серо-голубые глаза. В нём недоверие к самому себе, к своим ощущениям. Для Викторова она по-прежнему галлюцинация. Слишком правдоподобная. А потому отпускать её так боязно. Будто означает лишиться навсегда.       — Ненастоящая, — выдыхает, вспоминая, как упустил тогда, несколько месяцев назад. Хоть в опьянении был, но помнит: кричал, пугая девушку до застывшего во взгляде ужаса; квартиру разворотил так, что Серафим весь день помогал в порядок приводить её, заказывая новую мебель. — Ёбаные глюки меня в могилу сведут…       И смех его — отчаянный, надрывный — заглушается прикосновением пальцев к разбитым губам, в уголке стянутым тёмной корочкой. Все раны Викторова — её собственные. И пока они фантомно ноют на теле, в душе такой раздрай, что непонятно, кто из них сильнее безумен.       Глеб сжимает пальцами распущенные пряди, когда губы девушки накрывают его. Неторопливо. Едва касаясь. Опаляя неровным дыханием, которое делят на двоих. Всё ещё не верит, но даёт себе шанс — расслабляется постепенно, перестав ожидать удар от собственного сознания. Поцелуй с привкусом крови для них так же привычен, как и сопровождающая эти отношения боль. Тоже одна на двоих.       В лёгких воздуха хватать перестаёт, но не раньше, чем Викторов наконец верит: это действительно она. Не очередной «приход», вызванный скуренным пару часов назад «косяком». Правда она. Его безумие. Его помешательство.       И внутренние демоны отступают.