f(el)ixed

— Мой вопрос будет... Милый, когда ты купил мне кольцо? — А ты не мог выяснить это просто так? — Так неинтересно! Я хочу драмы и крови! — В том, что ты флиртуешь со своим женихом, ноль драмы и крови, Хёнджин. — Нет, подожди, ты не понял: мы должны наблюдать за ней, а не разводить её между собой. — На вашем месте я бы не был так уверен, что останусь с чистыми руками и без жертв. Минхо косится назад в сторону идущих рядом Феликса, Чонина и Сынмина, который хмуро зыркает в ответ на его многозначительный взгляд. Они ничего не говорят друг другу, и Минхо со вздохом быстро отворачивается — очевидно, очередной попытки разделить малышню не произойдёт, но это только пока. Сынмин это понимает — и теперь держится к Чонину как можно ближе. Феликс хотел бы сказать ему «расслабься, бро, никто его у тебя не забирает», но вообще-то это неправда. Забрать могли. Феликс не может не замечать, как медленно, верно и жестоко малышню доводят до ручки, не позволяя выбирать друг друга практически нигде: ни в пути, ни при разделении на группы, чтобы пойти в разные места, ни в ресторане, ни на фотографиях. А как только начинается сопротивление, в основном королевская чета дразнит их за то, что они совсем не любят своих хёнов и что они вообще-то живут в одной квартире и уже совсем скоро снова будут вместе двадцать пять на восемь без вычета рабочих часов. Сынмин и Чонин явно понимают, что происходит — и теперь все остальные, затаив дыхание, наблюдают и ждут, пока они либо расколются, либо нет. Кажется, никому не говорили напрямую, что будет происходить на этих выходных — Феликсу в какой-то момент Джин просто подмигнул и сказал, что у него есть идея и можно не беспокоиться. И когда он осознал, что это за идея, то подумал, что на месте малышей сошёл бы на пару с Чаном с ума — и теперь ему, честно говоря, тоже интересно, насколько далеко могут зайти старшие и продержатся ли Сынмин с Чонином до конца поездки. Это хорошие вопросы, потому что иногда Феликсу кажется, что ещё хоть раз их разделят — и Минни сначала убьет всех в радиусе пяти метров, а потом и себя, но пока его парень рядом, выдвижное лезвие метафорического ножа каждый раз убирается обратно. И теперь, когда Джин объявил что-то вроде дня правды, «мы слушаем, но не осуждаем» (со звездочкой, потому что иногда осуждение происходит), шат-аутов, хот-тейков, чистосердечных признаний и всё в таком духе, интерес в Феликсе возрос ещё больше: будет ли он использовать это как-то против Сынмина и Чонина или это всё действительно затевается, чтобы, по словам Хвана, разрешить все возможные недовольства внутри команды, выразить любовь или просто пораскрывать чужие секретики? Хотя… одно другому не мешает, верно? В любом случае, пока жертва не Феликс, он чувствует себя расслабленным и в безопасности. Особенно пока идёт рядом с малышней, которая, кажется, видит сейчас друга только в Ли, и болтающими Чаном и Джисоном позади них — им пришлось поделиться, потому что деревянный пляжный настил вмещает в себя не больше трех человек в ряд. Феликс бросает из-за плеча долгий взгляд на Чана и ждёт, пока тот его поймает, чтобы улыбнуться, быстро нагнать Ли и чмокнуть в макушку прямо на ходу. Он издаёт мурлыкающий звук и думает о том, как сильно хочет остановиться на пляже и спокойно постоять с обвитыми вокруг талии руками, глядя на воду. Может, даже молча, или с ленивыми бессмысленными перешептываниями, без никого, кроме них двоих. Феликс успокаивает себя тем, что они ещё успеют — а пока нужно вернуться в домик, поужинать и раскидать вещи по спальням. Да, они так празднуют помолвку королевской четы, но все понимают, что во многом это отдых для парочек, поэтому Феликс не чувствует себя виноватым, когда немного уходит в себя и свои фантазии о том, как проведет здесь время с Чаном, и перестает различать происходящее вокруг. Все сливается в один убаюкивающий фоновый шум: голоса, прибой, чайки и стук ботинок по дереву — в этом есть что-то домашнее, причём на обе родины Феликса. И Чана. О, а может быть… — Дайте нам с Минхо фотографа! Дайте фотографа, пожалуйста! Феликс вздрагивает от звенящего в ухе вскрика Джисона, подошедшего к нему со спины достаточно близко, чтобы оглушить при желании. Хан ойкает и извинительно гладит Феликса по плечу в коротком ожидании, когда кто-нибудь откликнется на просьбу. — Чан-хён! Займись делом! — раздаётся голос Джина впереди, и Феликсу приходится окончательно вернуться в командную суету. Он снова бросает взгляд назад и замечает округленные глаза Чана, по которым прекрасно читается «ну нихуя себе». Тем не менее, вслух он ничего не говорит: просто смиренно вздыхает и протискивается вперед, таща за собой радостного Джисона. По пути к ним присоединяется Минхо, и они втроём спускаются на песок, постепенно удаляясь от оставшихся на дорожке детей к линии прибоя. Естественно, приходится подождать на месте, и пока это происходит, к Феликсу вдруг подскакивает будто только и выжидавший нужного момента Хёнджин. Хотя… почему «будто»? Какое-то у Ликса нехорошее предчувствие на этот счёт, но не успевает он проникнуться им полностью, как Хван, не мешкая, стреляет ему самым беспардонным на свете вопросом прямо в лоб: — Феликс. Первый раз с Чаном. Что было? Феликс беспомощно хлопает глазами и косится на чёрную фигурку Чана на пляже с поднятыми руками. Очевидно, Джин решил спросить, пока он занят, но не то чтобы это осознание заставляет самого Феликса ускориться. Он молчит и мнётся, не очень понимая, что именно от него хотят услышать. Чанбин рядом тоже кажется довольно… заинтересованным, малышня же по-партизански молчит. — Вы же не просто целовались тогда, правда? Каждый большой мужик должен быть хорошо трахнут, Феликс, — он выставляет палец вперёд, не отводя взгляда от лезущих на лоб глаз напротив. — И не смотри на меня так. Я уже тоже большой мужик, так что… А вообще, Чонин-а, закрой-ка уши. — С чего это, хён? — Никакого секса. Тебе двенадцать. — Уж мы-то в отношениях трахаемся подольше всех вас, — ворчит Сынмин так, что это слышит только Феликс, и он прыскает от неожиданности. — Что-что ты там бормочешь, Сынмо? — контрастно громко спрашивает Чанбин, прищуриваясь. — Говорю, что хотел бы стереть все воспоминания о всех обсуждениях сексуальной жизни команды. — Всем стоять! Никому не переводить тему с Чана и Феликса! — Хёнджин верещит так, что отзвук доходит аж до Чана — тот оборачивается, и Хван, быстро спохватываясь, с неловкой широкой улыбкой показывает ему палец вверх. А как только он снова переключает внимание на Минхо и Джисона, Джин хватает Феликса за плечи и чуть ли не вытряхивает из него информацию. — Ликси. Скажи честно, спас его от судьбы вечного анального девственника? Феликс жмурится от ужаса и стыда, не зная, что ему делать: смеяться, зарыться в песок или звать на помощь. Но его, к сожалению, хватает только на едва сдерживаемый смех и даже вполне честный ответ: — В первый раз нет. Хёнджин ахает. Боже, Феликс так сильно его ненавидит. — Ну хотя бы паверботтомил? Моя вера в тебя необъятно огромна, Ли Феликс, я знаю, что ты из тех, кто обожает это делать. Феликс не откроет глаза, не-а. Он не хочет видеть честную реакцию Хёнджина, когда он помедлит ещё несколько секунд, скорчит лицо, будто сожрал целый лимон, и покивает головой. Ему стыдно перед Сынмином и Чонином, которые и так слышат их довольно часто, а сейчас ещё и вынуждены слушать, кто, как, кого, кому и куда. Но Джин же не отстанет, верно? Господи, стоило ли вообще ожидать от его дня правды настоящего благородства, а не чего-то подобного? Джин пихает его в плечо — кажется, одобрительно. — Да ты умница, Феликс, заебать до смерти — это самая правильная тактика поведения, когда получаешь себе бойфренда. Особенно если это- — Чан-хён! — вдруг прерывает его Сынмин своим криком во все свои лёгкие вокалиста. — А королевская чета издевается над Феликсом! Феликс распахивает глаза и видит просто библейскую картину: Хёнджина с лицом преданной жертвы, Чанбина, который даже не возражает, что он здесь не при чем, а просто трясётся от беззвучного смеха, уткнувшись своему жениху в плечо, Сынмина, который смотрит в сторону воды и истончает самодовольство ябеды, и спрятанного им от всего этого кошмара Чонина — его парень стоит у него за спиной и на тот момент, когда Феликс перестает жмуриться, убирает от его ушей ладони. То ли чтобы не звенело от крика, то ли чтобы не скукурузило до смерти от традиционного хёнджиновского кринжа — в любом случае Феликс считывает это как маленький жест большой любви. Другой маленький жест большой любви, но уже в свою сторону, Ли замечает в приближающейся к ним на приличной скорости фигуре Чана, несмотря на песок и путающуюся в ногах из-за ветра длинную чёрную юбку. Минхо и Джисон, чуть ли не прыгая по мягкой вязкой поверхности, держатся рядом и едва поспевают за ним. Им всем остаётся только ждать, пока Чан не залезет обратно на настил. Хёнджин если и раскаивается, то явно не от всего сердца, а поэтому даже не пытается спрятаться. Что ж, его выбор — хотя в бездействии есть своя логика, потому что Чан явно не собирается никому давать пизды. По крайней мере до тех пор, пока не выяснит, в чём дело. — Мы отошли буквально на пять минут. Что случилось? Феликс, не раздумывая, прыгает ему на шею и жалуется: — Они меня пытали-и! Чонин не напрыгивает, но падает на Чана с другого его бока. — Они обсуждали секс! Говоря, что мне двенадцать! — Чан-хён, я искренне считаю, что мы должны посадить этих двоих в подвал нашего дома, — поддерживает их Сынмин, складывая на груди руки и качая головой. Чан переводит взгляд на королевскую чету, вопросительно вскинув бровь. Чанбин выглядит как обычно в ситуациях, когда Джин проебался: спокойно признает его ответственность, но в любую секунду готов заткнуть кого угодно, кто перейдет черту — сейчас он всеми автоматически считывается как соучастник. Хёнджин же открывает рот, потом закрывает, примирительно вытягивает ладони вперёд и оправдывается: — Просто поинтересовался, всё ли у вас хорошо в личной жизни. — Он спросил про то, трахнул ли я тебя в первый раз, — тут же с потрохами выдает его Феликс, всё ещё прижимаясь к лёгкой куртке Чана и злобно зыркая на Хвана. — Ты поэтому нас отослал, да? Чтобы буквально в чужых трусах копаться? — канючит Джисон, как только запрыгивает на настил, и налетает уже на Хёнджина — тот едва удерживается на ногах, но их обоих ловит Чанбин. Минхо же забирается намного спокойнее, однако его слова такие же предательски беспардонные, даже с ноткой скуки в голосе: — Сонни, я же тебе сказал, что они трахались. Феликсу невозможно сопротивляться, — он переводит взгляд на замерших Чана, Феликса и Чонина и тоже останавливается, как будто что-то осознавая. — Извините. Я затолкаю всем песок в глотки, если вам неприятно. Себе тоже. Феликс почти одобрительно кивает — но вовремя останавливает себя, понимая, что это будет трактовано как согласие на песок в глотки, а не приятное чувство от того, что их — вау — спросили об этом. — Это смешно, — всё-таки сознаётся Феликс. — Но я бы оставил для более приватных разговоров, с согласия Чана и без невинных свидетелей, окей? Крис недолго думает — и в какой-то момент тоже смущённо соглашается, закатывая глаза. — Боже, ладно, там нет для вас ничего необычного и незнакомого. Я тоже за… эм, приватный порядок. Хёнджин радостно комментирует это как победу, и Феликс думает, что на самом деле подписался на что-то похуже: личный допрос с пристрастием. Блять, ну… потом разберётся по ходу дела — это не та проблема, которая горит прямо сейчас. — А, кстати, — Хёнджин щёлкает пальцами, и Феликс чувствует короткую групповую дрожь. — Минни, ты где? Мы соскучились уже, пойдём к нам вперед, поболтаем, — он подлетает к Сынмину, но тот молча и упрямо продолжает идти под руку с Чонином, сверля Хвана взглядом. Джин не сдаётся: всё так же мило улыбается ему и пытается взять его за свободную руку, не переставая причитать про хёнов и скучание. Но когда ему на помощь приходит Чанбин, сопротивление даёт серьёзную трещину, и Чонин всё же мирно отпускает своего парня вперёд, снимая возникшее напряжение. Феликс в затруднении. Ему кажется, что у него правильная тактика, чтобы продержаться до конца поездки: не вестись на провокации и не нервничать, потому что они добиваются именно взрыва. Но с другой стороны он может понять Сынмина: опять-таки, если учитывать то, что эта поездка во многом для парочек и какими чувствительными они становятся от практически вынужденного разделения… С третьей стороны он бы тоже хотел разрешить эту огромную недоговоренность, которая отделяет старших от младших на много-много лет, потому что всем наверняка станет легче, если факт отношений наконец-то прозвучит вслух. Только Феликс понятия не имеет, насколько далеко может зайти всё это представление и стоит ли того такой отчаянный план, поэтому… пока он просто старается следить за общей атмосферой и надеется, что все вещи, которые должны открыться, откроются как можно скорее, и они все вместе замечательно отдохнут, без лишнего напряжения и проблем. Когда команда снова ненадолго останавливается для фотографирования, Феликс берёт Чонина под руку, кладёт голову ему на плечо, ощущая, что тот тоже положил свою на его, и прикрывает глаза. Глубоко дышит солью, мокрым песком, прохладой и ветром. Чувствует себя счастливым от того, что они выбрались сюда все вместе — и одновременно с этим хочет домой, забраться в ласковые руки Чана и уделять друг другу внимание долгие-долгие часы. Всё будет в порядке. Феликс ещё никогда не был настолько уверен в окружающих его людях, чтобы не сомневаться в этом.

