f(el)ixed

— Куда ты закинул мои трусы, блин? Хохот Чана звучит неожиданно громко для тишины в спальне, прерываемой только шорохом одеяла и ворчанием голого Феликса, который бродит в полутьме туда-сюда с выискивающим взглядом. Чан едва выпустил его из кровати — и зачем? — Понятия не имею, — мурлычет Крис, как будто не он эти самые трусы снимал и куда-то подевал. — Ложись так. Феликс недовольно зыркает на него, хотя Чан действительно не понимает, в чём проблема взять другие и найти потерявшиеся утром. Скорее всего они упали возле кровати, потому что, Чан, блин, не разбрасывает вещи по комнате, когда раздевает Феликса, а всегда кладет где-нибудь рядом. Но ладно, если ему это принципиально… как будто Крис собирается жаловаться на то, какого красивого Феликса может видеть перед собой, пока он ходит по комнате. Он всегда самый чудесный и прекрасный, конечно, но в том, как ночной свет из окна играет на обнажённой медовой коже Феликса, Чан находит особенное очарование. Даже волшебство. Как и вообще в том, что они здесь, только что занимались безумно нежным сексом под шум прибоя, и Чану делает так хорошо ещё оставшееся тепло ладошек на теле, лёгкая усталость, чувствительность, разморенность, разнеженность и перспектива как всегда уснуть вместе, что ему сейчас вообще больше ничего от этой жизни не хочется и не нужно. Как будто слишком хорошее мгновение, чтобы закончиться — но будут ещё, и это усыпляет тревожность Чана, давая просто насладиться ощущением бесконечной ночи. В какой-то момент Феликс потягивается, тихо хрустя позвоночником, и у Криса замирает дыхание. Дело даже не в том, что он его бойфренд — Ликс сам по себе выглядит абсолютно завораживающе, и Чан благодарен себе за многолетнюю танцевальную карьеру и постоянное торчание в зале, позволяющие ему в полной мере оценивать эстетику чужого тела. Ну может быть он немножко благодарен себе за то, что он гей. Или множко. А как иначе они бы с Феликсом выбрали друг друга и пришли к тому, чтобы быть вместе? Чану так, нахрен, повезло отхватить себе самого лучшего в мире мальчика, пусть ему всё ещё иногда трудно осознавать, что… чтобы такое… неземное, ангельское, невероятное, обворожительное, нежное, яркое — и его? Невозможно. И в последующую же минуту Феликс доказывает, что с ним всё возможно — именно поэтому Чан снова смеется с его милого надутого лица, жалея, что пока не может потрепать его за щёчку, когда он упирает руки в бока и что-то обдумывает. В конце концов, Ликс сдаётся, встаёт вплотную к кровати и просто падает в неё лицом. Чан вытаскивает из-под одеяла ногу и пытается погладить стопой голую ягодицу — рукой тянутся слишком лень, но нужный результат всё равно оказывается достигнут: Феликс повизгивает, пытаясь откатиться назад под хохот Чана. — Застудишь, накройся. Феликс подползает к нему поближе, пытаясь угрожающе нависать, но Чан видит сдерживаемую им улыбку и потому лишь беспечно хлопает глазами, смотрящими прямо в тёмные феликсовы. Крис тянет его за шею на себя, Ли наклоняется — это происходит одновременно, и они целуются в сотый раз за последние несколько часов, с тех пор, как Чан принёс сюда своего парня, капризно попросившего взять его на ручки. А Крис всегда только за побаловать Феликса даже в таких маленьких просьбах. Чан, не отрываясь от поцелуя, кое-как пускает его к себе под одеяло и слегка сбивается с ритма, когда снова чувствует соприкосновение кожи к коже. Он никогда не думал, что возможно получать столько удовольствия от того, чтобы трогать, слушать, смотреть и пробовать на вкус — очевидно, пока не встретил Феликса. Он придвигается поближе, почти ложась на Криса, и тот крепко обвивает руками тонкую талию — слипнуться, сшиться, связаться, соединиться, слиться, срастись, приклеиться… Чан никуда его не отпустит. Он так сильно его любит, господи. Минут пять, наверное, всё же проходит, когда Феликс, безумно довольный, отрывается от него с маленьким чмоком и ложится рядом на живот, всё ещё разглядывая Чана. Немного отдышавшись и налюбовавшись, он спрашивает знакомым, обещающим мало хорошего тоном: — А ты расскажешь мне тоже что-нибудь? — О, ты тоже хочешь день правды? — Крис вскидывает брови, копируя его интонации. — И что тебе интересно? Феликс кусает губу и думает не очень долго. Чан неуверенно предполагает, что он не подбирает вопрос, а скорее набирается смелости. — Ну… когда я начал тебе нравится, например? Не в том плане, что ты принял это, а… Начать диалог, который вроде как должен был случиться с самого начала. Что ж. Хорошо. Это правильно. Сейчас всё хорошо и правильно. Чан