f(el)ixed

— …я стараюсь не смотреть на неё как на дуру и просто… «ага, да, я понял, вы хотите имя своего парня английским курсивом на полпредплечья, и я совсем не считаю, что вы страдаете хернёй в свои почти сорок». Не моё, конечно, дело, я за это деньги получаю, но, типа, я понимаю прийти с таким запросом в шестнадцать, а когда у тебя уже вроде как становится клеток мозга больше трёх, то ты понимаешь, что бить имя своего парня, с которым ты тем более знакома полгода — это хуевая идея. Ну и ты не поверишь. Чан медленно моргает, чувствуя, как молчащий телефон прожигает грудь, на которой тот лежит. Он не откладывает его от себя ни на минуту, отключив уведомления у всех чатов, кроме одного, чтобы не вздрагивать при каждом новом сообщении и потом разочарованно пялиться в экран, видя, что это не Феликс. Вот до такого уровня траура и жалости опустился Чан. Он очень скучает по Феликсу. Они не разговаривали всего лишь со позавчерашнего вечера, но осознание того, что у этого есть веская причина, что они в ссоре, превращало это время в бесконечность. Господи, как вообще с этим справляются все остальные? А они ведь даже не встречаются. — Что? Феликс устал от него, поэтому, наверное, ничего не пишет. И Чан тоже устал от самого себя, поэтому пропустил сегодня репетицию и договорился сам с собой хотя бы на контакт с Чанбином. Потому что он ему нужен. Потому что «трус» от Феликса ранило куда сильнее, чем от самого себя. Потому что он устал, устал, устал — от разочарования и злости, от постоянной перепроверки сообщений и отсутствия возможности обнять Феликса, от его болезненной правоты и нескончаемо прокручивающихся воспоминаний о том, как трескалось от обиды, гнева, непонимания и отчаянной мольбы любимое веснушчатое лицо. Потому что никто не заставит дурь в его голове просто заткнуться лучше, чем Чанбин. — Она прибежала на удаление уже через две недели. Я выиграл ставку среди всего салона. Они торчат в студии почти час, и вроде как Чан должен искать нужный момент, чтобы вклиниться со своей проблемой, однако… вместо этого почему-то продолжает апатично ждать. Может, в каком-то смысле он решился от отчаяния, но какая разница какими способами он пытается не разрушить собственную жизнь, если это может сработать? — Ты такой строгий, Бинни. Однажды мы с Соном заставим тебя на спор набить имя Джина, и втайне ты будешь рад, что мы исполнили твою давнюю мечту. Вот видишь? Перекладываешь ситуацию на себя — и сразу все выглядит по-другому. Насколько сильно вообще Феликс разозлился на него? Достаточно ли, чтобы перестать пытаться? У Чана всё сжимается внутри, когда он допускает мысль о том, что Ликс может просто взять и уйти. Но это больше напряжение, чем настоящий страх. — Мне просто покрысить больше нельзя, что ли? Даже как будто бы… несогласие? Это кажется абсурдным: чтобы Феликс, добрый, чудесный, замечательный, черт возьми, серьёзно по уши влюблённый в него Феликс, который совсем недавно успокаивал, говорил свои головокружительно нежные слова поддержки, обнимал и целовал Чана, просто… просто бросил его? В смысле, даже если он захочет перестать пытаться, то это не будет быстрым и резким ударом, правда? Разве что так может случиться из-за его собственного страха, потому что Крис не мог не заметить тотальный ужас осознания в слезящихся глазах Феликса, когда он сказал «никогда не отрицал этого», как будто ударив его в самое солнечное сплетение. Ох. — Чувак, да обосри всех, я только за. Просто забавно, как ты и Джин — это всегда другое, вы не понимаете. Господи, может ли Чан реально потерять Феликса — в любом из смыслов? Чанни, я постоянно сбегаю, ты знаешь. — Наше решение всё равно было изящнее. Парные татуировки — это классно, но блин, те же имена друг друга? Это просто безвкусно, разве нет? Спасибо, что Джин был со мной согласен и просто принес парочку своих цветочных эскизов для нас. Но всё же он пошёл к младшим и попросил помощи у них, а не заныкался где-нибудь ещё — стал бы он это делать, если бы захотел уйти от всей команды? Чану кажется, что нет, и это отлично, это прекрасно, Феликс и вправду чувствует себя на своём