•••

Хёнджин позвонил им полтора месяца назад, рыдающий так сильно, что поначалу не мог выдавить из себя ни слова. Когда Феликс уже распаниковался, позвал Чана и начал на пару с ним выспрашивать, нужно ли приехать, тот всё же кое-как проговорил, что выходит замуж — а потом снова захлебнулся в слезах, вызвав у Чана долгий шумный выдох, а у Феликса — хохот облегчения. Они, не сговариваясь, упорно делали вид, что ни о чём не знали, но Хёнджин не переставал подозревать их в этом всё время, принимая загадочное молчание за согласие. Но других детей ему расколоть не удалось просто потому, что они действительно ничего не знали: Феликс никому не разболтал, так что примерно мог представить себе чужие честные реакции по телефону без какой-либо предварительной подготовки, состоявшие из криков, визгов, смеха и ругательств. Их всех собрали прямо в тот же день, вечером — Хёнджин не мог перестать периодически плакать и наотрез отказывался отлипать от своего жениха, но… Феликс клянётся, что никогда в жизни не видел настолько счастливого человек. Нет, людей — Чанбин не ревел в три ручья, однако светился ярче всех и успокаивал Джина каждые десять минут, не переставая улыбаться, целовать его и держать руку с кольцом. Феликсу и Чану самим в какой-то момент пришлось спрятаться друг в друга, переживая одни слёзы на двоих — даже не столько от радости, сколько от общей эмоциональной заряженности, потому что невозможно чувствовать столько любви, просто невозможно — но надолго уединиться им не дали, посчитав, что это хороший повод обняться всем. Так что футболку Феликсу намочил ещё и Джисон, Минхо пришлось зарыться в своего парня, чтобы никто ничего не увидел (все видели), малышня жаловалась, что их сдавили слишком сильно (но они гладили Хёнджина не меньше остальных, Феликс заметил), а потом Чанбин ещё и решил преподнести детям новый сюрприз. И вот они все здесь, в своём маленьком отпуске на побережье, в доме, который сдают родители Джина — уже чуть-чуть обосновались, съездили в город и только что прогулялись вдоль воды перед ужином. В прихожей происходит небольшая толкучка, и Чан с Феликсом соглашаются подождать, успевая за это время выпутаться из верхней одежды и несколько раз мягко переглянуться. Пусть никто их не осуждает за то, что они согласились только чтобы остаться последними и поцеловаться, согреваясь. Они присоединяются к остальным как раз в обсуждение организационных моментов: пока все по спальням с вещами, а через полчаса снова здесь внизу. Ну… как обсуждение — Хёнджин решает, что малышня так точно обойдется без общего обсуждения и обсуждать будет только он. — А вам отдельные. Спите как привыкли, крошки. Пятая просто уютная очаровашка практически под крышей на одного человека, так что… выбирайте, кому какая достанется. — Спасибо, но я не настолько брезгую, чтобы не лечь в одну кровать с человеком, с которым живу уже столько времени, — скептично язвит ему Сынмин, явно не намеренный воспринимать это распределение всерьёз. Феликс тоже думает, что спать раздельно их никто не сможет заставить. Сфотографироваться и посидеть в ресторане не рядом — ладно, но лечь вместе в своей отдельной спальне, да ещё и в такой обстановке — это абсолютно неприкосновенное право любой парочки. Хёнджин вскидывает бровь, продолжая настаивать: — Вы ещё не хотите отдохнуть друг от друга? — Не устали, спасибо, хён, — Чонин выдавливает милую вежливую улыбку, вслед за Сынмином как можно скорее хватая свои вещи из общей кучи, чтобы закончить этот разговор. — Мы идём сетом. Не разделяйте нас, иначе мы станем в сто раз более невыносимыми, чем вы. — А ну стоять! Я ещё с вами не закончил! Они взбегают по лестнице быстрее, чем Хёнджин успевает что-либо сделать — Сынмин с рюкзаком на спине не оборачивается, а Чонин со своим чемоданчиком даже успевает на мгновение остановиться и показать язык. — Сосаться пошли, — говорит Чанбин с видом эксперта, который всё понимает, и упирает руки в бока, когда глухой стук на лестнице затихает. — Точно, — соглашается Джин, случайно синхронизируясь с ним в позах, потому что Со стоит у него за спиной. — Ещё сделайте вид, что не будете заниматься тем же самым, — лениво смеётся над ними Минхо, тоже направляясь к лестнице с сумкой. — А вы? — Мы хотя бы не опоздаем ради этого, — поддерживает Джисон, пытаясь забрать у Минхо его сумку, но прекращает после первой же попытки, когда ловит пригвождающий скептичный взгляд. — Мы хотя бы разложим вещи нормально, а не кинем как попало, чтобы пососаться и не опоздать, — передразнивает их Хёнджин, но ему никто не отвечает, потому что Минхо внезапно забирает сумку у Джисона из-под носа — и убегает наверх под его возмущенное «эй!». Хан, бросаясь в погоню, исчезает из поля зрения в следующие же полсекунды. — Ладно, пойдём, — едва затихают и их торопливые шаги и смех (ровно после того, как послышался звук падения, вероятно, Сона — Феликс зажмурился в этот момент, но тут же расслабился, когда наверху раздался взрыв хохота), Чанбин берёт чемодан Джина и свою сумку, пока его жених радостно скачет за ним на лестницу налегке. Чан и Феликс ещё немного топчутся на месте: у обоих небольшие чемоданы (Крис настоял, что ему нужно хорошо выглядеть в эти выходные рядом со своим парнем), и они смотрят то на них, то друг на друга с немым желанием как-нибудь поухаживать друг за другом. Иногда они чуть ли не дерутся за это право — наверное, звучит смешно, но они оба уже привыкли к этому как к маленькой особенности своих отношений. Здесь работает правило кто попросит убедительнее и кто на этот раз будет больше склонен принять знак внимания, так что первым может сдаться кто угодно. Но сейчас… Феликс с сожалением понимает, что вопрос немного в другом: понесёт его чемодан Чан или он сам? — Помочь тебе? — свой Крис поднимает так легко, как будто внутри всего три футболки, а свой Феликс… ну, поднимает, но явно с трудом. — Я сильный котёнок, я справлюсь, — пыхтит он, затаскивая чемоданчик за ручку на лестницу. Какое-то время Чан, уже стоящий посередине пролёта, наблюдает за тем, как у Феликса буквально получается разве что поднимать чемодан на ступеньку-две и сразу ставить, и всё же решает мягко настоять на своей помощи: — Иногда сила котёнка заключается в том, чтобы дать немного более сильному котёнку помочь ему. Феликс снова ставит чемодан, и они с Чаном выжидающе смотрят друг на друга. Ли прекрасно понимает, что так действительно будет практичнее, ещё и Крис очень порадуется, просто… просто… Ладно. — Уговорил, — соглашается Феликс, выдыхая. — Держи чемодан, мудрый сильный котёнок. — Ес-с-с, давай, — о, ну конечно же Чан выглядит так, будто выиграл дорогой подарок, а не чемодан с вещами своего бойфренда. — Хочешь ещё на спину залезть, маленький котёнок? — Нет! Крис хохочет и поднимается дальше, успокаивая Феликса своей скоростью — второй чемодан как будто не сильно усложнил ему задачу. Им приходится подниматься аж на третий этаж, в последнюю незанятую спальню напротив спальни королевской четы, дверь в которую уже закрыта. Феликс и Чан тоже запираются в своей и немного осматриваются: комната небольшая, но очень милая. Несмотря на тёмный оттенок деревянной мебели, в ней много круглых форм, плавных линий и цветочных плетёных узоров, а по наполнению спальня кажется идеально выдерживающей баланс между обжитостью и свободным местом для вещей гостей. Феликс уже с порога обращает внимание на маленький декор из статуэток, свечей и искусственных растений, на гирлянды, свисающие с потолка и штор, очаровательные светильники на тумбочках, похожие на физалисы, мшистый ковёр, постельное бельё в мягких зелёных оттенках и развешенные рамки с рисунками растений, как из энциклопедий — но особенно Ликсу нравится окно на половину противоположной от двери стены, за которым прекрасно видно сумеречное чистое небо. Так красиво, что на мгновение закрадывается мысль остаться здесь и больше не спускаться вниз. — Спальня для принца фейри. — Для принцев, — уверенно поправляет Чана Феликс и чмокает его в щёку. И вроде как они должны разложить вещи и переодеться, вроде как должны двинуться хотя бы дальше порога, но… Вместо этого они снова застывают и смотрят друг на друга с дурацкими улыбками. Феликс понятия не имеет, есть ли у этого особое название, кроме конфетно-букетного периода — как будто слишком пренебрежительно для обозначения того, что Ликс чувствует, когда вот так просто смотрит на Криса. Это похоже на стеснительное, счастливое, немного неловкое и волнительное ожидание перед поцелуем, но они даже не всегда целуются. Иногда это… как знание. Удивление. Маленькое чудо. Вау. Я могу коснуться твоего лица. Даже если я не сделаю этого прямо сейчас, то я знаю, что могу. И могу ещё, ещё и ещё, потереться носами, чмокнуть, ущипнуть, погладить — хоть миллионы раз. Момент, который можно поймать в ладонь, как бабочку. Феликс чувствует их везде, внутри и снаружи, они светятся, щекочут, порхают, делают его легче, лечат, лечат, лечат — и никто не сможет ему доказать, что волшебства не существует. Вау. Ты выглядишь как любовь всей моей жизни. Но чаще они всё же не выдерживают и целуются, да — и Феликс, решив, что они могут потратить пару минут отведённого времени, почти врезается своим лицом в лицо Чана, накрывая его улыбку губами. Крис никогда не возражает: его руки первыми обхватывают Феликса и держат крепко-крепко, пока пальцы Ли осторожно ложатся ему на щёки. Но целует он несдержаннее, кусает, оттягивает, зализывает, потому что у Чана губы просто созданы для поцелуев, и не уделять им должного внимания — это настоящее преступление. А заставлять себя оторваться — это вынужденное нарушение, однако Крис по крайней мере всегда сглаживает этот угол и останавливает их в идеальный момент, когда голова кружится достаточно, но черта ещё не пересечена. Феликс, отодвигаясь, дышит через рот, без осознания смотрит Чану в глаза и какое-то время приходит в себя, борясь с закручивающимися в спираль горячими внутренностями. Боже, всё же до безумия приятно узнать, каково это — когда тебя целуют так хорошо, что ты ненадолго выпадаешь из реальности. — Ликс, маленький ненасытный гремлин, нам надо разобрать вещи, — шепчет Чан, смеясь, и по-джентельменски ждёт, пока Феликс, хоть и надувшись, отойдёт от него первым. Он переводит взгляд на свой чемоданчик и вздыхает. С того момента, как они приехали, на Феликса напало отпускное настроение: ничего не делать, просто получать от выходных сплошное удовольствие. Как много удовольствия может в теории принести Феликсу раскидывание вещей по шкафчикам, даже если там нехрен делать? Ну-у-у… Ладно, ладно, стоит признаться, что та лень, которая напала на Ликса, особенно сейчас, существует только в Библии в виде смертного греха. — Малыш, если ты будешь просто гипнотизировать чемодан, то он не разберёт сам себя, — Чан целует его в макушку, пока проходит мимо со своей стопкой, шелестя юбкой. Жалко, что он скорее всего переоденет её, а не спустится так на ужин. — Я пытаюсь его мысленно взорвать. — А, — пауза, Крис замирает. — Нет, подожди, не взрывай, там лежит мой любимый твой свитер. — Ладно, не буду, — согласно мурлычет Феликс с той интонацией, с которой обычно говорит «да, милый». Но просто стоять и смотреть он не перестаёт, а поэтому решает подойти к проблеме немного с другой стороны: — Крис, скажи честно, ты осудишь меня, если я разберу это всё как-нибудь попозже? Со стороны его любимой прокрастинации, да. Он поднимает взгляд с чемодана на Чана, хлопающего глазами. — Во-первых, нет, — Феликс знает, что это всегда правда, и использует скорее как маленькую