не чувствует, что что-то испорчено из-за того, что некоторые вещи они не обсудили ещё полтора месяца назад — это больше похоже на облегчение. Это Феликс, невозможный, чудесный, сияющий ярче солнца, вылезший из сказки принц — и вместе с тем просто Феликс. И Чан доверяет ему себя и их отношения целиком, без всяких сомнений. — Я понял, — он даже хихикает, смущённый тем, что приходится проговаривать такое. — Я думал, это очевидно, что с самого начала, разве нет? Феликс довольно улыбается — и Чан всё понимает за секунду до того, как он признаётся: — Я просто хотел, чтобы ты сказал это вслух. — Погладило твоё самолюбие? — Мне нравится думать, что у нас это произошло одновременно. Чан молчит какое-то время. Сейчас кажется абсолютной глупостью отрицать, что они понравились друг другу с самого начала. Он не то чтобы верит в любовь с первого взгляда — в интерес однозначно да, может, даже влюблённость, а то, что было потом… ну, если не связь квиров-соулмейтов, то что тогда? — Но ты тоже принял не сразу, да? — осторожно спрашивает Крис, понимая, что между возникновением симпатии и осознанием наверняка была пропасть у обоих. — Это мой вопрос. — Я не… — Феликс фыркает, опуская голову. Да уж, не только Чану будет непросто признаваться в чём-то. — Изначально я не хотел, чтобы у нас произошло всё резко, и просто позволял идти всему своим чередом. По всем стадиям, начиная с отрицания. А потом… там сложные ментальные войны с Джином, но в конце концов я понял, что просто не могу сопротивляться, что я очень слабый и жадный до самых очаровательных на свете парней гей и на самом деле очень хочу видеть тебя рядом с собой уже сейчас. В смысле тогда. Ты понял. Они оба смущаются: Чан от чужой откровенности, Феликс — от своей и невозможности сказать всё это какими-то красивыми и прозрачными формулировками. Но Крис продолжает, цепляясь за детали: — Джин? Он что-то сказал тебе? — Вообще-то малышня была первой. Она сказала на следующий же день после нашего знакомства, а потом и Джин… Чан в очередной раз мог бы расхохотаться — ну конечно малышня, кто ж ещё — но это желание подавляет внезапное сожаление. Хотя… внезапное ли, если Крису до сих пор стыдно за то, что делал Феликсу больно, сколько бы тот ни убеждал его, что теперь всё в порядке, что он был рад помочь ему, что это даже сблизило их и установило между ними особое доверие, что он не должен чувствовать себя виноватым за свои травмы и тревогу и всё такое? Он… он только пытается обдумать это, ладно? Пусть он не должен чувствовать вину за травмы и тревожность — но для Чана это никогда не повод вести себя так, чтобы влюблённый в тебя парень сходил с ума от неоднозначности твоих сигналов, выглядевших так, как они выглядели, из-за маленькой ядерной войны внутри. — Что ты мне нравишься? И ты… знал это, но не понимал, почему я… веду себя так странно? — Да, — Феликс уверенно кивает. — Я не знал, что мне делать, и попросил советов у Джисона и Минхо. Ирония в том, что они дали два абсолютно противоположных ответа, типа, подождать и сказать, и меня так разрывало на части, что… в клубе случились те вещи, которые случились. Это смешно. Это плохо. Вроде говорить об этом спустя время легче, но Чан всё равно чувствует, как у него поджимаются пальцы на ногах, когда он сглатывает и просит: — Спроси меня, знаю ли я, что было после того, как я уехал. Застывший на лице Феликса ужас Крис видит только краем глаза, потому что тоже не выдерживает зрительного контакта и упирается взглядом в потолок. — Господи. Крис. Ты слушал моё голосовое? Он мнётся. Это определенно одна из самых смущающих и противоречивых вещей, в которых он признается сегодня. — И… и даже делал то же, что и ты. — Охренеть. Это был твой первый раз? Чану этот вопрос кажется немного внезапным, даже подозрительно внезапным — но пока он просто тихо отвечает, пока не решаясь беспочвенно поддевать Феликса. — Когда я дрочил на тебя? По факту да, но… я хотел раньше, просто вовремя остановил себя. Брови Феликса ползут ещё выше, а круглость глаз почти переходит черту комического. — Серьёзно? Чан пожимает плечами, покрывшийся краской до кончиков ушей, но уже более спокойный. Окей, он сказал главное — ну что теперь? Феликс ему ничего не сделает за это. — Я слушал твой стрим в какую-то из сред, и ты начал читать наши партии шепотом. Это было очень сексуально, скажу честно. В повисшую паузу Чан всё же бросает взгляд на Ликса — тот слегка наклоняется к нему с ухмылкой на губах. — Мы не будем обсуждать то, как тебе нравится мой голос, да? Кайфуешь каждый раз, когда мой рот не затыкается, особенно