месте, просто… Может ли он тогда сбежать от Чана? От Чана, который постоянно путает его, делает больно, слишком много боится, доводит до срывов, вынуждает возиться с собой и угрожает ощущению безопасности и комфорта дома, в команде? Феликс заслуживает лучшего. Но и отпустить его как взаимную влюблённость Чан оказывается не готов. Это всё, блять, просто ужасно и- — Ты не со мной, а во вчерашнем вечере, не так ли? Чанбин слегка наклоняет голову, пряча пол-лица в коробочке с лапшой, которую забывает есть, пока разговаривает. Отчасти Чану стыдно за то, что он не в работе и не с Бином, а где-то глубоко в себе, и тот это, конечно, заметил, но отчасти он чувствует большое облегчение, потому что… Помощь. Ему предлагают помощь. И как будто после того, как он откровенно поговорил с Феликсом, после того, как ситуация с ним накалилась, принять решение насчёт Чанбина было проще. И в этот раз как будто тоже проще сделать усилие и начать, но как только Чан открывает рот, слова тяжело оседают на языке: — Я разбил Феликсу сердце, и это официально худшая новость, которую я только могу сообщить тебе. Чанбин округляет глаза и перестаёт двигать палочками. Но он не будет делать поспешных выводов, Чан это знает. Мозги Чана могут наебать самого Чана, но не Чанбина. — С этого места поподробнее. Крис вздыхает и пытается собрать саммари из свалки в его голове: — Он накричал на меня вчера и ушёл из дома к малышне. Устал от меня, я понимаю, потому что я всё не могу либо согласиться, либо отшить его. Отшивать не хочу. Соглашаться… тяжело. Я не справляюсь с тем, как много я сомневаюсь. — Насчёт чего ты сомневаешься? — уточняет Чанбин, пока стараясь просто вытащить из Чана больше информации. — В себе? Ему я доверяю, но себе… А если я всё равно окажусь недостаточно хорошим парнем для него, даже если буду очень стараться? Если наших совместных усилий все равно окажется недостаточно? Что если он просто… слишком устанет, как вчера, и захочет уйти? Я боюсь даже подумать о наших ссорах или разрыве. Что если всё между нами станет очень неловким, если ничего не получится? Это будет слишком тяжело не только для нас, но и для целой команды, понимаешь? Я не уверен, что когда-нибудь буду тем бойфрендом, которого он заслуживает. А он заслуживает только идеального, не меньше, и… блин, ты наверное понимаешь, о чём я сейчас, да? И это всё если он не сбежит, если он не скажет просто «хватит», если он простит его за каждую сложность, если он не оставит Чана, потому что не может позволить делать больно себе, потому что не может позволить себе делать больно ему, если- Если сам Чан вообще найдёт в себе достаточно смелости ради Феликса. — Если, если. А если ты будешь очень счастлив с ним еще сто лет? Почему ты такой вариант не рассматриваешь? — Чан скашивает глаза на Чанбина, зная, что тот прекрасно читает на его лице смесь беспомощности и скептичного «ты серьёзно?». — О, не смотри на меня так, риторический вопрос. Я знаю, как работает твой мозг, Чан, и он тебя наёбывает. Представь хотя бы один хороший сценарий, где вы мощнейная корейско-австралийская павер-капл, которая вместе ездит в отпуск домой. Классно звучит? Вот и я так думаю, — Чан смущённо открывает и закрывает рот, даже не зная, от чего: потому, что это звучит несерьёзно или потому, что это правда очень приятная идея, аж до ёкнувшего сердца, если задуматься о ней хотя бы на секунду? Но Чанбин воспринимает это как протест и… О, он готовит ему ебаную рэп-партию о том, где, как, когда и почему мозговые черви Чана сосут плюс не правы ни в чём. — Не-не, слушай дальше, я сегодня более чем в настроении отвечать на три предложения твоей тревожности десятью разумными и конструктивными. И… да, я понимаю, Чан, я тоже не думал, что буду реально хорошим парнем для кого-то, как Хёнджин. Но… мне не нужно было много времени на раскачку. Я просто брал и делал. Это не в укор тебе — может быть совсем чуть-чуть — я знаю, что у тебя по-другому это всё выглядит и работает. Я не чувствовал такой гиперответственности, как ты, и я же эмоционально проще, но суть не в этом. Во-первых, Феликсу нужен ты, а не просто