шутку. — Во-вторых, эм… я могу раскидать, если тебя не будет бесить, что я разложил их по своему усмотрению. О-о, боже. Его герой. Его принц в чёрном на белом коне. Дай бог, чтобы его будущий муж. — Тебе несложно? — уточняет Феликс, смущённо отводя глаза и складывая руки в замок у бедер. Только бантика не хватает — и будет глупенькая кокетка, которая просит помощи для совершенно глупеньких дел. — Совсем нет, — просто бросает Чан и уже расстегивает чемодан Феликса. Он любит быть принцессой, а Крис любит, когда он принцесса; Чану тоже необходимо давать побыть принцессой, и Феликс тоже обожает это делать — такая вот у них гармония в отношениях, так что Ли, сейчас чувствуя себя нуждающимся в ухаживании, с чистой совестью и маленьким радостным «япи» плюхается спиной на плюшевое покрывало кровати. — Я положу и повешу всё рядом со своим, окей? — Хорошо-о, спасибо, Чанни. Феликс рассматривает гирлянды на потолке, болтая свисающими ногами. Краем зрения он видит ходящего туда-сюда Криса, который постепенно выпутывается из чёрного и серебристого — тонкого облегающего свитера, ремня, юбки, украшений — и становится немного более цветным, накидывая бордовую толстовку и серые спортивки. Феликс довольно (если не самодовольно) потягивается, чувствуя, что выиграл каждый приз гребаной настоящей лотереи, в том числе и самый главный — Чан по-своему хорош во всём. — Что тебе дать переодеться, солнце? Феликс задумчиво мычит — и снова немного капризничает со утрированной стыдливой осторожностью: — А твоё можно? — А зачем мы везли тогда два чемодана, а? — Ну пожа-алуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Футболка? — Давай. — Не замерзнешь? — Свою толстовку возьму. Или посижу у тебя на руках. Или выпью. Или- — Всё, понял, вопросов нет. Штаны… Твои, Ликси, как обычно. — Так уж и быть, штаны можно мои. Рядом с Феликсом тут же приземляются две вещи. Даже не садясь на кровати, он лениво разворачивает их и кое-как натягивает, извиваясь, как гусеница, и слыша, как Чан рядом тихо смеётся. Блин, ну а что, а какая разница, если результат достигнут? Крис даже забирает у него скомканные уличные джинсы и водолазку — тут Феликсу становится действительно чуть-чуть стыдно, потому что он снимал их очень небрежно, планируя хоть это повесить самостоятельно. Но Чан добавляет ещё, когда вдруг садится у Феликса в ногах и вдруг начинает раскатывать по стопе мягкий носок — тот аж взвизгивает от стыда и неожиданности, приподнимаясь на локтях, однако так ничего возмущенного из себя и не выдавливает. Выражение лица напротив его просто останавливает — можно ли вообще так мягко улыбаться и влюблённо, с благоговением смотреть, пока ты, блин, надеваешь своему парню дурацкие тёплые носки с рисунком лапок? Чан однажды убьёт Феликса всем этим, честное слово. — Ну всё, мы молодцы, — Крис чмокает его икру, прямо так, через ткань домашних штанов, и приподнимается, чтобы прилечь рядом на живот. — Я просто валялся и даже не светился, — Феликс фыркает, пытаясь попасть губами по губам Чана, которые целуют его лицо. — Неправда, ты всегда светишься. Это очень важная работа. Мы без Солнца не можем, — он всё же поддаётся, и Ликс довольно чмокает его в губы несколько раз, а потом чувствует, как от чужого шёпота сердце проваливается вниз. — И я без своего не могу. Феликс даже не успевает сказать, что тоже не может без луны — поскорее хочется поцеловать, чтобы каждая мысль о Чане передалась прямо так, через касание, жадность, нежность с капелькой отчаяния, пальцы в волосах, на талии, на бедре… Тук-тук-тук-тук. Они замирают. — Надеюсь, что вы в достаточно приличном виде, чтобы выйти из комнаты в ближайшую минуту. Ждём вас внизу. Чанбин, не дожидаясь ответа, судя по удаляющемуся звуку шагов уходит к лестнице. Чан с Феликсом хлопают глазами, глядя друг на друга, пока вдруг не понимают, что… — О, мы опоздали? Крис достаёт из кармана телефон и перепроверяет время, поджимая губы. — На десять минут. Они переглядываются ещё немного с лицами, на которых написано «очень жаль, очень жаль, простите, не понимаем, как так вышло, извините» — а потом, смеясь, чудом отлипают от кровати и поднимаются (для Феликса чудо зовут Крис Бан). (И нет, они вообще ни о чём не жалеют).

•••

Внизу их обоих ставят готовить — никто не мог подумать, что так произойдёт, но вот оно произошло. Удивительно. Однако как раз в тот момент, когда Феликс, вешая обратно маленькое полотенце, думает о том, какое тяжелое бремя иметь прямые руки и самого невероятного на свете парня, этот самый парень вдруг подхватывает его на руки и садит на одну из столешниц. Феликс издаёт какие-то пищащие возмущенные звуки и дёргается, но слишком слабо — скорее от непонимания, зачем Чан так сделал, чем от недовольства. Хотя он всё же догадывается за секунду до того, как Крис заговорит: заметил ленивое настроение Феликса, ну конечно. — Работа принцессы — сидеть и смотреть, как работают другие, — просто объясняет он, протискивается между ног Ликса и наклоняется, потираясь носом об его. Ли довольно жмурится, обнимая Криса за шею, но дальше ничего не успевает произойти. — Уберите австралийцев с кухни, они задрали сосаться! — Хо-я, не завидуй, иди тебя тоже поцелую! Феликс и Чан смотрят друг на друга округлыми глазами и отстраняются, смеясь— как раз в то время, когда за ними раздаётся характерный звук шагов Минхо. — Выбрал из двух зол, — объясняет он с закинутым на плечо полотенцем. — Либо сосущиеся вы, либо сосущийся со мной Джин. — Мы даже не сосёмся! Чан возражает, Минхо цокает, а Феликс на его обвинения лишь болтает ногами, мило улыбаясь. Честно? Он абсолютно очарован своим конфетно-букетно-сопливо-медовым периодом, и сейчас это самое точное выражение для описания последних нескольких минут. Вот бы так до ста лет было, эх. — Если бы я вам не крикнул, сосались бы. Чан вздыхает, сдаваясь ради сохранения мира на кухне — а они будут здесь втроём ближайшие пару часов. И Феликс прекрасно понимает, что ничего Минхо не выбирал: если готовка — значит, к нему, и это общее пожелание, включая самого Ли. — А Феликс так и останется? — Да, — уверенное утверждение, никаких сомнений, и Феликс, до этого съежившийся от смущения, снова улыбается. — Вопросы? Минхо смотрит на него, как бы спрашивая лично, и Ликс отводит глаза в сторону, покачивая коленкой. Он честно планирует немного посидеть, а потом помочь — просто посмотрит, как другие это делают, вдохновится и тоже присоединится. Феликс надеется на прощение за красивые глаза — и вообще-то… он его получает. Минхо лишь понятливо хмыкает и зовёт на помощь Джисона, который вместе с королевской четой занимается в гостиной выбором фильма для фона. Он откликается моментально — и стоит Феликсу моргнуть, как Хан уже выглядывает из-за стенки. Он с любопытством изучает Ли, быстро понимает, что всё в порядке, и улыбается ему тоже с пониманием, даже с нежностью. Отличная команда по спасению мира и детей от голодной смерти — Феликс, правда, опасается за безопасность Сынмина и Чонина, которые остаются наедине с королевской четой, но… что-то ему подсказывает, что их женихи будут хотя бы отчасти заняты друг другом, раз уж их великодушно решили не напрягать и не разделять. — Возьмите к себе Минни, он очень хочет! — Неправда! Или я плюну вам всем в тарелки! А. Или не будут. Интересно, что произойдёт раньше: Хёнджин насильно запрёт их в разных спальнях, пока они не признаются, или Сынмин прирежет всех ночью? Не метафорическим ножом. Феликс, естественно, против, но… в чём-то он мог бы его понять. — Ух ты, а мы это разве покупали? — Джисон достаёт из холодильника пару бутылок с каким-то дорогим алкоголем и на расстоянии показывает и кухне, и гостиной. Из-за спинки дивана показывается растрёпанная голова Хёнджина — ещё одна принцесса, которой чешут и массажируют голову, пока остальные работают. — Это нам родители оставили. — Ваши родители рады не меньше вас, я смотрю, — подмечает Минхо деловито, уже нарезая мясо и параллельно думая с Чаном, где какую посуду можно найти. — Больше, правда, Бин? Чанбина не видно, но слышно его смех — естественно, тоже из-за дивана, откуда на них смотрит Хёнджин. — Ну конечно, Джин до сих пор переписывается с моей мамой больше, чем я. — И я думаю, что это исключительно твоя проблема. — Ничего, мне твоего отца хватает. — О, а я думал, что он у тебя только выясняет, не обижаешь ли ты меня. — Нет, это мой до сих пор делает. А твой уже понял, что никогда и ни за что, поэтому просто спрашивает, как у меня дела. — У нас? — Нет, у меня. Хёнджин со сложным лицом делает паузу. Все остальные слушают их разговор вполуха — а вот Феликсу заняться нечем, и он не то чтобы жалуется. — Ладно, у нас с тобой равноценный обмен. — А можно что-нибудь открыть? — вкрадчиво спрашивает Джисон, ловя момент их молчания. — Сон, давай за ужином, — первым одёргивает его Минхо. — А как же наша- — Дома, — отрезает Ли, и Феликс улыбается себе под нос, кажется, понимая, о чём речь: Джисон как-то упоминал, что иногда они, пока готовят, пьют и медленно танцуют, особенно на выходных. — Да и вообще, может, это не на всех детей оставляли. Не наглей. — Что, Сонни, твой бойфренд тебе не разрешил глотнуть дорогого вина? — снова раздаётся голос Чанбина из-за дивана. — Хочешь поспорить, кто из нас больше послушная покорная омега? — Хан Джисон, ни одного слова, что ты только что сказал, нет в Библии. Помни об этом. — Всё равно мы все знаем, что это Чан, — скучающе вставляет Хёнджин. Минхо и Джисон бросают взгляд на Криса, смеясь с его бомбастик сайд айя, но в своё оправдание он так ничего и не говорит: только пишет на лице субтитр «ага, кто бы говорил» и спокойно возвращается к готовке вперемешку с маленькими нежными взаимодействиями с Феликсом. Чаще всего это короткие чмоки мимоходом или мазок кончиком носа по лицу — да, сладко до ужаса, они каждый раз при этом улыбаются друг другу, но Минхо Джисона тоже периодически целует в волосы, затылок или уши с аргументом «такой хорошенький, когда занят» — а они чем хуже? Феликс глубоко вздыхает, безумно обрадованный тем, что всё самое трудное как будто бы позади — и теперь он не спрашивает советов на чужой кухне, запутанный, отчаянный, желающий слишком многого, чтобы получить это так просто. Да, он снова на чужой кухне, рядом снова Чан, Джисон и Минхо, они снова готовят ужин на маленький командный праздник — похоже, знакомо, но в разы лучше. Никакой переворачивающей все внутренности борьбы ни внутри, ни снаружи — и счастье Феликса ощущается несколько иначе, чем то, которое у него появилось в процессе принятия в семью. Оно спокойное, постоянное, без сильных всплесков и потрясений, которые раньше, объединяясь вместе с такими же пожирающими изнутри чувствами, выбивали Феликса из равновесия. Да, то счастье давало поддержку и необходимую почву под ногами, но… он рад, что теперь оно перетекло в несколько иную форму. Именно в этот момент стабильности, тишины и ясности. Но это ещё и то, как выглядят их отношения с Чаном. В них остались старые привычки, которые очень полюбились Феликсу — и вместе с тем появилось то, чего не было раньше или по крайней мере не в таком объеме. Прозрачность — Чан не строит стены, даже если иногда очень хочется, Феликс не стесняется того, какой он есть и с какой горячностью может любить. Однозначность — я люблю тебя как своего парня, как Ли Феликса, и принимаю это целиком и полностью. Постоянство — никаких качелей из-за растерянности, страха и недопониманий. Смелость — сказать, попросить, признаться, извиниться, простить, сделать по-другому. Лучше. Ну и… вообще-то да, романтика, в конце концов. И Феликс получает