в кровати, а? Да, и? Да, и? Он смеет осуждать любимого мужчину за кинки? Ладно, Чан не уверен, что может сейчас так же нагло сказать это вслух. — Просто продолжай делать то, что ты делаешь. Феликс хмыкает и кое-как дотягивается до красного уха, чтобы чмокнуть. — Как скажешь, малыш. Чан расплывается в улыбке. Его бёдра сводит от слов, от поцелуя, стыда, тепла обнажённого Феликса рядом — ему стоит всего лишь повернуть голову, чтобы больше не вспоминать об этом разговоре, по крайней мере, в ближайшее время, но… но это неправильно. Так что Чан, чтобы продолжить, озвучивает мысль, возникшую тогда, когда они только заговорили обо всём это: — Тот самый диалог, который должен был произойти у нас изначально? Феликс тихо вздыхает. — Наверное. Ещё несколько вдохов и выходов почти в унисон. Чан думает только о том, что очень сильно любит Феликса. — Прости за всё это. Ещё раз. — Я не злюсь на тебя, — осторожно возражает Феликс, качая вновь опущенной головой, пока его пальцы играются с кончиком подушки. — В какой-то момент я подумал, что мог бы принять любую причину, по которой ты не отвечаешь мне, и это правда так. Если тебя это волнует, значит, это важно. Мне тоже все еще жаль, если я заставил тебя тогда сомневаться в том, что ты можешь доверять мне целиком и полностью, но… Лучше я скажу тебе спасибо. За прощение? Он хочет сказать спасибо за вещь, о которой Чан себя даже не спрашивал? — Феликс, я ни разу не подумал о том, чтобы не простить тебя. Только спрашивал себя, насколько ты устал от меня и хочешь ли всё ещё отношений со мной. — Чанни, это так грустно, — Феликс почти хнычет. — Ужасные мысли. По крайней мере, Чан теперь может доверять их кому-то ещё. — Твои были не лучше, разве нет? Ты думал, что я могу не простить тебя, да? И даже что-нибудь хуже? — Я… если начинал сильно накручиваться, то думал о худших раскладах вроде того, что ты даже не выслушиваешь меня и больше не хочешь видеть меня по крайней мере в ближайшее время. Что мы больше не будем соседями и друзьями. Но меня очень успокаивала мысль о том, что ты — это ты, Крис, и каким бы ни был ответ насчет насчет романтических отношений, ты бы всё равно не оставил меня одного. — Отличная мысль, Ликс, я рад, что в какой-то момент нас обоих озарило, — Чан коротко хихикает, искренне обрадованный тому, что на тот момент у них было достаточно доверия к друг другу, чтобы подумать «это же мой Феликс/Крис, мы обязательно разберёмся вместе». Но следующий его вопрос звучит тихим, а не весёлым: — Ты бы и вправду перестал пытаться со мной в отношения, если бы я сказал тебе, что не готов? — Чан, я бы каким угодно способом сделал все, лишь бы ты смог комфортно чувствовать себя рядом со мной, — уверенно заверяет его Феликс, и Чан чувствует укол тепла в самое сердце — хотя куда там ещё горячее? — Но… честно говоря, я немного обнаглел в своем стиле, решил, что тебе всё же нужна эта любовь, и планировал обсудить наши, эм, перспективы с тобой поподробнее. Но не пришлось. Боже. Вот это кажется Чану достаточно забавным, чтобы подразнить Феликса: — Ты хотел умолять меня стать твоим парнем? — Убедить тебя, что это хорошая идея, которая поможет нам обоим, — мягко поправляет его Ли, смущаясь. — Не осуждай меня. — Я не осуждаю? — это правда, Чан просто думает, а не молчит с упреком. — Это… интересная тактика. Могла бы даже сработать, я думаю, но да, в любом случае хорошо, что я разговаривал с тобой уже без ужасно громких голосов в голове. — Чанбин-хён, — Феликс стреляет пальцами в дверь их спальни — за ней напротив спальня королевской четы. Подозрительно тихая, кстати. Неужели все решили в этот раз соблюсти какие-нибудь приличия и трахаться без звука? С ума сойти, как быстро растут их дети. — Спасибо, что ты есть. Чан смеётся. — Да, давайте дружное спасибо Бину. — Ладно, всем. — Всем. — За героическое терпение тропа от идиотов к возлюбленным-идиотам, стирку мозгов от всякого говна и всё такое. — За терпение, стирку мозгов и всё такое, — Чан согласно кивает. — Аминь. Или это тост? — Вот поэтому Бог нас покинул, Крис. Он снова ухмыляется. Невозможно не любить дразниться и флиртовать с Феликсом. Даже обожать. — Зато оставил здесь своего самого лучшего ангела. — А ангел ничего не стал делать и исправлять мир, — Феликс пожимает плечами и вздыхает. — Лишь решил быть обычным мальчиком-танцором и искать в нём себя. Огромный мир — крошечный Феликс, но зато отважное сердце больше этого мира. То, что помогло ему выжить в нём. И даже больше — Чан не совсем согласен с тем, что Феликс ничего не сделал: отдавать миру любовь, особенно