какой-то самый лучший дефолтный бойфренд. Он скажет тебе то же самое, я клянусь. — Я буквально заебал его вчера до такой степени, что он сорвался. Феликса заебал, ты можешь себе представить? — Крис. Ещё раз, — зайка, ты не понимаешь, и ни один твой ебучий мозговой червь не понимает. — Ему не нужен кто-то получше. Ему нужен ты. Всё, что у тебя есть, и твои слабости в том числе. Представь, если бы он сказал, что не будет с тобой встречаться, потому что недостаточно хорош для тебя? Бред, правда? Ещё и обидно, что ты не хочешь даже побороться и попробовать, а сразу сдаёшься. Феликс сказал ему то же самое. А ещё сказал… Да пошёл ты, блять. Я тоже устал. Я тоже запутался. Зачем тебе лишние препятствия, лишние стены? Ты просто трус. А ещё сказал… Ты из тех, кто нашёл меня. Кто лечит меня. Кто привёл меня домой. Что угодно ради тебя, Крис. У нас есть время и прекрасное будущее, ещё лучше, чем настоящее. Я буду рядом, обещаю. Не бойся. Я люблю тебя. Ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься. Какие… какие из этих слов Феликса всё ещё действительны? Какие из них он бы забрал сейчас назад? Он молчит потому, что устал и злится, или потому, что чувствует себя виноватым, ранив свою любовь? Потому, что решил, что Чан больше не нужен ему или потому, что всё ещё нужен? Весь? Целиком? — Во-вторых, это же всё не значит, что ты застынешь в отношениях таким, какой ты есть сейчас. Ты сам сказал про усилия. Нам всем пришлось научиться чему-то. Иногда это правда сложно и тяжело, ничего не говорю, но… я не… я не родился идеальным бойфрендом, ты же знаешь это как никто другой. Но мне захотелось стать самым подходящим партнером для человека, которого я люблю. И это было не одностороннее желание, так что нам нужно было оставаться верными себе и искать компромиссы. И в процессе я стал чувствовать себя намного лучше. Сильнее. Увереннее. Отношения — не панацея, но одна из основных и самых крепких опор, которые у меня есть. Идеальный партнер — это слишком относительное понятие. Я до сих пор, наверное, не умею ухаживать за мужчинами, я умею ухаживать только за Джином. И для него я кажусь идеальным. Будем честны, ты для нас всех кажешься отличным партнером, а для Феликса наверняка и подавно. Хотя бы потому, что ты всегда думаешь о других, даже если часто перегибаешь с этим и забываешь про себя. Но с этим можно работать. Более основательно, чем можем мы, потому что… твой партнёр всё равно ощущается несколько по-другому, чем даже самые близкие друзья, и это абсолютно нормально. Чану непроизвольно хочется съежиться, когда он представляет Феликса своим парнем. И… и не в гипотетически плохих сценариях, а просто… Таких, где у них почти ничего не меняется — они всё ещё живут вместе, делят один быт, проводят время вдвоём, много смеются, спят в одной постели, обнимаются, бросаются друг в друга нежностями и подколками, ходят в гости, на репетиции, запись, выступают на сцене, отдыхают после работы, вместе мечтают о будущем, делятся любыми мыслями, помогают, поддерживают, любят друг друга — и ещё сотни вещей, которые практически есть у них уже сейчас. Что будет выглядеть иначе? Разговоры и физическая близость? Казалось бы, снаружи изменится не так много — но какой сдвиг должен произойти внутри? Чану хочется съежиться, потому что изнутри его начинают щекотать бабочки. И он совсем не ожидает, что их окажется более чем достаточно, чтобы заставлять его стены трещать. — В-третьих, ты не думал, что сейчас самое время для налаживания своей личной жизни? Тебе тяжело, потому что мы окончательно разбежались по разным домам, я знаю, но… может быть, если ты тоже попробуешь и обратишь внимание на себя и своего парня Феликса, то тебе будет легче пережить, эм, сепарацию? Ты вместо того, чтобы нормально это прожить, закапываешься в работу. Как обычно, — без обид и всё такое, Чан специально снова косится на Чанбина, зная, что ему это нравится. Значит, его слова имеют вес. Значит, они доходят до кое-чьей головы, которая устроена сложнее ядерного реактора. Ну конечно доходят — он их вбивает в череп как обычные гвозди, при этом надавливая совсем не