от этого всё, чего только мог желать в отношениях. У него не то что не было партнёров лучше Чана — их идеальный мэтч стал заметен ещё сильнее, когда между ними исчезли выставленные препятствия. Его мир, его луна, его соулмейт, другая часть него самого, любовь каждой из его жизней, прошлых, настоящей и будущих — всё Крис Бан, и пусть иногда признания Феликса звучат как бред сумасшедшего романтика, это самые искренние вещи, которые он говорил и в которые верил когда-либо. Но что может быть лучше, когда твой возлюбленный такой же сумасшедший романтик и делит с тобой каждую подобную мысль, а? Для Феликса, честно говоря, ничего. И ничто ему не кажется более красивым, чем тот пазл, который получается из них самих. Залатанные трещины, в мире и на сердце. И всё же они целуются, когда ненадолго остаются одни — и этот поцелуй украдкой, со заговорщическими улыбками, такой спонтанный и дурацкий, Феликс всё ещё сидит на столешнице чужой кухни и уже чувствует, как с каждым касанием что-то восстанавливается, исправляется, чинится, налаживается — повсюду. Новое поглощающее ощущение куда больше похоже на погружение в нагретую солнцем воду, чем на пожар, и Феликс не тонет, нет, просто плывёт по течению, поддерживаемый и обнимаемый теплом чановых рук. Целовать его — всё равно что расслабленно, доверительно дрейфовать на волнах, гладить пальцем ладонь с парным кольцом — погружать стопу в мокрый шершавый песок, касаться лица — греться под мягким сухим полотенцем после купания, получать поцелуи в веснушки — запечатлевать на коже морские брызги, утыкаться в шею и дышать — наполнять лёгкие солёным влажным воздухом, и Феликс дома, дома, всегда дома, как бы далеко от него не уезжал. Пока они молча стоят, соприкасаясь лбами, Ликс уже думает предложить снова прогуляться по берегу после ужина, только уже вдвоём, как из гостиной раздаётся встревоженный голос Джина, видимо, пытающегося докричаться до них с Чаном: — Мы потеряли детей! Слышите? Детей потеряли! О, блять. Ещё этого не хватало. Крис, судя по лицу, разделяет его мысль и отстраняется очень нехотя, тоже спрашивая на повышенных тонах: — Что значит потеряли? Как вы, нахрен, умудрились, они же были в гостиной, разве нет? — Мы думали, что они ушли к вам! Феликс и Чан переглядываются с тихим вздохом: понятное дело, что к ним на кухню больше никто не приходил, а малышня и подавно. — А позвонить? Написать? — Не звонили ещё. Думаешь, надо? Феликсу, который окончательно приходит в себя, требуется всего несколько секунд для двух выводов: во-первых, они ушли специально и, естественно, никому не ответят. А во-вторых, что-то ему подсказывает, что это связано с попытками их разделить — и стоит только Феликсу подумать об этом, как он, уже сползая со столешницы, вызывается первее всех: — Я поищу! Я поищу! — Мы тоже можем с тобой, — предлагает Чанбин, прослеживающий глазами путь Феликса от кухни до лестницы. Он мотает головой и напоследок скомканно бросает, ничего толком не объясняя: — Я быстро, спасибо, но не помогайте! — Феликс! Феликс, блин! Постой! Голоса стихают по мере того, как он поднимается всё выше и выше, но краем уха он слышит что-то про «оставьте» — и успокаивается. Кажется, за ним всё-таки не пойдут. Проверить спальни кажется Феликсу самым очевидным решением: куда здесь ещё пойти, чтобы спокойно остаться со своим парнем наедине? Он пока не знает точно, что именно хочет сделать или сказать им, но чувствует, что лучше Сынмина и Чонина найдёт он, раз у них втроём немного более… особенная связь, что ли. Хотя бы из-за секрета — и с Феликсом они даже в этой поездке как будто чувствуют себя расслабленнее, чем с остальными. Он единственный не ловит на себе их настороженные или даже враждебные взгляды, и Ли очень приятно, конечно, но в то же время немного… странно. Ведь это он лично разболтал об их отношениях практически всем. Да, в моменте у него были доводы, почему он может это сделать, однако они так и остались во многом основанными на его догадках. Сынмин и Чонин ничего не сказали по этому поводу — и то ли стоит уже поговорить с ними об этом, то ли оставить и не мешать, если они, эм, решили провести время только вдвоём. Как бы то ни было, Феликс решает как обычно сориентироваться по ситуации, когда найдёт их. А пока они не находятся: ни в их спальне, куда он сначала стучится, потом зовёт по именам и в конце концов заходит, обнаруживая лишь тёмную тихую пустоту; ни в ванных комнатах, ни в чужих спальнях, в которые он заглядывает исключительно на всякий случай, ни в пятой, почти запрятанной одиночной спальне, так и оставшейся никем не занятой. Сдаётся Феликсу, что либо он упустил их внизу, либо они вышли из дома. Потому что на спальных этажах явно пусто. Окей, он проверит на улице — если не найдёт поблизости, то просто напишет или позвонит, чтобы ему хотя бы сказали, что всё в порядке. Может, Феликсу они и ответили бы. С таким планом в голове он сбегает вниз по лестнице и, снова никому ничего толком не говоря, накидывает на себя пальто, прямо так, поверх крисовой футболки, и наспех засовывает ноги в ботинки под недовольный шум с кухни. В этот момент в прихожую молча заглядывает Чан, немного обеспокоенный, но заметно доверяющий Феликсу. Просто хочет знать, что у него всё под контролем — и Ли это легко считывает по лицу и позе. — Я быстро, не волнуйтесь, — бросает Феликс торопливо, но с искренним намерением убедить Криса в своих словах. — Забирай их домой, — вдруг говорит он с мягкой усмешкой, видимо, уже тоже подумав о том, что Сынмин и Чонин могут быть снаружи. — Пусть не мёрзнут там. Феликс кивает ему, выскакивает из домика и сразу замедляется, когда подходит к застеклённой террасе. Ещё одно идеальное место, чтобы заныкаться со своим бойфрендом — только уже на улице. Ему приходится красться и всё время менять угол зрения, чтобы увидеть и не быть увиденным, если такое вообще возможно с малышнёй. Но Феликс старается — и у него получается спрятаться снаружи террасы, за одной из панелей, наполовину кирпичной, и присмотреться. Свет из окон гостиной падает на столик, а вот большое подвесное плетёное кресло за ним остаётся в полутьме. Но в ней возможно разглядеть свернувшегося в клубочек и накрытого курткой Чонина, который лежит на Сынмине. Одна его нога свешивается вниз, а лицо зарыто в рыжие волосы — всего остального Феликс не видит из-за импровизированного покрывала, но примерно представляет, как они там сплетаются и обнимаются. Однажды Феликс перестанет каждый раз оказываться на месте преступления, но явно не сегодня. Боже. Ну и что с ними сделать? Попытаться позвать обратно? Молча оставить так? Переговорить и оставить? Пока Феликс думает, в кресле ничего не меняется, никто не двигается даже чуть-чуть. Они ещё и задремали здесь, походу — блин, тогда плюс аргумент позвать их домой, иначе замёрз- — Ликси, вот это ты следопыт. Феликсу очень предусмотрительно прикрывают рот шапкой, надетой на руку, иначе он бы завизжал во весь голос. Он переводит недовольный испуганный взгляд на улыбающегося Чанбина. К сердечному приступу добавляется удивление, и из-за этого Феликс может разве что продолжать молча смотреть в недоумении. Одна мысль перекрывает другую, как бесконечно множащиеся вкладки на компьютере: зачем Чанбин пришёл, он же сейчас увидит их, хотя всё и так знает, но впервые увидит сам, а там понятно что совсем не дружеские каддлы, блять, а у него же какие-то очень личные счёты, что он сделает, что он сделает, что он сделает. Что. Он. Сделает. — Какие хорошие, — умилительно бормочет Чанбин, пока сам достаёт из кармана телефон. — Ну просто лапочки. Феликс настороженно останавливает его руку. — Думаешь, стоит..? — Хватит с нас уже этой хрени, — отвечает Чанбин тихо и просто, но там слышно и злость, и усталость, которых хватает Ли, чтобы снова застыть прямо по центру этой ситуации. — Вам всем ещё повезло, что Джин сдержал меня от того, чтобы надрать им задницы сразу, как только я узнал. Феликс всё ещё не убирает руку с чувством, что может повлиять на происходящее. Он достаточно стоял в стороне — а теперь появился серьёзный шанс задать ей другой вектор, потому что он абсолютно не уверен в том, что это правильное решение, каким бы способом Чанбин ни планировал использовать эту фотографию. Феликс всё же не хочет давать ему поступать опрометчиво — это… ощущается немного странно, наверное, сам он ещё никогда не попадался под горячую руку хёна и не взаимодействовал с ним на эмоциях напрямую, поэтому процентов на девяносто пять ассоциирует его со спокойствием, стрессоустойчивостью и рациональностью. Но эти оставшиеся пять процентов… именно тогда Феликс вспоминает, что Чанбин злится и обижается страшнее всех остальных старших и что не имеет абсолютно никакого желания испытывать это на себе, иначе он неиронично убьёт себя. Однако сейчас Феликса поддерживает три вещи: во-первых, это не момент самого взрыва, а если он и был, то скорее всего ещё в тот момент, когда Хёнджин разболтал ему новость. Во-вторых… нет, всё же мягкое сердце Ликса указывает ему на сторону младших. Они не заслуживают испорченного отдыха и ссор несмотря ни на что. Никто из них не заслуживает. Феликс пытается понять всё, обе стороны, но… будет ли такая месть стоить того в конечном счёте? Он чувствует себя немного виноватым за то, что сам хотел какой-то маленькой мести и активно поддерживал это поначалу, однако с другой стороны, он хотел действительно что-нибудь безобидное, а не… а не вот это. Бережность к чувствам друг друга. Вот его приоритет. А в том, что делают старшие, постоянно разделяя Сынмина и Чонина, пытаясь вывести их на эмоции, нет никакой бережности. Только попытка получить кратковременное удовлетворение от наказания, которое вряд ли обернётся чем-то хорошим или хотя бы нейтральным. Небрежность за мнимую небрежность по отношению к старшим — вот что это такое. В конце концов, Феликса поддерживает то, что, Чанбин сам не вырывает руку из-под его. Тоже колеблется. Конфликт — между тем, чтобы повести себя по-взрослому и тем, чтобы оставаться в ментальном состоянии не лучше семилетки. Феликс бы не сказал такого Чанбину в лицо — хотя, возможно, он бы оценил его честность — но сейчас это именно так и выглядит. — Мне казалось, что тебе весело, — говорит Феликс с осторожностью. — Это перестает быть веселым после… не знаю, года? Если бы это был год, то мне, наверное, ещё было бы смешно, а так… Это не какой-то злодейский план, Феликс, я просто хочу, чтобы этот цирк уже прекратился. И если они его не хотят прекращать, то это сделаем мы. Феликс выдерживает паузу. Не решается надавить: просто хочет звучать уверенно и вызвать сомнение, ещё немного на пробу раскачивая лодку. — И много вы получите удовольствия от того, что выведете их на явно не позитивные эмоции? — Может, хотя бы так они наконец поговорят с нами? Я был бы очень доволен разговором, Ликс. Вскрытой правдой и разговором. — Разговором, а не ссорой, хён. Несмотря на «хёна», Феликс чувствует сокращение дистанции между ними — из-за откровенности. В конце концов, они все люди, и какая разница, кто старше, а кто младше, когда возник какой-то эмоциональный бардак, верно? — Клин клином. Игра по их правилам и всё такое. Может, они даже оценили нашу садистскую изобретательность. Феликс вздыхает почти что с облегчением, когда замечает задумчиво бегающие глаза Чанбина, который разговаривает с Ли как с другой частью самого себя — это так искренне и по-человечному, как у сомневающегося Минхо или переживающего Чана, что Феликс снова думает о том, как сильно ценит моменты, когда старшие, оставив своё «старшинство» в