безвозмездно — это очень сложная, самоотверженная и важная работа. — Возможно, Бог просто хотел, чтобы он был счастлив и исправил только то, что ему нужно для этого, — Чан задумчиво сопит, пытаясь понять, как далеко может зайти этот разговор. — Я думаю, мы только что придумали побочную линию для «Благих знамений». — Отлично, скоро переквалифицируемся в сценаристов, — Феликс тихо смеётся и не даёт Чану ответить, перехватывая инициативу сам: — Я вспомнил про ещё один вопрос. Извини, Чанни, я не помню, чья очередь, но я боюсь его опять забыть, — когда он сталкивается с Крисом взглядами, тот смотрит на него с интересом и нежностью. — Было ли что-то ещё, чего я наговорил тебе, когда пришел тогда в ту пятницу после набросков и пил с тобой? На это оказывается действительно легко ответить. — Ты спрашивал меня о том, какие мальчики мне нравятся. Мне кажется, ты хотел поцеловать меня. — О, блять… — Но я убежал, — со смущением говорит Чан. Стоит ли ещё признаться ли в том, что те несколько сантиметров, которые оставались между ними, раздразнили его до безобразия, или это и так понятно? — Отстой. Прости, — бормочет Феликс, мотая головой. Ну да, Чану признаться проще — не он же инициировал все эти разговоры и всё-таки не случившиеся, эм, вещи. — Я ещё и потом впервые, э-э… Чан широко распахивает глаза, моментально понимая, о чём он говорит. Попался. — Ты уже дрочил на меня до голосового? — Феликс пристыженно молчит и зажмуривается в знак согласия, а потом издаёт короткий визг, когда Чан хлопает его по кусочку неприкрытой спины. Это явно должна была быть задница, но что уж доступно для крисовой руки без кучи лишних телодвижений. — Бесстыдник! И сколько ещё раз было в промежутке? — Один! Всего один, я клянусь! — торопливо оправдывается Феликс, задыхаясь от смеха и стыда, из-за чего его голос подскакивает на несколько октав выше. — Ты вообще захотел раньше! — Но ты сделал это первым! — Ты пытаешься совсем меня закопать, да? Мне стыдно, доволен? — Тебе полезно иногда стыдиться для профилактики, — Чан ухмыляется. — Почему я должен всегда делать эту работу за на двоих? Феликс какое-то время молча пялится на него с очаровательно пылающими щеками и плотно сжатыми губами, чтобы лицо не треснуло от улыбки — а потом залезает на Чана сверху так внезапно, что он даже не успевает прикрыться одеялом и терпит за свою дерзость настоящую пытку. — Я сейчас буду выпытывать из тебя что-нибудь ещё более постыдное! — Феликс впивается в него пальцами, чтобы защекотать, так же резко, как и забрался, и Чан не сдерживает визга на всю комнату. Господи, это точно кто-то слышал. — Расскажи, расскажи что-нибудь ещё! — Феликс, я даже… думать не могу… ну прекрати-и-и! — Рассказывай, я был твоим первым местом в топе парней среди детей? — Был! Был, да, перестань! Феликс ахает — и не перестаёт. — А я тебе доверился. Я тебе рассказал, а ты промолчал? — Я потом ещё и хранил твою фотку из торгового центра в ящике стола! — вдруг выпаливает Чан, почему-то понадеявшись на то, что это может помочь ему. И на удивление это срабатывает — Феликс, пораженный, перестаёт щекотать его, но всё равно не слезает. Поэтому тело Криса пока в напряжении — если что, будет готов и постарается просто поменять их местами. — Боже, так я твой биас? Вау, — Чан прямо-таки читает по лицу, что Ликсу приятно, но в голосе едва-едва проскальзывает дразнящая нотка. Крис действительно ждёт следующего нападения, но вместо этого Феликс лишь несколько раз по-котячьи мнёт грудь под собой ладошками и после паузы робко признаётся: — Я положил в свой ящик наброски моего лица от Хенджина, когда мы с ним разговаривали о тебе. Мне казалось тогда, что это настоящий компромат на меня и что по этим рисункам можно понять абсолютно всё. Чан… Чан, хотя и вскидывает брови, не удивлён. Они такие одинаковые. Одинаковые жалкие геи и сопливые позорники. — Заведем отдельную пробковую доску позора для нас? Феликс фыркает, ерзая на бедрах, чтобы сесть поудобнее, и не сказать, что Чану от этого легче. Блять, никогда не знаешь, что его бойфренд выкинет в следующую секунду: захочет защекотать или затрахать тебя до смерти. — Ты думаешь, малышня еще не сделала такую? — Кстати о них, — вспоминает Чан, и его забавляет то, как Сынмин и Чонин — это практически каждый раз «кстати о них…», после чего следует что-то, что могло прийти в голову только им. — На моем парном подарочном браслете тогда было написано «i was gay». Здесь Чан тоже не виноват, поэтому в этом несложно признаваться. — Серьёзно? — Феликс смешно изгибает брови, снова шокированный. — И