агрессией, а честностью и прямолинейностью. — Но это тоже не константа, с этим тоже можно что-то сделать. Кстати, насчёт переработок вообще… Говорю по своему опыту, что когда у тебя появляется кто-то, кто ждет тебя дома и это не твои такие же ебанутые братаны-трудоголики, то у тебя становится больше мотивации возвращаться туда и как-никак отдыхать. Плюс бойфрендовская привилегия заботы о тебе, когда твой парень берет тебя в оборот, и с ним ты оказываешься намного сговорчивее, чем с кем-либо ещё. Феликс… настойчивый, правда? Тебе тоже повезло с этим. Повезло. Своего парня Феликса. Как будто всё уже предрешено. Чанбин верит в них. Они все верят в них, не так ли? Мы понимаем тебя. И всегда поддерживаем. И будем очень рады твоей открытости. И хотим, чтобы ты всегда мог обратиться к нам за помощью. Мы все тебя любим. И Чан ведь понимает, что это правда. Что когда он крикнул Феликсу «я не одинок» — это была чистая правда. Возможно, об этом стоит напоминать себе почаще и… поможет ли это стать ему немного увереннее в том, что его никто оставит? Не одинок. Всё в порядке. Что бы ни случилось между ним и Феликсом, рядом всё ещё есть дети, которые никогда не позволят никому и ничему развалиться. Может ли Чан сейчас мечтать о большем, кроме как получить всё за раз? Налаживание отношений с Феликсом — и никаких конфликтов в команде из-за них? Всех… всех близких людей, любимых, любящих и счастливых, рядом с ним? Крис не знает, что у него происходит внутри. Он просто… начинает думать о хороших вещах и успокаиваться? Какого хуя? Почему гвозди чинят его ядерный реактор? Джисон, как их второй тревожник, тоже ведь испытывал это на себе, да? И Хёнджин, зачастую совсем не такой расслабленный и самоуверенный, каким кажется в командной среде, и это даже без учёта ситуации с Феликсом? Хотя… стоит ли действительно задаваться каким-либо вопросами, если эти гвозди принадлежат, блять, Чанбину? О, Чан его просто обожает. — В-четвёртых, Феликс абсолютно точно стоит того, и ты знаешь это лучше меня. Тебе так хорошо рядом с ним, я вижу. Вы похожи, хотя и не во всём, конечно, и я далеко не только про то, что он тоже гей и тоже из Австралии. Я про то, что он может понять тебя. Он классный сосед. И он видел твои ментальные брейк-дансы и каждый раз помогал тебе, я прав? Он прекрасный и очень талантливый профессионал, который хочет работать с нами и который более чем нравится всем нам. Он потрясающе выглядит, чёрт возьми, Чан, неужели ты никогда не смотришь на него и не думаешь, что вот прямо сейчас самое время застолбить этого ангелоподобного твинка и притащить его на руках к алтарю? Милый, понимающий, смешной, много увлечений и навыков, в которых он очень хорош... Ну что ты киваешь? И Чан смеётся. Его грудь всё ещё болит, клубок внутри давит, сжимается, разжимается и постоянно двигается, не давая о себе забыть, но… этот смех такой искренний и ненатянутый, что это поражает его самого. — Нет-нет, ничего, продолжай. Просто все жду, когда ты скажешь «или вали его в кровать немедленно, или мы с Хёнджином возьмем его к себе третьим». — Я тебе помогаю глаза разуть, придурок, — возмущается Чанбин, понимая, что теперь может быть немного более грубым и трясти Чана посильнее. — Скажи спасибо, что не стукнул тебя по твоей одновременно гениальной и тупой деревянной башке, потому что я не знаю кем надо быть, чтобы так мучить его при том, что у вас безумная взаимная симпатия. Ты правда собираешься отказаться от него, потому что позволил тревожности управлять своей жизнью? Братан, а как же вторая «Головоломка» и всё такое? Пройди арку развития тринадцатилетки хотя бы в свои двадцать шесть для приличия. Да, никто из нас не может сказать точно, насколько легко или сложно пойдут ваши отношения, но в моей голове у вас очень хороший мэтч, Чан, мне кажется, вы сможете позаботиться друг о друге как никто другой. Это точно стоит того, чтобы попробовать, — Чанбин сам увлекается своими словами, становясь более воодушевлённым, торопливыми и эмоциональным, и Чану это очень нравится. Он продолжает улыбаться и не сразу понимает, почему Чанбин вдруг становится