стороне, позволяют ему покопаться в своих головах. Особенно Чанбин, воплощение эмоциональной стабильности в их команде — кажется, с ним это вообще происходит в первый раз. — Конфликт рационального взрослого и обиженного ребёнка? Чанбин тоже вздыхает, подпирая щёку рукой и смешно надувая губы. Порядок. Всё в порядке. Феликс пока справляется. — Да. Честно говоря, да. Я не знаю, можно ли не навредить им и вывести на диалог, но при этом получить свою маленькую сладенькую месть? — Тебе честно? — Честнее некуда, Феликс. Он невольно косится в сторону неподвижных младших и мягко говорит: — Оно того не стоит. — А пять лет того стоили, чтобы скрываться? — выпаливает Чанбин и сразу берёт себя в руки, как будто извиняясь за вырывающегося из него демона семилетки: — Прости, я просто почему-то… правда немного сложно это переживаю. Или много. Когда они не говорят, вокруг так тихо — одно ровное дыхание и шум прибоя вдали. Сумерки всё сгущаются и сгущаются, как будто пытаясь утопить Чанбина и Феликса в себе, становится прохладнее, из-за чего у одного уже появляется лёгкий, едва заметный румянец на щеках, а у второго мерзнут уши и нос. Так приятно, что они отдыхают, что скоро вернутся в тёплый светлый дом и сядут вместе за стол — в Феликсе, хотя он и сосредоточен на другом, не может не отозваться очаровательность момента: если не в мыслях, то хотя бы на уровне подсознания и тела. — Стоили или не стоили, всё равно мы узнали только сейчас, и с этим уже ничего не поделаешь. Ты же сам это понимаешь, верно? Никто из вас не получит долгосрочного удовлетворения от этого. Я уверен, что оно пройдёт как только вы поймёте, что сделали только хуже, и наверняка ситуация, в которой вы повели себя как взрослые и как хорошие друзья, порадует вас в перспективе в разы больше, — Феликс молчит, и тишина между ними ощущается почти как объятие. — Я понимаю, хён, я тоже хотел бы, чтобы это уже перестало быть секретом — мне кажется, что и они сами хотят — но… не полунасильственным методом. Не знаю, что предложить точно, но разумный диалог всегда звучит как хорошая идея. Я мог бы попробовать, если хочешь. Вот. Феликс предложил это — и уже начинает морально готовить себя к тому, что сейчас зайдёт к Сынмину и Чонину, чтобы предложить поговорить наедине, но у Чанбина планы оказываются несколько другими: — Дело не только в признании, просто хочется… чтобы мы как-то больше уделили этому внимание, что ли. Я бы высказался, честно. Надеюсь, что они тоже. Наверняка кто-нибудь ещё захочет откровенного разговора, тот же Минхо, например, — он задерживает взгляд на тёмном плотном комочке из двух тел на кресле, не способный скрыть в нём свою непомерную любовь, какими бы тяжеловесными сейчас ни были его чувства к младшим. — Я… не знаю, может, попробовать что-нибудь за ужином? Кажется, есть десятки вещей, которые могут пойти не так, но… если у всех будут искренние намерения — а они должны передать всем остальным то, о чём говорили сейчас, хотя сдаётся Феликсу, что большая часть скорее просто выдохнет и согласится — то любая попытка окажется всяко лучше, чем играть в подлянку и рисковать испорченными выходными, верно? — Уже лучше, — озвучивает Феликс вслух, кивая. — Согласен. Ещё немного тёплого задумчивого молчания, растворяющегося посреди тихого шума улицы. Здорово. Правда здорово. — Спасибо за остуженную голову и что не стал ронять на неё кирпич. Феликс резко округляет глаза и шепчет с возмущением: — Я бы в жизни не стал! В стиле Чанбина было бы хохотнуть сейчас, но вместо этого он лишь нежно улыбается. — Я знаю. Поэтому я тебя люблю. Хотя можно ли сказать про эту улыбку «лишь», когда у Феликса от неё согревается изнутри всё тело, доставая аж до щёк? — Я тебя тоже, хён, — смущённо отвечает он и снова переводит взгляд на спящую малышню, кивая на них подбородком. — Может, всё же забрать их домой? Замёрзнут же. — Справедливо. А то уже выглядят как окоченевшие трупики. Давай тогда я пойду в дом первым, а ты их разбудишь. Феликс кивает, не спрашивая, почему так. Ровно по той же причине, по которой он ушёл искать Сынмина и Чонина один — и все согласились на это, не бегая за ним следом. Разве что Чанбин не удержался, но как будто это оказалось даже к лучшему. Как только звуки открывающейся и закрывающейся входной двери окончательно стихают, Феликс поднимает руку и осторожно стучит по стеклянной панели террасы, дожидаясь, пока малыши не дёрнут головами, чтобы войти к ним.

•••

Дома Феликс даже успевает немного помочь на кухне. Отправив Сынмина и Чонина накрывать на стол, он шёпотом выясняет у Чанбина, как дела, и тот говорит, что все согласны — и даже Хёнджин сопротивлялся от силы три реплики. На другой ответ Феликс и не рассчитывал, но всё равно после этого выдохнул с большим облегчением — теперь успевшее накопиться напряжение должно постепенно спадать, когда малышня поймёт, что нападки прекратились. Но пока они садятся рядом друг с другом очень настороженно, как будто даже удивлённые, что никто не пытается растащить их по разным краям стола. — Я отвернулся на три секунды, прекратите воровать еду! Я ещё ничего не сфоткал! Чонин, блин. — Ну фто, мне её выплюнуфть или фто? — Нет, просто жуй быстрее, чтобы я вас нащёлкал и тоже до отказа набил себе рот. Младшие соображают быстро: раз предлагают совместную фотографию, то нужно сделать хорошую. Они одновременно наклоняются набок и прижимаются друг к другу головами, улыбаясь и показывая сердечко из рук. После удовлетворительного кивка Хёнджина их лица становятся ещё более озадаченными. Ждут подлянку — а её не будет. Стол здесь вмещает в себя немного больше восьмерых человек, но даже так занятыми остаются всего семь стульев, потому что Феликс так часто кидает на Криса застенчивые многозначительные взгляды, что тот не может их игнорировать и в конце концов пригласительно хлопает по бедру. Кажется, его не особо волнует, насколько им будет удобно так есть: Феликс хочет — Феликс получит, и ерзает он у Чана на коленках самый довольный и влюблённый. Наверняка таким он и попадает на камеру телефона Хёнджина, который сразу после садится по левую руку от них с Крисом, но какое-то время ещё крутится в поисках жертв для запечетлевания. — Мне нравится, что этот стол выглядит как стол большой семьи, которая каждый раз берется за руки и молится перед едой, — Чанбин, естественно, садится рядом со своим женихом. — Вы выгоните меня, если вместо Бога я поблагодарю Минхо? — место на той же стороне занимает Джисон. — Если да, то я буду рассматривать это как личное оскорбление, — Минхо располагаются в противоположной главе стола, но Хан пододвигается к нему так близко, что оказывается где-то в промежуточном положении, почти на углу. — Если выгонят, то ты будешь распят исключительно за правду, — говорит Чанбин, вставая из-за стола, чтобы украсть у сидящего напротив Сынмина кусочек мяса на пробу (и из вредности) и открыть вино. Феликс тоже начинает понемногу шевелиться, наполняя их с Чаном тарелки. — Хён, вот это ты мечта, а не мужик, конечно. На это Джисон выглядит более гордым, чем Минхо. — Вас ждать следующими или как? — интересуется у них Хёнджин, подхватывая невысказанную мысль Чанбина. — Сколько можно всего лишь притворяться, что вы замужем? Минхо закатывает глаза, но Феликс замечает, как его щёки едва заметно трогает краска. — Джин, ты не лучше моей матери. Джисон округляет глаза, поворачиваясь к своему парню. — Твоя мама спрашивает, когда мы поженимся? — Ты удивлён? Ты же знаешь, какой ты для неё чудесный очаровательный мальчик, белочка-бусинка, какие хорошие щёчки, так бы и щипнула, — передразнивает свою маму Минхо, тиская Джисона за щёку. Феликса это улыбает особенно сильно, потому что семья Чана совсем недавно сказала про него практически то же самое — какой он хорошенький, милый, похожий на модель и ангела, ещё и австралиец с корейскими корнями, ещё и тот самый сосед и сокомандник, ещё и такой же трудолюбивый творческий мальчик и всё такое. Засмущали до сумасшествия и очень упорно звали приехать домой — Феликс тогда после созвона ещё полчаса пялился в потолок с дурацкой счастливой улыбкой, вспоминая и о том, что Чан — Ликси, вот это ты жениха себе откопал — его семье понравился ровно по тем же причинам. — Да, она периодически спрашивает, когда я привезу тебя к ней. Можно даже без меня. Она уверена, что вы бы классно провели время и что она бы тебя научила, как подтолкнуть парня сделать предложение. — Моя мама всё ещё просит тебя улыбаться почаще, потому что так она чувствует от тебя больше безопасных вибраций. Когда она почувствует твой максимум, то согласится выдать меня замуж. Это цитата. — Я люблю эту женщину, — Минхо фыркает, и они с Джисоном переглядываются в ожидании, кто из них первым скажет что-то общее среднее и правдивое для них обоих. Говорит всё же Ли: — Может, тоже дотянем до красивой даты, так что… видимо, никто не успеет заскучать без свадеб. — Хорошо-о. Хотя вдруг кто-то сообразит ещё до вас, так что забивайте себе место. Чанбин даже не смотрит на Сынмина и Чонина, только неопределённо крутит головой, но весь стол понимает намёк. Малышня вдруг отрывается от своего тихого диалога, Сынмин утыкается взглядом в свою тарелку, но на самом деле мимо неё, Чонин делает то же самое, как будто они оба в один момент забыли, о чём разговаривали — и Феликс, едва почувствовав неладное, прерывает неуютную паузу и переводит тему: — Я хотел спросить, что мы завтра делаем. У нас как будто какой-то пробел на этот день, нет? Феликс не может сказать точно, но младших, возможно, всё же тревожит тема с родителями — своим-то они не говорили. Вроде об этом не вспоминаешь часто, когда живешь своей отдельной жизнью, но не можешь не думать об этом, когда это всплывает в разговорах или при непосредственном контакте с родственниками. Феликс на их месте был бы рад за других и даже от всего сердца, но чувствовал бы себя немного не в своей тарелке. В любом случае ему кажется, что он интуитивно правильно сменил тему на более нейтральную, от которой как минимум не должно стать хуже. Он не знает точно, почему малышам стало некомфортно — и никого обвинять не собирается. Может, выяснит у них попозже. — Мы подумали, что могли бы предоставить всем выбор, чем заняться, просто по отдельности. Вдвоем или втроем, — дружелюбно отзывается за остальных организаторов Чан, и Феликс немного жалеет, что не может нормально заглянуть ему в лицо — заметил он что-нибудь или нет? Наверняка ведь да. Ликс сплетает с ним руки — на всякий случай. — Да, я предупрежу сразу, что буду дома где-нибудь с четырёх, — говорит Чанбин, на что Хёнджин обиженно дует губы. — А я? Со загадочно улыбается, целуя его в родинку под глазом. — А тебе нужно будет вернуться только к шести. А. Домашняя свиданка. И Хёнджин тоже это быстро понимает, а поэтому просто подыгрывает с радостью и лёгким смущением, не задавая никаких вопросов, чтобы не портить себе сюрприз. — Хорошо-о, понял, значит, мне нужна жертва для развлечения, — он задумчиво мычит, теряясь в своей маленькой эйфории. — Может быть Нинни захочет, чтобы мы побыли личными фотографами друг друга? Феликс едва успевает поймать, что случается за секунды: глаза Хёнджина тут же округляются, и он прикрывает рот, осознавая, что только что случайно сказал (Феликс бы даже назвал это привычкой, потому что он часто выбирает Чонина куда-нибудь себе в пару), потом снова открывает его, чтобы поскорее оправдаться — но не успевает, потому что Сынмин вскакивает из-за стола и несильно хлопает по нему ладонью, задевая край только пальцами. Потом он упирается в поверхность обеими руками и шумно