ты, блять, просто сделал вид, что там «i was midnight rain»? Ну… или почти не виноват. — Ну а что я должен был сказать? — Чан вовремя распознает угрозу в его голосе и успевает выставить руки — Феликс всё ещё достаёт до него, но теперь уже не так уверенно, и им приходится бороться. — Твою мать, Ликс, почему ты теперь мстишь мне за каждый ответ? — Ты заслужил это, Кристофер. В противоположность упреку Феликса, делающему вид, что он говорит серьёзно, он хихикает. — О не-ет, мой очаровательный голый парень сидит на таком же голом мне и пытается убить меня щекоткой, я чувствую себя таким униженным и наказанным… Чан ойкает, когда Феликс всё же добирается до его соска, быстро ущипнув, и продолжает смеяться. Но как только он с усердием проезжается по бедрам, ослабляя напор ладоней, Криса слегка выгибает в спине. Смех внезапно становится выдохом. — Феликс… Чан не может перестать ждать наебалова — и он снова ошибается, когда наталкивается на потемневший взгляд Феликса, нависающего прямо над его лицом и продолжающего притираться кожей к коже. — Крис, — тихо, хрипло зовёт он, и Чан чувствует мурашки по спине от внезапной смены настроения. — Расскажи мне, что ты делал, когда слушал мое голосовое? — О нет, — Чан стонет, пряча лицо в плече. — Не заставляй меня это делать, маленький дьяволёнок. — Чанни, — мурлычет Феликс, явно обрадованный тому, что теперь ему полностью открыли доступ к груди, и в неё можно нормально упереться ладошками. — Попросить по-хорошему или хочешь себя немного помучить? Ах, его любимая иллюзия выбора: Феликс почти умоляет Криса сделать что-нибудь, чего хотят они оба, просто с этим нужно немного поработать, или добивается желаемого послушанием — и всё равно это в обоих случаях приводит Чана, большого взрослого мужчину со всеми вытекающими последствиями, к состоянию дрожащего, умирающего от стыда комочка. Он прекрасно всё это знает, ведётся каждый гребаный раз и честно считает себя выигравшим жизнь. Крис вздыхает, пытаясь вспомнить тот вечер, пока ещё может думать. — Я не мог выбросить тебя из головы. Я пытался сделать всё, что угодно, и… я разделся сначала… — Полностью? Пауза. — Да. — Как жаль, что не я снял с тебя этот блядский корсет, — Феликс хнычет от досады, и Чан думает, что полностью понимает его. — Мне тоже было жаль, поверь. Феликс наклоняется и сцеловывает его мягкое фырканье. Губы уже успели остыть, и Чану безумно приятно снова почувствовать тепло на них. Однако оно стремительно перетекает в жар, потому что Феликс целует и кусает с жадностью, думая то ли о том, как сильно и безрезультатно хотел тогда Криса, то ли о том, что наконец-то заполучил его, то ли всё вместе. Феликс плавно, не отрываясь губами от кожи, переходит на щёку и скулу и коротко шепчет: — А потом? Чан прикрывает глаза и тоже переходит на шёпот. — Я думал о том, как мне обидно, что никто не касается меня. Не оставляет следов, не целует, не прижимается кожей к коже, не разговаривает со мной, — Феликс выдыхает ему на ухо, и у Чана что-то сжимается внутри, тяжелым, горячим комом проваливаясь вниз. — Но только ближе к концу я знал, что это точно должен быть ты. — О боже. — Потом была кровать, — продолжает Крис, открывая для Феликса шею и дрожа от ощущения, что всего одно его движение — и он снова позволит Чану взять себя. Ему так сильно хочется сделать с этим что-нибудь, хотя бы протянуть между ними руку, но что-то заставляет его медлить и просто говорить. — И твоё голосовое. Я ожидал от него чего угодно, но только не того, что получил. И я просто… не сдержался. Отчаялся. Всё, лишь бы унять тот пожар, который ты вызвал, Феликс. Я горел. Это должен (был) быть ты. Твои руки, губы, зубы, язык. Чан мечтал об этом — и теперь может получить сполна. Наверное, вот что заставляет его почти не шевелиться. — Я знаю, о чём ты. Я тоже горел. Это тоже должен (был) быть ты. Твои желания, просьбы, разрешение, доверие. То, чем Феликс хотел подразнить его, вдруг превратилось в большое откровение, в разделенное на двоих отчаяние — почти как тогда, но уже рядом, не по отдельности, без примеси злости, вины и сожаления. Это отчаяние — не от одиночества и запретов, а от голода и вседозволенности. Феликс везде, пытается взять и отдать как можно больше, но ему как будто всё равно не хватает одного рта, одной пары рук, ног, глаз и всего его маленького, ограниченного человеческого тела вообще, чтобы выразить и сделать всё, чего ему хочется. — Простое мальчишеское желание — стать бесплотными сверхсущностями, которые могли бы слиться воедино и жить одним ощущением друг друга на абсолютно