даже… более взволнованным? — Знаешь, насколько это стоило того в моём случае? — запинка, Чан приподнимает бровь, не очень понимая, что он имеет в виду. — Настолько, что я собираюсь в ближайшее время сделать Джину предложение, понимаешь? Надеюсь, что ты уже начал завидовать, раз я первым из трирачи выскочу замуж, — он хихикает, немного нервно, хвастливо и очень счастливо, как человек, который давно тайно планировал что-то важное и наконец смог этим поделиться. Чан, подавившись воздухом, так резко садится на диване, что почти соскальзывает с него, и уставляется на Чанбина огромными глазами, переваривая то, что… Он, блять, выходит замуж? Хёнджин выйдет за него, он выйдет за Хёнджина, у него наверняка уже есть кольцо и всё такое, и у них будет свадьба и… Его Бинни будет женихом. Он всегда, конечно, но теперь же официально. С ума, блять, сойти. Чану жаль, если он выглядит напуганным или вроде того, потому что на самом деле он невероятно, безумно рад, просто, эм, немного в ахуе от внезапной новости или вроде того? — О, как только отойдёшь от… да. Извини за внезапный вброс, просто подумал, что это будет к месту. Чан шумно выдыхает через пальцы, прикрывающие его рот. Он звучит возмущённее, чем планировал, но Чанбин, кажется, немного заслужил это. Он ничего не говорил. Крису ничего не говорил. — Когда ты, блять, собирался нам сказать? Хотя бы мне? — Я не собирался говорить, потому что не дай бог кто-нибудь из вас проболтался бы, и всё дошло до Джина, — Чанбин поднимает руки, защищаясь, и резонно оправдывается: — Дети как маленькая деревня на восемь человек, понимаешь? Вопрос лишь в том, насколько все способны сделать вид, что ничего не происходит, при необходимости. Нормально вообще? Сначала раскопать Чану голову, вытащив каждую мозговую извилину, а потом ещё и вывалить на него такую новость? — Пиздец. Пиздец. С ума сойти, — он встаёт и начинает наворачивать круги около наблюдающего за ним Чанбина. — Я… я поздравляю тебя? Вас? Благословляю? Побольше денег, детей и всё такое, но это сами решите, что вам нужно… Я даже не знаю, кому из вас повезло больше, — в какой-то момент Чан всё же останавливается на месте, с силой зачёсывает растопыренными пальцами волосы назад и неверяще качает головой, вздыхая. — Бин, убил и уничтожил каждым словом абсолютно. Дай мне пять минут на перекур. Пиздец. Извини. — Чан! Чан, да ты че, стой! — Чан слышит смех в его голосе, когда торопливо собирается вылететь на улицу, но это его совсем не обижает: он чувствует оглушительный прилив адреналина, как после прыжка с верёвкой или аттракциона, что-то вроде «охуеть, не знаю, что это было, но было круто». От сочетания с резким потоком вечерней прохлады у Чана вдруг начинают слезиться глаза — это всё, блин, больше всего похоже на ебаный катарсис. — О боже, только не реви. Нет, можешь пореветь, конечно, если это часть твоего… Чан бросает короткий взгляд на Чанбина — тоже выскочил в одной футболке, дурак — и, немного выждав, крепко обнимает его за плечи, сухо всхлипывая. — Спасибо. Чанбин ничего не говорит, но Чан знает, что он улыбается. Со выдыхает и кладёт ему руки на спину в ответ, с нажимом гладя горячими ладонями. Помощь, объятия, слова, любовь. Держи, держи, держи, возьми сколько нужно. Мы все будем в порядке. Жизнь продолжается. Позволь ей это. Позволь своей жизни продолжаться тоже. Вместе с моей. С феликсовой. С нашими. Иди, Чан-хён. Иди же. Конечно он даёт Крису время на чувства — он проживает их прямо так, сразу, в полную силу, ничего не заталкивая подальше в себя, это болезненно и непривычно, но вместе с этим очень приятно. Очищающе. Лёгкие покалывания в груди выходят из Чана редкими задушенными вздохами, и они стоят в обнимку до тех пор, пока они не заканчиваются совсем. И им повезло, что это происходит примерно в одно время со звонком на телефон Чанбина, внезапно лопающем на самом деле говорящую много тишину между ними. Чан отстраняется, не планируя подслушивать, но успевает понять по приветствию, что это Джин (ну и по лицу Чанбина. Сопливый — Чан уже выглядит так же, да?). Он мало что понимает по «да» и «нет» и старается пропускать