втягивает носом воздух. Хватит. Просто хватит. Катализатором становится явно расстроенное выражение лица Чонина, которое успевает появиться на пару мгновений, прежде чем сменяется на такой же лёгкий испуг, как у Хёнджина и всех остальных. Феликс чувствует, как под ним напрягается Чан, начиная испускать тревожные вибрации, и сжимает его руку покрепче. — Слушайте, блять. Я не собираюсь поддерживать ваши тупые игры дальше, если вы задеваете Чонина. Ваши ебучие намёки, которые давят нам на больное, ваши ебучие попытки нас разделить — это уже переходит все границы. Можете позлорадствовать, что переиграли нас и всё такое, но если я ещё хоть раз увижу его расстроенным, я- Чонин, до этого просто наблюдавший за своим парнем с надломленными бровями, обвивает пальцами его за локоть и тянет вниз. Скромный, тихий жест-просьба — но Сынмину хватает, чтобы замолчать и медленно сесть обратно. — Всем хёнам спасибо за попытку испортить нам отдых, но мы не будем жертвовать им ради вашего развлечения, — говорит уже Чонин, натянуто улыбаясь, и пытается снова отвлечься на ужин. Хёнджин примирительно вскидывает руки и уже тщательнее взвешивает свои слова: — Я случайно в этот раз, я клянусь. Я ляпнул и не подумал, простите, естественно, вы можете остаться завтра вдвоем, если хотите. — Спасибо за разрешение, — огрызается Сынмин, совсем не желая примирения. — Ты этого хотел, хён? Добиться этого и только теперь понять, что это не лучшая идея? — Сынмин, — вмешивается Чанбин, одёргивая его. — Это правда случайность на этот раз. Насчёт намёков — откуда нам знать, на какое больное место мы надавили, если понятия не имеем, что у вас происходит в отношениях? Если вообще как бы не должны знать, что вы в отношениях? Прозвучало вслух. Вроде наконец-то, но Феликсу не нравится тон разговора. И всё же он пока решается довериться Чанбину и просто гладить Чана, чтобы порочный круг из тревоги и ощущения потери контроля не заработал в полной мере. Но и Крис то ли сам ощущает взволнованные и немного виноватые (потому, что разболтал всем) вибрации Феликса, то ли уже по привычке отвечает ему взаимностью, то ли успокаивает себя сам — и тоже гладит Ликса. Так и живут, два тревожника, наглаживают друг друга, господи. — Так сложно догадаться, сложив буквально два и два из того, как нам важна связь с нашими семьями и с каким трудом нам бы пришлось сообщать им наш статус, а тем более желание пожениться, конечно, притворяйся дураком и дальше, — смешок Сынмина звучит очень ядовито. — Мы знаем, что вы знаете. И знали, кто из вас догадывается, а кто нет. И ты был одним из них, так что… не надо мне тут. — Спасибо, теперь я точно в курсе, что у вас есть такая проблема, мне жаль, что я вас задел, хотя не имел намерения этого делать. Я серьёзно приношу извинения, — Чанбин выглядит и говорит в разы спокойнее, но Феликсу это спокойствие кажется каким-то небезопасным. — Но раз об этом наконец-то зашла речь… Пять лет. Нормально? — Глаза на заднице. Нормально? — Не паясничай, Сынмин. Хочешь сказать, что в какой-то момент вы реально просто обиделись и решили, что не будете нам рассказывать о своих отношениях? — Чанбин всё же понемногу выходит из себя, и Феликс плотно сжимает челюсть, не паникуя, но пытаясь поймать момент, когда всё рискует выйти из-под контроля. Чан под ним дышит неспокойно, все его тело напряжено — Феликсу очень хочется его обнять, но сейчас он не может, поэтому остаётся только держать покрепче его руки, обвитые вокруг Ли. Чан так тоже его держит. Спокойно. Мы можем обойтись без драмы, крови и истерик. Контроль, Крис. Контроль. Я поделю его с тобой. Мы его ещё не потеряли, всё в порядке. — Мы не обиделись, окей? Это вы развели хуй пойми что, я даже подумать не мог, что вы реально на такое пойдете, просто потому что вы долбаные малолетки! Стоять, стоять, стоять. Вот здесь. Феликс решает, что перескакивание на сплошные обвинения и оскорбления, пусть и довольно безобидные, уже переходят черту — Чан чувствует то же самое, но открывает рот быстрее: — Брейк! Давайте как договаривались: слушать друг друга и вести конструктивный диалог. Чанбин, остынь немного, ты слишком нападаешь. Сынмин, ты тоже, и не ерничай, правда. Пойми нас тоже, пожалуйста, не все легко восприняли эту новость. Вспомните в конце концов, кто перед вами. Вы будете потом очень жалеть о том, что наговорили друг другу, поэтому тон не повышать, оскорблениями и обвинениями не разбрасываться, говорить открыто и по делу, но бережно. Окей? — Да, капитан, — тихим хором отвечают пристыженные Сынмин и Чанбин, отводя друг от друга глаза, то ли думая, что и каким образом предъявить по существу, то ли растерявшись от вмешательства Чана. Но Феликс считает, что он сделал всё правильно, вовремя сняв напряжение, и даже маленько выдыхает. — День правды? — вмешивается Минхо после короткой молчания, который, видимо, во время спора взвешивал, высказаться ему или нет, и всё же решился. — Ладно. Я сам был отчасти расстроен, когда узнал о вас. Я думал, что мы сделали что-то не так и поэтому вы не до конца доверяли нам. Сынмин вздыхает и жмурится. Ещё не отошёл, но куда деваться? — И я, если честно, не считаю нужным извиняться за это, — говорит он в разы спокойнее и тише, чем до этого. — Это был наш выбор, который никак не касался недоверия к вам. Мне жаль, что ты почувствовал себя недостаточно хорошим старшим, чтобы тебе доверяли, но… простите, если прозвучит грубо, но это твоя проблема, хён. Мы всегда выказывали вам своё доверие так, как только могли. Если нужна дополнительная валидация, то окей, скажи сейчас или потом, что именно поможет тебе почувствовать себя лучше. Мы всегда думаем о ваших чувствах, но не несем ответственность за них из-за наших решений. Мы не хотим жить чужими чувствами. Учитывать, но не жить. Мне важны твои переживания, но я опять-таки не буду за них извиняться. Если Чонин хочет, то пусть извинится. Но Чонин молчит, сжавшись, потому что ссоры — это явно не его стихия, в отличие от Сынмина, и он каждый раз выглядит так, будто хочет исчезнуть прямо сейчас. Ему очень неудобно, как бы сильно его парень ни старался держать баланс между ответственностью за защиту их личной жизни и предоставлением Чонину своего слова, если он не согласен. Но что-то Феликсу подсказывает, что «мы» работает и здесь: просто Сынмин оказывается смелее в том, чтобы высказаться за них двоих, а Чонину только приходится слушать все происходящее, потому что это важно и тоже касается его. Феликс чувствует ещё немного облегчения, когда замечает две их руки, опущенные вниз и прижимающиеся очень близко друг к другу. Минхо как будто тоже пока нечего сказать на это, но и удовлетворённым он не выглядит — тогда в разговор снова вмешивается Чанбин: — Для меня это выглядит некрасиво и как будто... о, да ладно, буду честен, я реально злился на вас. Я понимаю, о чём Минхо говорит, только немного с другой стороны. Вы просто… как будто оградили от нас очень важную часть вас самих. Вы столько лет лишали всех нас — и вас самих в том числе — этой части себя и возможности вписать её в семью, что это уже кажется… бессмысленным? Это стоило того, чтобы держать в секрете так долго? Вы же не просто сохраняли приватность своих отношений, вы вообще решили сделать вид, что они у вас то ли есть, то ли нет. Это было смешно, правда, одна из лучших наших локальных шуток, но я был в ужасе, когда услышал про срок. Пусть это будет ваш выбор, пусть вы не считаете нужным извиниться, вас я тоже понимаю, но… по крайней мере примите то, что мы можем переживать смешанные чувства. Пусть прямая ответственность за наши чувства из-за вашего выбора лежит на нас, но просто позвольте нам прожить их. Всё равно уже что есть то есть: мы о вас узнали точно спустя пять лет, и я не хочу думать о том, что было бы, если. Сожалеть о чём-то, чего не случилось при других обстоятельствах, тоже. Давайте все дадим друг другу немного времени на то, чтобы принять и подумать, — Чанбин выдыхает, заканчивая, и поочередно смотрит на всех: на малышей, на Минхо, на Чана. — Считается за исчерпывание конфликта? Все кивают, хотя и не сразу — возможно, немного удивленные тем, что всё закончилось довольно быстро и без особого кровопролития, но Феликс чувствует искренность согласия. Всем подышать и потрогать траву (или песок на пляже) всегда звучит как жизнеспособный вариант. — Мы вас всё равно очень любим. Не кисните, — примирительно говорит Чанбин во время повисшего за столом молчания, стараясь опустить температуру ещё ниже, до нормы. — Мы вас тоже, — смущённо бурчит Сынмин, а Чонин рядом улыбается. — Отлично, — вздыхает Хёнджин, до этого сидевший так же, как и половина из них: ушки на макушке плюс молчаливая тактильная поддержка своего спорящего парня. — Кто-нибудь ещё? Несите на стол всё, что осталось. На Чане и Феликсе вдруг останавливается взгляд Джисона. — Мы оставим всю ту хрень, что творилась у австралийцев, им же? — спрашивает он с сомнением, как будто ему тоже потребовалось решиться, чтобы наконец поднять эту тему. — А что вы хотите знать? — раздается осторожное от Чана из-за спины Феликса. Ему тоже интересно, потому что… много всего произошло. Но он предполагает, что вопрос будет либо непосредственно о них самих, либо… Джисон вздыхает. — Чан. Твоё ментальное состояние, — да, либо вот об этом. — Я думаю, все бы хотели спросить об этом. Как всегда отлично скрываешься, но мы знаем тебя уже не первый год, да и… через отношения с Феликсом поняли, что что-то не так. Феликс задерживает дыхание в ожидании, что скажет Чан. — Да, у меня… произошли кое-какие вещи и до сих пор вроде как происходят, — он прочищает горло и хрустит пальцами от волнения, но довольно лёгкого, насколько Ли может это услышать и почувствовать. — Не уверен, что хотел и мог бы прямо сейчас детально рассказать вам об этом, но я долго не приходил к вам за помощью, потому что мои проблемы как раз были связаны с этим. Я чувствую себя сейчас намного лучше, правда, и уже не конфликтую с самим собой так сильно, так что… не волнуйтесь, я серьёзно. Надеюсь, когда эта хрень полностью пройдет, я буду очень сильным, счастливым и здоровым Чан-хёном, вот. Я знаю, что вы со мной и любите меня — и сейчас мне этого достаточно. Просто оставайтесь собой. Это будет исцелять меня и дальше. За столом все улыбаются Чану — и Феликс ощущает ответную улыбку от него спиной. — Эй, мы тобой гордимся, — Чанбин первым встаёт со своего места, чтобы обнять их обоих сзади. — Ты уже очень сильный, хён. Я очень рад, что тебе лучше. Я волновался, — Джисон, немного наклоняясь, прижимается сбоку. — Всегда жду твоего звоночка, если что-то понадобится, наш самый лучший прелестный капитан, — мурлычет Хёнджин, оказываясь с другой стороны. — Чудики, оба. Так сильно стоите друг друга, — смеётся Минхо и тоже встаёт за спину, трепля светлую и тёмную макушки обеими руками. — Хён, вся любовь. — Другому хёну тоже вся любовь. Сынмин и Чонин не встают, видимо, решив, что они никак не смогут влезть, только посылают Чану и Феликсу воздушные поцелуи — но слишком уж у них очаровательные нежные улыбки, чтобы упрекнуть их в этом. Какое-то время все обнимающиеся не расцепляются, пока снова не раздаётся недоверчивый голос Джисона: — А всё-таки... Малышня, вы же не то что не сосетесь и не обжимаетесь, вы просто даже не делаете штуки, которые обычно делают гейские парочки. Как так? — А что, есть какой-то стандарт для гейских отношений? — интересуется Сынмин, скучающе подпирая щёку ладонью. — Если мы не сосемся при вас, это не значит, что мы друг друга не любим. — Я не это имел в виду-у! — хнычет Джисон, залезая