нечеловеческом уровне, — вдруг выдает Феликс бормотанием в рёбра. — Надеюсь, я не странный. Крис смеётся: о, они явно на пути к тому, чтобы достигнуть полного ментального взаимопонимания. — Ты не странный, Ликс, — нежно говорит он, сталкиваясь с Феликсом глазами. Он вздыхает. — Тогда жалкий гей. — И я тоже. Плохо ли это? — Не-а, — очень просто отвечает Феликс и прижимается губами к сердцу. И ещё раз, и ещё, и ещё. — Я так тебя люблю, Крис. Они обмениваются маленькими улыбками, сплетая лежащие на кровати руки. Если бы существовал пожар, который вместо разрушения только восстанавливает всё вокруг с такой же поглощающей силой, то Чан описал бы их близость именно так. — Больше всего мира, солнышек. — Больше всего мира, моя луна. Когда Феликс спускается к его животу, Крис уже ждёт прикосновения к себе в любое мгновение. Он не помнит, когда в последний раз ходил абсолютно чистым, без единой отметины на себе, и ему это всегда очень нравится. Феликс любвеобильный до сумасшествия, Чан обожает и это, обожает Ликса, часто думая о том, что действительно был бы полным идиотом, если бы оттолкнул его. Но это то, что Чан думает сейчас. А тогда… тогда ему нужна была помощь, чтобы понять, что ему по-настоящему нужно, да. Крис честно старается не злиться, не осуждать и не винить себя несколько месяцев назад — и это он тоже безумно любит. Возможность быть добрее к себе, которую показал ему Феликс. Он садится между ног Чана и выпрямляется. Крис кусает губу, не зная, что Ликс будет делать дальше, но заранее согласный на всё. Он доверяет своему парню — себя, своё тело, свои мысли, пусть это и оказалось для Чана самым сложным. Но в конечном итоге он здесь: абсолютно обнаженный перед Феликсом, весь его, весь для него, пусть смотрит, трогает, распутывает, берёт, даёт. Каждое чувство, желание, воспоминание. Пусть разложит его на части и облюбует каждую, узнает, что у Криса внутри, держит его сердце в своей руке, сделает из него сплошной оголенный нерв, боже, он никогда не был настолько любимым и готовым ответить на всё. Теперь ему хватает, теперь всё то и так, Чан заполнен, переполнен, целостен и не обязан справляться один, чего бы это ни касалось. Он всё равно не может перестать думать о той ночи, когда всё было совсем наоборот. Пока Феликс медленно гладит его, Крис едва внятно признаётся, уже понятия не имеющий, что срывается с его языка: — Я не только трогал себя. Феликс мычит, заинтригованный. Собственное фырканье немного приземляет Чана — с ним так легко-легко быть несерьёзным и чувствовать бесконечно распадающееся на чудесных маленьких бабочек сердце одновременно. — А что ещё? — Пальцы, — коротко говорит Чан на выдохе, почти бессознательно следя за двигающейся на его члене ладонью. — И… у меня есть такой стеклянный…. Феликс округляет глаза — Крис как будто сдаётся ему добровольно, позволяя делать с этой информацией что угодно. — Боже, серьёзно? Покажешь мне потом дома? Они такие красивые, — Чан снова вспоминает про стыд и смущается сначала от внезапного восторга в голосе, а потом из-за дразнящих слов Феликса после паузы: — Значит, ты думал о том, что это должен быть мой? — Да, — Крис кивает, закусывая губу. — Хотя мне было бы без разницы, наверное. Любой вариант бы понравился. Он никогда бы не подумал, что нежная ухмылка существует, но вот она, прямо сейчас у Феликса на губах. — Но тот, где это мой член вместо ненастоящего, больше, принцесса? Так сильно нуждался во мне, а пришлось трахать себя всего лишь красивой игрушкой? Бедный Чанни, — Чан знает этот тон: Феликс практически всегда так разговаривает, когда Крис под ним, действительно нуждающийся в похвале и заботе, но с каждым разом сильная дрожь и подсознательное желание спрятаться не ослабевают ничуть. — И долго ты так? — Мы… одновременно, кажется… — вслух это звучит как несвязный бред, но Чан не торопится исправляться. Это и не нужно: Феликс его понимает, судя по довольному мурчанию. — Хорошо, милый, — поначалу Феликс ничего не добавляет и в паузу обхватывает оба их горячих члена двумя ладонями. У Чана от этого непроизвольно сгибаются колени, и он разводит ноги пошире, лишь бы Ликсу ничего не мешало быть как можно ближе к нему. — Так намного лучше, правда? Когда я могу правильно позаботиться о тебе и выполнить любую твою просьбу. Я дам тебе всё, что ты захочешь, Чанни. Всё, лишь бы ты чувствовал себя хорошо, малыш. Ладно? И он на этом не заканчивает. Чану никогда не надоест слышать, что он для него самый хороший чудесный мальчик, которого Феликс безумно сильно любит, какой Крис красивый, будто вылепленный