мимо ушей их лёгкий флирт мимоходом, но следит за лицом напротив с интересом, потому что Чанбин периодически поглядывает на Криса. Видимо, речь идёт в том числе о нём. Когда Чанбин заканчивает и убирает телефон от уха, то зачем-то тянет время, спокойно набирая ещё пару сообщений и игнорируя выжидающий взгляд Чана. А затем он всё же поднимает глаза и выбивает весь воздух из его лёгких всего одним вопросом. — Заберёшь Феликса через час-полтора? — Я? Сегодня? Сегодня — не в смысле заберу, потому что это настолько понятно, что даже глупо, а в смысле… Поговорю. Извинюсь. Узнаю, что теперь Феликс чувствует ко мне и что мы будем делать дальше. Скажу, что… «Чего хочется тебе самому, Чанни?» О том, чего хочу я, а не мои сомнения? О, он знает ответ. Остаётся сказать. Остаётся лишь открыть рот и сделать несколько движений языком, губами и зубами, чтобы сказать: те-бя. — Пора поболтать, Чан, — Чанбин уверенно кивает, видя только один выход. — Или сколько ты еще планируешь убегать от него? Я бы хотел запретить тебе отказывать ему, но… Мы вроде как достаточно взрослые люди, чтобы ты сам принял решение. Просто… постарайся услышать самого себя, а не свои страхи и не дающую тебе даже дышать тревожность. Тогда выбор должен стать очевидным для тебя. Ты можешь исправить всё, что мешает тебе быть счастливым, я верю в это. Не сдавайся, вот что, — он хлопает Чану по плечу с маленькой улыбкой, а затем наклоняется поближе и добавляет шёпотом: — Буду ждать завтрашние жалобы малышни на вас. Чан пихает его локтем, смущённо округляя глаза, и Чанбин хохочет. Какое-то время они смотрят друг на друга, не убеждая, не споря, не надавливая — просто… сияя тем спокойным лунным светом, которым светили друг для друга всегда. Из двух лун рядом каждый раз рождается не меньшее чудо, чем от них же со своими звёздами или солнцем. — Пойдём? Или постоишь ещё? Чан отводит глаза, теперь смотря перед собой, и глубоко вдыхает свежий воздух. Холодно, но… — Дай мне пару минут. Ещё один хлопок — но уже не по плечу, а по заднице. Чан в ответ лишь фыркает. — Давай. И Чанбин возвращается обратно в студию. И за этим следует тишина. Вау. Крис уже и забыл, каково это — никакого брейншторма, никакого прогнозирования, никакой перестраховки, никаких «а если…». Нужно ли ему действительно взвешивать каждый аргумент, если он уже знает, что Чанбин прав во всём? Чан даже не знает, как смог бы объяснить это кому-то, он просто… просто чувствует мир вокруг себя, своё тело с каждой пробегающей мурашкой, голову, которая не обзавелась своей отдельной жизнью, и безумно приятное, долгожданное молчание в ней. Порядок. Чистоту. Спокойствие. Целостность. Почти уверенность. Возможно, он смог бы дойти до всего этого сам, если бы не накопленные тонны грязи и беспорядка, но Чанбин пришёл ему на помощь, и теперь его мозг как будто встряхнули и постирали, прибив каждую скачущую мысль к своему месту. Сдвиг. Должен ли это быть сдвиг? Разрушение? Ещё одно разрушение после того, как он уже не справился сам с собой? Или на самом деле просто… тишина? Разрешение Феликсу хотя бы посмотреть, что у него внутри, и заверить, что это можно распутать и исцелить. Разрешение Чанбину сделать первые и самые важные шаги. Внезапная гордость за то, что он смог обратиться за помощью, и облегчение от того, что это действительно работает. Разложенные по полочкам мысли, которые больше не мешают Чану слышать самого себя. Слышать то, что он хотел бы слышать — Феликса. Его «да», его «ты всё ещё нужен мне», его «ты мне нравишься», «я рядом», «я останусь», «я люблю тебя». Если он позволит Чану, если даст ещё один шанс — то и Чан согласен позволить ему в ответ. Он скучает по Феликсу и просто хочет, чтобы у них всё было хорошо, без обид и боли, без дней как последние. И хотеть этого мало, и порядок в голове не будет вечным, ему придётся работать с этим раз за разом, он знает, он знает, но… Но сейчас любить Феликса так легко. Так легко доверить ему своё сердце навсегда, позволить любить себя горячо и несдержанно, так, как ему хочется, как им обоим хочется, быть сильным и сдаться этой потрясающей влюблённости полностью, стараться ещё и ещё, отпустить всех детей в самостоятельную жизнь, дать себе право подумать о себе и тоже быть счастливым. Рядом с Феликсом. Так легко найти дорогу домой. Чан поднимает глаза на небо и видит свои родные австралийские звёзды, светящие как никогда ярко. Чувствует порыв солёного тёплого свободного ветра, обнимающего всё его тело. Слышит шум морского прибоя, утешающего своей неизменностью и музыкальной красотой. Чан знает, куда идти. К Феликсу. Всегда к Феликсу.