обратно на своё место. — У вас типа… знаете… ни одного даже крошечного засоса за столько лет или что-нибудь в этом роде. — Все под одеждой, Сонни-хён, не переживай, — Чонин ухмыляется, как обычно по-лисьи, делая вид, что он не понимает, о чём он говорит. — Но показывать не буду. — Ни одного прокола, — всё же подбирает выражение поточнее Джисон. — Как это получилось? — Потому что у трирачи шесть пар глаз, еще четыре из-за очков — и все слепые, блять. Я не знаю, как можно было не заметить наш лютый конфетно-букетный период. А потом оно само. Не знаю. Сложные вопросы задаёшь. Но у трирачи здесь не последняя роль однозначно. Феликс смотрит на Джисона, но прямо-таки ощущает, как они все трое разом закатывают глаза. — Хотел бы спросить, почему Феликс, — говорит Чанбин, и Ли непроизвольно напрягается, слыша своё имя, закономерно включенное в эту историю, — но не думаю, что ответ меня удивит. Сынмин и Чонин переглядываются, отвечает Ян: — Мы подумали, что раз у нас какая-то новая глава в жизни команды, то… вероятно, это знак. Что можно начать ее уже как бойфренды. Не думайте, что нам никогда и никому не хотелось рассказать. Вообще пять лет это… много относительно чего? Если событий и изменений, которые произошли с каждым из нас, то, пожалуй, да. Но для нас эти пять лет ощущаются не таким уж и большим сроком. Время просто… идёт и идёт, и когда у вас долгие стабильные отношения, то это особенно заметно после некоторого срока. В какой-то момент уже понятия не имеешь, какой была жизнь до того, как твой человек появился в ней. Настолько привыкаешь к нему, что это уже не часть жизни, а тебя самого. Малыши, случайно снова столкнувшись взглядами, обмениваются маленькими мягкими улыбками, и Феликс почти готов заплакать. Боже, его Шейлы. — Вы такие милашки-и-и, — считывает его мысли Хёнджин, наигранно плача Чанбину в плечо. — Надеюсь, что вы будете сопливее вместе всех нас взятых. Сынмин показывает ему язык. — Не мечтай, хён. У них завязывается маленькая перепалка, и Феликс чувствует себя просто потрясающе. Все наконец-то расслаблены, даже воодушевлены тем, что исчезла недоговорённость между старшими и младшими, чьи взаимодействия теперь не могли не вызывать нежность. Феликс понимает, испытывал то же самое, когда сам всё разузнал — да и до сих пор обожает смотреть на Сынмина и Чонина и думать о них как о паре, честно говоря. Он, мягко поцеловав Чана (всё в порядке, он в порядке), легко отпускает его помочь на кухне, чтобы дать им отдохнуть после принцессы-на-коленочках — и чтобы… выяснить ещё кое-что. Феликс наклоняется к Сынмину поближе, делает вдох и, хотя Чанбин, Минхо и Джисон явно заняты своим разговором, на всякий случай говорит потише: — Я хотел сказать… Брак — это же ваше решение, и вы не должны нести ответственность за чувства, которые вызовете у своих семей, — повторяет Феликс его же слова. — Вы принимаете во внимание то, что им может это не понравиться, но… это же не значит, что вы должны из-за этого не сделать что-то очень важное для самих себя. Извини, если лезу не в своё дело, просто у меня немного не состыковалось в голове. Он смотрит на Сынмина с лёгким смущением, а тот — с задумчивой растерянностью, но по крайней мере он не посылает Феликса подальше с таким вопросом. Нет, шутка, конечно, он бы никогда и ни за что, просто… это болезненно, и Ли бы понял, если бы он отказался отвечать. — Ага, тут ты подловил нас, — Сынмин фыркает, но не особо весело. — Большую часть времени так и кажется, что вы уже взрослые и независимые, что нельзя жить по чужой указке, что не вы первые и не вы последние обрываете контакты с родителями из-за партеров и всё такое, но когда речь заходит о действиях, то вы оба как будто впадаете в ступор. И отчасти я даже рад, что Нин прекрасно понимает меня, иначе, я думаю, конфликтов было бы не избежать. У нас сложно с этим, ты прав. Феликс смотрит с сочувствием, кладя пальцы ему на запястье. Честно не знает, что стоит сказать, потому что сам не столкнулся с этим, поэтому просто поддерживающе молчит. — Но знаешь… иногда я думаю, что Чонин решится первым, — Сынмин улыбается сам себе, и Феликс тает в сто тысячный раз за всё время, что пробыл в команде. — Может казаться, что я один такой смелый в нашей паре, но я большую часть времени просто охуевший. А вот Чонин по-настоящему смелый, — он переводит смеющийся взгляд на очарованного и такого же расплывшегося в улыбке Феликса. Хотя манера у них разная, эмоция одна. — Так что… кто знает. В принципе, правило, что макнэ не едят первыми соблюдено, и может мы действительно успеем до того, как на свет появятся белко-котята. Феликс тихо прыскает. — То-то я думаю, что у них одних не сменился статус. А оно вот как на самом деле. — Что? — Сынмин выразительно вскидывает брови. — Залетевший Джисон? Феликс пихает его ладонью в бок, почти сваливая со стула, и отстраняется, при этом не прекращая смеяться вместе с ним. К этому моменту как раз возвращаются все остальные, и Чан, попутно интересуясь, как дела, снова усаживает Феликса на себя, даже не дав открыть ему рот на этот счёт. Крис смотрит на него с вопросом-вызовом в глазах, и Ли оказывается нечего на это ответить — так что он просто смущённо клюёт своего парня в лоб и слегка откидывается назад, пытаясь устроиться поудобнее. Боже, Феликс так сильно обожает, когда Чан его держит — и сам Чан это прекрасно знает, поэтому предлагает или даже делает молча довольно часто. — А наши женихи, к слову, не хотят сказать миру что-нибудь хорошее? — Джисон вдруг застаёт Хёнджина врасплох буквально на полпути к столу и пробегается глазами от него к Чанбину и обратно. Видимо, в их углу стола обсуждали что-то, что натолкнуло Хана на эту мысль. — Сейчас? Джисон пожимает плечами. — Да, почему нет? Хёнджин открывает и закрывает рот, всё ещё введенный в ступор этим предложением, а потом вопросительно смотрит на Чанбина. — Звучит неплохо. Я могу быть первым, если тебе нужно подумать, собраться и всё такое. Джин в ответ всё ещё молча хлопает глазами. Что-то прикидывает. — Тост жениха, тост жениха, тост жениха! — вдруг начинает скандировать Джисон и стучать по столу, поддерживая Хвана — к нему подключается Минхо, потом один за другим с минимальной разницей Феликс, Чонин, Чан, Сынмин. И у Хёнджина как избранной кругом жертвы попросту не остаётся выбора. — Ух ты, как неожиданно, Хёнджин посвятит свой тост своему будущему мужу… Небось ещё расплачется, пока будет говорить, как сильно его любит… — бормочет он и смущённо кусает губу, едва в состоянии сдержать свою улыбку, пока пробирается к своему стулу и берёт в руку бокал с только что подлитым вином. — Ладно, я должен успеть сказать, пока снова не заплачу, не осуждайте если что, окей? Спасибо. За столом хихикают, но коротко, потому что Хёнджин тут же делает шумный глубокий вдох, собираясь с мыслями. Он смотрит куда-то в стол, хотя говорит с Чанбином — а он наоборот не отрывает взгляда всё то время, что Джин говорит, расплываясь в такой потрясающей очевидной улыбке, которая существует только из-за него и для него. Любим своим божеством так же сильно, как и оно мной. И все за столом могут понять их обоих. Феликс замирает, готовя себя к чему-то красивому, бесконечно трогательному и бесстыдно прямолинейному. — Не буду скрывать, я правда безумно хотел выйти за тебя замуж, потому что это очень многое значит для меня. Я люблю такие традиции и вкладываю в них максимум романтики, вы знаете. Особенно если это тот человек, с которым я мечтаю остаться рядом на всю жизнь. И когда ты сделал мне предложение, я почувствовал так много любви, что она выливалась без остановки ещё несколько часов, пока ты не дал мне успокоительное и после этого долго-долго качал на руках, но потом она всё равно выливалась снова и снова. Я понятия не имел, куда её девать, но спасибо, что ты не переживал слишком сильно и знал, что это только любовь и ничего кроме любви. Я не могу положиться на кого-то больше, чем на тебя, и я убеждаюсь в этом всё сильнее с каждым днём, проведённым вместе. Ты любовь всей моей жизни, лучший из мужчин и лучший из будущих мужей. Спасибо, что тебе в радость любить меня и что ты рядом в любой мой тяжёлый момент. Что никогда не позволяешь мне забыть, что я всегда найду тебя на своей стороне и спрячусь в твоих руках, даже от самого себя. Иногда я думаю, что ты любишь меня так, как я бы не полюбил себя никогда, как бы сильно ни старался, и эта мысль каждый раз заставляет меня рыдать как суку. Возможно, я никогда не узнаю, действительно ли я достоин такой любви, как твоя, такого человека, как ты, но я чувствую непомерную благодарность за то, что ты выбрал любить именно меня. Иногда немного непонимания, но ты прав, я не могу смотреть на себя твоими глазами. Возможно, оно и к лучшему, иначе я бы стал самым самовлюбленным человеком на свете и не отлипал от зеркала по двадцать четыре часа в сутки. Остался бы навсегда в одиночестве и никогда не нашёл в себе сил и желания становиться лучше. Ты делаешь меня лучше, Чанбин, давая на это силы и желание, даже просто своим присутствием в моей жизни. И не только лучше, но и счастливее. Здоровее. Проще. Добрее к себе, уже не говоря о том, что ты один из тех, кто научил меня не видеть во всём мире врага. Я цвету как никогда раньше. Я не знал, что можно чувствовать себя настолько идеально живущим свою жизнь рядом с кем-то. Ты самый удивительный и невероятный человек, которого я когда-либо знал, милый, мне никогда не хватит человеческих слов, чтобы описать, насколько ты потрясающий и как много ты для меня значишь. Я даже не могу отдать тебе свои глаза и мозг, чтобы ты поразился сам себе, но это не значит, что я не должен стараться изо всех сил передать всё, что я чувствую к тебе, правда? Я клянусь, что буду делать это всю предоставленную нам вечность, и уже как твой муж. И я знаю, что это взаимно, и это заставляет моё сердце быть живым, горячим, любящим и-и твоим на-навсегда. И-и я… всё, больше не могу-у-у. Последнее слово переходит в надлом и рыдание, и Чанбин с тихим умилительным звуком торопится усадить Хёнджина к себе на коленки, утыкая себе в шею и поглаживая по спине. Феликс заметил его слёзы ещё где-то на середине — сначала они накрыли глаза пеленой, потом стали стекать по одной по красным щекам — но при этом сам он не помнит, когда заплакал. Он обнаруживает своё лицо мокрым только когда Хёнджин вынужденно заканчивает и утирает его ладонью с лёгким удивлением, чувствуя, как в него лицом утыкается Чан и тоже тихо всхлипывает. У них случается сразу несколько маленьких вещей: Феликс гладит его по руке, Крис смотрит на него, не отрываясь от чужой (точнее, своей) футболки, и улыбается, судя по глазам, и Ли пытается ответить тем же, но плакать хочется немного сильнее, поэтому его лицо, наверное, выглядит странно от смеси эмоций. Боже, он проклят тем, что не умеет быстро успокаиваться: это наверняка продлится ещё пару часов, в отличие от удачливого Чана, которому вполне хватает расчувствоваться на десять-пятнадцать минут. — Ты долго держался, ты умница. Я бы тоже хотел тост в твою честь, но есть у меня такое ощущение, что я сделаю только хуже. — Пощади, у него будет истерика три дня и три ночи. — Да, правда, — слабо соглашается Хёнджин куда-то Чанбину в шею. — Прости. — Не извиняйся, бусинка. Ладно, тогда просто попозже или наедине. Но это не значит, что у меня нет другой идеи для тоста, — говорит Чанбин уже всему столу и, слыша общий страдальческий стон «о нет, снова плакать», злорадно смеётся. — Да-а, мы сегодня вытрясем из вас все слезы, которые только сможем, — он быстро осматривается и явно