из мрамора, и при этом такой настоящий с очаровательными румяными щеками и влажным блеском в глазах; что он заслуживает только чтобы его хвалили, гладили, целовали и любили и что Феликс счастлив делать это всегда, везде, с поводом и без, просто потому, что Чан существует; что он обожает видеть Криса таким рассыпающимся в своих руках, бережёт его безусловное доверие и их каждую маленькую победу, когда он может по-настоящему почувствовать себя спокойным, расслабленным и счастливым. Чану не надоедает — ему нужно это слышать, и он любит очень по-особенному, когда Феликс так разговаривает с ним во время секса. Он знает, что любая просьба — это не только сейчас, но вообще всегда, и это смущает даже сильнее. Ему необязательно говорить что-то, можно кивнуть или даже просто позволить словам плавить мозг — кажется, второе выходит у Криса чаще. Их обоих выгибает навстречу друг другу в неторопливом ритме, похожем на движения внутри — как если бы Феликс сидел на Чане или брал его. Возможно, он думает, что никого их них не хватит на ещё один проникающий секс, и заменяет таким способом, но даже так Чана трясёт не менее сильно. Феликс толкается основательно и глубоко, его ладони мокрые и горячие, голая кожа, соприкасающаяся с чужой, кажется очень чувствительной, поток ласкового шелеста в потяжелевший воздух между ними не прекращается, и все разы, когда Чан оказывался на спине, как будто сливаются воедино. Нравится получать всё мое внимание? Так же, как и мне отдавать его тебе безраздельно? Всё, что захочешь. Попроси меня о чём угодно. В любое время. Не стесняйся просто расслабиться и получать, пожалуйста, Крис. Только не со мной. Я тебя обожаю. Люблю. Побудь для меня принцессой, Чанни, чья единственная работа — это лежать и быть красивым и залюбленным. Тебе хочется так, я знаю. Со мной можно. Не бойся. Не волнуйся. Он слушается Феликса, немного потерянный во времени, пространстве и сознании, и все его напряжение сосредотачивается только в мышцах, которые сводит от ускоряющихся толчков и движения скользящих ладоней. Чану безумно хорошо: кроме прочего, его как будто самого радует каждый раз, когда у него получается ни о чём не думать и передать ответственность за них обоих Феликсу. Как он просит. Как Крис раньше себе не позволял. Как они оба хотели и хотят. Ты умница. Ты должен отдохнуть. Очень хорошо справляешься, любовь моя. Чудесный. Ещё немного, Чанни. Совсем немного. Вот так. Всё в порядке, давай. Последняя просьба Феликса исчезает в общем тихом стоне и хрусте позвоночника Чана, которого выгибает так сильно, что он почти заваливается на бок. Феликс всё равно не отпускает его, помогая дойти до самого конца под прерывистые всхлипы, и когда дрожь в теле утихает, Крис остаётся лежать на боку и тяжело дышать через рот. Он прикрывает глаза и слышит, как Феликс, ещё несколько мгновений приходя в себя, поднимается с кровати, коротко шепчет Чану что-то ласковое и шлепает босыми лапками в сторону ванной. Мысль о том, что он мог бы сделать хоть что-нибудь полезное, исчезает вместе с искрой стыда так же быстро, как и появляется — а ну цыц, ему всё разрешили, и даже сонно полежать в ожидании, пока с небольшим беспорядком разбираются за него. Феликс появляется меньше чем через минуту с влажным полотенцем и ворохом ненавязчивых вопросов про воду, одежду, простыни — Чан кусает губу, однако позволяет вытирать себя и соглашается на другие маленькие жесты заботы. Смущает, может, будет смущать всю жизнь, но приятно настолько, что Крис не может и не хочет от этого отказываться. А Феликс тем более выглядит самым довольным на свете котёночком — каждый раз, когда Чан смотрит на его лицо через приоткрытый глаз, его улыбка такая… трепетная. Почти что гордая. И Крис тоже не может не улыбнуться ему — немного смазанно, но очень тепло, влюблённо и благодарно. — Господь с тобой закончил, ура, — слабо бормочет Феликс, когда наконец забирается к чистому, сухому, разгоряченному и абсолютно готовому к комфортному сну Чану под одеяло. Он прижимается к нему сбоку, вцепляясь перекинутыми рукой и ногой (то ли клещ, то ли маленькая коала), и они ворочаются ещё немного, чтобы найти позу поудобнее и поближе к друг другу. — Очень жаль, что я больше не выдержу его испытаний чисто физически, — параллельно отвечает с тем же тоном и уровнем невнятности Чан куда-то Ликсу в волосы. — Спи, Чанни, — он звонко чмокает его в щёку, словно слегка воодушевленный перспективами на будущее: — Завтра сможешь продолжить. Но ты и сегодня был самым прекрасным и чудесным. Как всегда, милый. Их хватает ещё немного