•••

— Давай покрасим тебя в зелёный? Или в красный. Ты когда-нибудь красился в красный? Я да, было хорошо, даже скучаю немного. О, давай меня обратно в красный, а тебя в синий? Тебе бы пошло. Может, не глубокий синий, а ближе к голубому или бирюзовому… Боже, а что если нежно-розовый? Как будто тебя нельзя было сделать ещё больше фейри, но я придумал. Наверное, глупо хотя бы не написать Чану о том, что Феликс хотел бы поговорить в самое ближайшее время, правда? По сути, он всё ещё планирует взять Чана за шкирку, усадить куда-нибудь в кресло и открыть рот — а конкретно как, где, когда, с чего начать, он не продумал детально, решив, что всё равно скорее всего будет действовать по ситуации. Какая это из сторон медали — трусость, которая не хочет знать, что может случиться, или свобода, позволяющая ориентироваться быстрыми порывами на месте — хороший вопрос, хотя казалось бы, какая разница, если исход-то всё равно один, но… Но свобода не должна чувствоваться в теле такой тяжёлой, правда? Так что… наверное, Феликс снова боится. — Ты знал, что Минхо не смог прийти на первое свидание с Джисоном и даже предупредить об этом, а на второе он повёл его в парк аттракционов? Минхо не сказал ему, что боится высоты, потому что хотел выглядеть крутым и не портить еще одно свидание, и казался достаточно убедительным в том, что всё в порядке, а потом его тошнило минут двадцать после первого же аттракциона, пока Джисон планировал убить себя. По-моему свиданки следующих нескольких месяцев были похожего содержания. Они два гребаных лузера, если ты ещё не заметил. Он не… он не растерял совсем ту смелость, которую смог в себе найти, просто его всё ещё беспокоят самые худшие варианты: что Чан будет его тотально игнорировать или скажет, что наотрез отказывается разговаривать с Феликсом. Да, вроде всё ещё маловероятно, да, Крис бесконечно добрый и замечательный, но дело не в нём, а в Ликсе, который всё ещё не может себя простить. Так что… да, он отсрочивает момент, когда он узнает ответ Чана до тех пор, пока может. — А ещё у Чонина одновременно случился кризис веры и кризис ориентации, и он в последний момент забрал документы из семинарии и переподал на вокальный. Я бы тоже на его месте сошёл с ума от мысли, что симпатичные мальчики в моей жизни ещё не начались, а уже закончились. О, блять, да к чёрту — это в одну секунду он думает, что всё должно пройти не так плохо, потому что Феликс строг к себе в той же мере, что Чан мягок с ним, а в другую — что он просто охуевший придурок и был слишком самонадеянным вчера утром, подумав, что всё ещё может предложить Чану отношения. Сначала он должен думать об извинениях за оскорбление буквально через несколько дней после того, как ему доверили то, что, кажется, не доверяли никому до этого, в надежде на помощь, которую Крис разучился просить сам. Феликс всё ещё так сильно ценит это, но его душит ощущение, что он этого просто не заслуживал. Как и Чана в целом. Господи. Его опять тошнит. — А ещё я выхожу за Бина замуж. Послезавтра едем на церемонию. Ты хочешь быть цветочным мальчиком или вроде того? Надеюсь, что ты не против. Только тебе нужно одеться в волейбольную форму, у нас такой дресс код. Извини за позднее предупреждение, но я уверен, что ты справишься с этим. Феликс уже не знает, что думать и что чувствовать, ладно? Он всего лишь хочет обнять Чана и вернуть всё как раньше. В моменте ему кажется, что этого было бы более чем достаточно, предел его мечтаний, честное слово, но ведь потом… потом это перестанет работать. У них уже есть определённая история, которую никуда не спрячешь и не денешь. Блять, почему