не решает усаживать Хёнджина обратно на своё место, а потому говорит прямо сидя с бокалом в руке, но его слова от этого не становятся менее важными и весомыми. Феликс чувствует это с первого же предложения. — Тоже не удивитесь, если скажу про нас всех, да? Но у меня даже есть особый повод: всё те непростые вещи, которые происходили в последнее время, натолкнули меня на мысль, что некоторым из вас нужно кое-что напомнить. Я вас люблю. И так может сказать каждый в этом доме. И я скажу это столько раз, сколько вам потребуется, потому что вы безумно ошибаетесь, когда считаете себя ненужными и лишними. Мне очень жаль слышать, что вы чувствуете себя какими-то недостойными, недостаточно хорошими или слишком проблемными для команды или своих возлюбленных, но это не так и никогда не будет так. Когда мы называем друг друга своими друзьями, соулмейтами, возлюбленными или любыми другими важными для нас словами, это значит, что мы любим вас не только нежными и пушистыми, но и со слезами, соплями, криками, истериками, страхами, обидами и злостью. Моё сердце могло бы болеть постоянно, когда я вижу, слышу или чувствую, что вы не в порядке, но… меня делает сильнее и увереннее то, что я не верю в безысходность. Зато я верю в вас. В себя. В силу слов, поступков и любви. Во взаимность и прочность наших связей. В то, что мы все просто люди, в конце концов, как бы сильно ни были похожи на ангелов или принцев. Для меня вы самая главная драгоценность, которая только у меня есть, потому что с вами я чувствую, что не боюсь ничего. Пусть хоть завтра наступит конец света — ладно, шучу, не дай бог, а то я ещё замуж не вышел, но я продолжу так ради поэтичности — я знаю, что всё равно буду с вами, и большего мне не нужно. Справимся. Вместе. Всегда. С чем угодно. Я думаю, что мы все должны называть друг друга опорами, а не только избранный круг, на который я не буду тыкать пальцем, потому что здесь никто никому никогда не даст треснуть достаточно, чтобы обломиться. Моя эмоциональная стабильность держится на этом знании, так что… получается такой светлый непорочный круг. Вы готовы держать меня, а я держу вас. Спасибо за ваше доверие и что вы думаете обо мне как о человеке, на которого всегда можно положиться. Ещё не Новый год, конечно, но я бы уже заранее пообещал остаться таким же, — Чанбин делает маленькую паузу и слегка наклоняет голову к сжавшемуся Хёнджину, и на его губах снова появляется та самая улыбка для него. — Особенно для моего будущего мужа и путеводной звезды, которая не позволяет мне забыть о небе в ответ, когда я начинаю чувствовать себя слишком запутавшимся и уставшим на земле. — О-о нет, прекрати-и-и, какой кошма-а-ар, — глухо тянет Хёнджин, и Феликс по голосу слышит, что он не перестаёт реветь. Хотя и сам не лучше — ему кажется, будто в голове уже не остаётся ни единой связной мысли, он просто выплакивает их все — любовь выливается — но когда… — Кто-нибудь ещё? Массовая истерика, мы продолжаем, пожалуйста, давайте? Когда Джисон с таким же красным заплаканным лицом подначивает кого-нибудь ещё, Феликс неожиданно для себя вызывается. — Я хочу. Ему есть что сказать. Он считает необходимым кое-что сказать своей семье — и он говорит вслух то, о чём думал в последние пятнадцать минут. Час. День. Неделю. Месяц. На самом деле всё то время, что он пробыл со своей командой — маленькую счастливую вечность, которую она подарила Феликсу. И он не может не отблагодарить всех за это. Он встаёт с коленей Чана с бокалом, по которому постукивает пальцами от волнения, и глубоко дышит, так толком и не успокоившись. Ну и ладно, пусть слёзы не прекращают капать с щёк в вино, пусть он как всегда будет звучать немного глупо и очень сентиментально, пусть все знают, как сильно Феликс любит свою найденную семью. Пусть. Пусть. — Тот Феликс, который пришел к вам, если и был ангелом, то его… знаете, сбросили на землю и не позволили вернуться домой. И он уже настолько забыл, каково это — жить дома, в любви, спокойствии и безопасности — что перестал быть уверенным в том, что этот дом когда-то действительно был у него. Ему нравилась свобода, но не одиночество. Он думал, что справился своими силами, но это оказалось не так. Его крылья были разодраны и уже не позволяли летать, его ноги болели от того, что приходилось постоянно бегать, а сердце болело так сильно, что уже не могло лечить само себя и позволяло тому Феликсу думать о себе самые ужасные, разрушающие его вещи. Но я бы хотел сказать ему огромное спасибо за то, что он всё же дошёл до того момента, как его подобрали, и остался самим собой. Мне очень жаль, что он позволил ненависти съедать себя, но в любой ситуации он никогда не желал причинять боль кому-то ещё. Только отдавать миру любовь, как и всегда, потому что боли в нём и так предостаточно. Он всегда такой… знаете, любит, чтобы жить, и живёт, чтобы любить. Я очень горжусь тем, что он не переставал искать себе место и верил, что в таком огромном мире оно обязательно когда-нибудь найдётся для него. А потом… случились вы. Он смотрит на Минхо. На свой пример для подражания, преподавателя, старшего, того, кто готов защищать Феликса любой ценой. Первого, кто увидел в нём не просто талант, но что-то… ещё. Своё, знакомое, родное, отдающее отчаянной, невысказанной любовью, сложной борьбой и постоянными скитаниями — что-то, из-за чего он решил, что Феликс стоит того, чтобы приютить его у них и отнестись с такой бережностью, которую он не испытывал никогда раньше. — То, что вы сделали для меня… спасли, по-другому назвать это не могу. Вы собрали моё сердце по кусочкам и мои крылья по пёрышку. Вы приняли мою любовь, немного хаотичную, эмоциональную, наивную и, как мне казалось, не всегда удобную, но самую искреннюю и безусловную, правда. И вы отдали мне свою. Много. Очень много. Я никогда не получал столько. Он смотрит на Сынмина и Чонина. Самых талантливых и интересных людей, сколько бы они ни говорили о своей скучности, самых вредных и несговорчивых младших и самых комфортных на свете лучших друзей. Тех, кто тоже увидели в Феликсе самих себя — и решили поделиться с ним своим маленьким чудесным миром, полным уродливых кукол, настольных игр, эзотерических безделушек, смеха, солнца и поцелуев. — Вы отказались отдавать меня обратно, не позволили уйти из-за моих страхов, вы сказали «всё, наш» — и из самого грустного ангела я превратился в самого счастливого. Вы защищали меня, даже если иногда это обходилось дорого всей команде. Вы говорили мне слова и создавали моменты, которые исцеляли меня. Вы всегда протягивали мне руку и чтобы просто напомнить, что вы здесь, и чтобы поймать меня и не дать упасть снова. Он смотрит на Джисона. Свою звезду — нет, галактику — свою родственную душу, старше него всего на один день, самого заряженного и глубокого, как само звездное небо, человека на свете. Того, кто поверил в Феликса с самого начала — и так ни разу и не отпустил, держа, доверяя, любя как солнце и обнимая даже во сне как ребёнка, которому нужно помочь избавиться от кошмаров. И у Джисона всегда это получается. — Вы ни на секунду не давали мне забыть, что любить — это сложно. Это может быть бесконечно прекрасно, чудесно, весело и вдохновляюще. Это может быть больно и несправедливо, когда мы раним друг друга или когда мир долгое время не отвечает взаимностью. Но мы справляемся с этим, верно? Он смотрит на Хёнджина. Некогда соперника, чьё желание быть нужным и признанным ускользнуло от него через проигранную медаль, некогда врага, отобравшего у Феликса почти всё, кроме надежды — и вдохновляющий талантливый бриллиант, сложного человека, который не сдался в борьбе с самим собой так просто и теперь возвращает Феликсу всё, что украл когда-то. Того, кто обладает очень ранимым сердцем и кто безумно заряжен любовью, романтикой, заботой, радостью и нежностью благодаря тому, что получил всё это от других, заряженных тем же самым людей. — Потому что мы любим несмотря ни на что — но и нас любят в ответ несмотря ни на что. Мы извиняемся, принимаем извинения, заботимся, поддерживаем, отдаём друг другу время, делим одни мечты и воспоминания, становимся лучше, просим помощи, получаем её и держимся вместе, чтобы идти дальше всё смелее и смелее. Мы выбираем любить каждый день, и я вижу в этом огромную силу, мою и вашу. Для меня любить всегда стоит того, чтобы проживать и жить ради этого. Он смотрит на Чанбина. Самого надежного, верного, принципиального человека с самыми правильными мыслями и идеями, до идеального простого, комфортного и смешного друга и партнёра, каждый божий день восхищающего трудолюбием и упорством сокомандника. Того, кто кажется сильнее всех них вместе взятых — потому что никогда не сомневается в том, что он любит и любим. — Я вспомнил и научился стольким вещам благодаря вам. Каково это, когда в груди больше не болит, а в голове вместо навязчивых мыслей только ваша доброта. Каково перестать чувствовать, что ты слишком, что ты лишний, ненужный, не подходящий и не заслуживающий ничего хорошего, и убегать в отчаянии. Каково это, когда люди готовы бороться за тебя и твоё счастье. Что можно быть добрее и к самому себе, а не только просить об этом других. Каково быть смелым, твёрдо стоять на ногах и не позволять чувству вины становиться громче, чем ты сам. Он смотрит на Чана — с замершим сердцем. И даже так чувствует, какое оно большое, целое, живое и горячее — и что оно принадлежит одному человеку. Он смотрит на Чана, своего капитана, соседа, сокомандника и возлюбленного. Его свет, его дом, его свободу, его юность, его вдохновение, его тишину, его силу, его другую половину самого себя. Того, кто однажды попросил Феликса остаться — и, сам того до конца не зная, решил, что исцеление будет стоить того для них обоих. И не ошибся. Феликс в этом уверен как в законе мира — не меньше. — В конце концов я… нашёл того, чьи руки стали для меня самым комфортным и безопасным в мире местом. Чье сердце тоже было ранено, как и моё, но мы пообещали друг другу беречь их. Чья гениальная голова, забитая спутанными мыслями и чувствами, тоже не давала ни минуты покоя, но мы пообещали друг другу стараться исправить это, самим и вместе. Крис Бан, я искренне считаю, что Бог извинился передо мной, дав мне тебя, и даже не смей возражать и говорить мне о наказании. Я так сильно тебя люблю, что иногда аж злюсь, что не могу разом забрать всё, что у тебя болит и мешает спокойно спать по ночам, но потом я встаю и понимаю, что у нас есть достаточно времени, чтобы разобраться с этим. Каждое мгновение взлетов и падений стоит того, чтобы прожить их рядом с тобой, любовь моя. Со всеми, на самом деле, но с тобой всё всегда по-особенному. Феликс улыбается Крису в ответ так нежно, как только может улыбнуться самый счастливый в мире ангел, игнорируя собственные слёзы, всхлипы и слишком переполненное всем-всем-всем и всеми-всеми-всеми сердце. Феликс обводит взглядом всех детей. Рыдающих, смеющихся и таких же самых счастливых на свете — его, его детей. — Я люблю вас. Вы моя семья, мой дом, моё настоящее, будущее и вообще все, о чём я только мог мечтать. Меньшее, чем я могу отблагодарить вас за то, что позволили мне стать частью вас — это отдавать вам всю свою любовь столько, сколько мне будет позволено. Даже если мне не дана вечность, чтобы провести её с вами, то я всё равно использую всё отведённое время, чтобы прожить счастливую жизнь бродячего ребёнка. Спасибо вам. За всё. А больше Феликс как будто ничего не помнит. Как будто мир наконец-то отплатил ему сполна — и позволил помнить только её. Только любовь, любовь и снова, снова — любовь.