даже на лёгкую традиционную перепалку, кто кого любит сильнее, кто прекраснее и чудеснее, кто лучший на свете муж и всё такое. Сопливое. Чан понятия не имеет, чей ответ был последним и каким он был, и уже практически проваливается в сон, как вдруг краем сознания вылавливает тихий вдумчивый вопрос: — Ты жалел когда-нибудь о том, что мы начали встречаться? Он не сразу понимает, что его в принципе спросили и в чём вообще суть — а когда понимает, его глаза широко распахиваются. Сон снимает как рукой — и стремительная вспышка тревоги делает его голос чётким, горячим шёпотом. — Что? Нет, ни разу! Почему такой вопрос, Ликс? Или ты..? Или ты жалел? — Нет-нет, я тоже нет, просто… вдруг, — торопливо успокаивает его Феликс, тоже просыпаясь. — Вдруг молчишь и не говоришь об этом. Чан осоловело моргает. — Я же стараюсь разговаривать с тобой всегда, Ликс. Наверное, Чан мог бы жалеть — не из-за Феликса, а как обычно из-за себя, но… ему как будто попросту не позволяют. Иногда он чувствует себя плохо, когда не может дать Ли столько внимания, сколько им хотелось бы, и тогда им приходится садиться напротив или рядом и на чём-нибудь сходиться. Чан искренне удивлён тому, как хорошо это у них работает: они слышат и понимают друг друга, Феликс придумывает способы, которые могли бы удовлетворить его потребность во внимании и при этом не загрузить Криса сверх меры, Чан всегда старается, чтобы Ликс ни на секунду не почувствовал себя брошенным, и доверительно даёт распутывать только-только завязывающиеся узлы тревоги и вины, пока они не стали настоящим бардаком. Феликс же повторяет, что то, что он говорит об этом — это уже половина работы, а сам он просто добр к Чану и любит его. Просто. Он не помнит, встречал ли вообще людей, для которых любить и быть добрым — это настолько естественное состояние, что оно становится похожим на дыхание. Чан здесь, чтобы никто и ничто не заставило Феликса задыхаться — и это одна из самых успокаивающих его мыслей, которая потрясающе сглаживает конфликт между «для других» и «для себя». Это потребность Феликса. И даже если Чан просто позволит быть добрым к нему, то так будет хорошо для них обоих сразу. Так они справляются — не без сложностей, но справляются. И так они ни о чём не жалеют. — Да. И я очень ценю это, — примирительно соглашается Феликс, целуя Чана в шею. — Тогда всё в порядке, Чанни, я на всякий случай. Крис зарывается носом в его волосы с тихим «бр-р-р». — Ну смотри мне. Ещё вопросы? Феликс задумчиво мычит. — О. Да. Самый важный вопрос, — он выдерживает достаточно долгую паузу, чтобы Чан захотел уже позвать его, но Ли успевает сказать первым, причём своим самым серьёзным тоном: — Ты бы любил меня, если бы я стал червем? — Чт- Боже, Феликс. — Нет, ответь мне, — он приподнимает голову и заглядывает Чану в лицо, смешно надуваясь. — Это важно. О, ну, раз важно… — Да, конечно. Я бы, эм, сделал для тебя большой красивый террариум с мокрой землёй? Или где могут жить черви дома? Какое-то время они просто смотрят друг на друга, моргая. Потом Чан замечает, что Феликс специально хлопает глазками, и делает то же самое, чтобы в конечном итоге самый серьезный за все время их отношений диалог закончился смехом. — Без понятия, но хорошо, — крайне довольно мурлычет Феликс, чуть ли не напевая слова, и укладывает голову обратно к Чану на грудь. Снова пауза, после которой следует уже не преувеличенно серьёзное, а осторожное, тёплое, с надеждой, почти мечтой: — Вообще-то я хотел спросить… Поедешь со мной домой на зимних праздниках? Чан задерживает дыхание. Домой. В Австралию. Вместе с Феликсом. Звучит просто прекрасно — и он говорит об этом вслух. Им так сильно нравится эта идея, что они снова постепенно засыпают, разговаривая — только на этот раз о том, чем могли бы там заняться, куда сходить и с кем познакомить своего парня. Феликс совсем замолкает первым, и Чан не видит, но чувствует, что он улыбается даже во сне. Крис гладит его по волосам, недолго рассматривая кусочек ночного неба в окне спальни, растворяясь во сне, в тепле прижимающегося к нему Ликса, их общем дыхании, очаровывающем бесконечном мгновении ночи у моря — и зная ровно три вещи. Что он любит Ли Феликса так, как луна любит солнце — словно это сама основа существования мира. Что принять это было самым правильным и смелым выбором в его жизни. И что утром Феликс всё так же будет сопеть на Крисе — и всё так же ему будет слышен тихий, убаюкивающий шум прибоя за окном, а звёзды светить ярко, как никогда раньше, даже днём. Только для них двоих. Мир будет самым красивым — ради них двоих.