всё так? Почему он просто не промолчал, не сдержался, не сказал «всё в порядке, пойдём спать», не заснул рядом, не- — А ещё я слил всё про вас с Чаном его сестре и сказал подождать несколько дней, прежде чем она обстебет его и попросит хотя бы видеозвоночек с тобой. — Что? Хёнджин закатывает глаза, но при этом хихикает, оживлённо склоняя голову. — О, доброе утро, конечно же ты отреагировал только на Чана. Феликс моргает несколько раз и наконец переводит на него осознанный взгляд. — Это правда? — Нет, конечно, — Хван вздыхает, болтая в стакане остатки коктейля. — Что-то правда, что-то нет, к сожалению или к счастью, но какая тебе разница, если речь не про Чана, да? Феликс снова стыдливо опускает глаза в столик. Хёнджин не то чтобы серьёзно упрекает его, скорее развлекается и давит на совестливость Ли — естественно, это срабатывает. Он привык быть хорошим слушателем, даже если кое-кто рядом несёт полную чушь. Ладно, отчасти чушь. — Прости. Задумался, — бурчит Феликс. — Раньше ты не уходил настолько глубоко в астрал. Скучно тебе со мной, а? — продолжает безобидно поддевать его Хёнджин. — А я наоборот хочу тебя разболтать, чтобы ты не грустил, Ликси. Феликс всматривается в его лицо — поблескивающие глаза, румяные щёки и уши, слегка заторможенная реакция — и когда он кое-что понимает, то показывает ему язык и передразнивает: — Ты просто в говно, Джинни. Или… или хочет понимать это так. Хёнджин вздыхает ещё раз, как настоящая скучающая принцесса, в отличие от Феликса, кладёт голову на подложенные под неё ладони на столе и косится на него. Взгляд Феликса останавливается на лаковых чёрных линиях на ногтях, немного более длинных, чем обычно — такими наверняка здорово чесать голову и спину или печатать на телефоне из-за приятных тихих постукиваний или… Кажется, он сам хотел внимания Хёнджина — а теперь чувствует себя неловко, когда тот проявляет его к нему. Аргх, ничто вообще не оказывается легко на практике, какого хрена. — Я делаю вид, что я в говно, чтобы оправдать все те милые вещи, которые я говорю тебе сегодня. Феликс, моргнув, снова сталкивается с Хваном глазами и ухмыляется. — То есть для того, чтобы говорить мне милые вещи, ты должен быть либо пьяным, либо в истерике? — Я выдал тебе рычаги давления на меня, что это, если не высшая степень доверия? — Я выгрыз эти рычаги зубами. — Эй, нам обоим было сложно, ладно? — Хёнджин дует губы. — Я стараюсь как могу. Феликс мог бы сказать ему, что он сам виноват в том, что им обоим (было) сложно — но вместо этого почему-то хочет только потрепать его за хорошенькую выпуклую щёку. Хёнджин и вправду говорит ему милые вещи с тех пор, как они пришли, и особенно когда они остались вдвоём. Он… он просто милый сам по себе. Хороший заботливый хён. Смешно шутит, даже если слегка перегибает палку с овершерингом. Не боится выглядеть глупым — Феликс и раньше видел, каким забавным, сопливым и неловким он может быть рядом с Чанбином, но вместе с Минхо и Джисоном у них как будто умирает каждая общая клетка мозга ещё на стадии зарождения. Он флиртует, дразнится, капризничает, наигранно страдает, берёт на слабо, заставляет всех краснеть, визжать и смеяться до икоты — вроде всё те же экстравагантность, игра и острота слова, но насколько же сильно отличается тон. Вторая сторона разделившей их медали оказалась гребаной шоколадкой. Феликсу до сих пор странно не чувствовать от Хёнджина угрозы. Он помнит только настоящие пули, а не мягкие и игрушечные, которые продолжают прилетать в него на самом деле. Как будто Джин узнал Феликса только недавно — и относится к нему так, как все отнеслись изначально. С немыслимым, поразительным, обнадёживающим теплом. Но, возможно, только Ли видит, как его взгляд иногда задерживается на нём чуть дольше, проверяя реакцию на собственные слова — вдруг задело? Или даже… что он думает обо мне? Феликс совершенно не должен чувствовать щемящую сердце благодарность, однако… ему хочется сказать спасибо за проявленную в ответ силу. За то, что Хёнджин после слома переступил через свою гордость уже с лёгким сердцем, хотя мог бы продолжать сторониться Феликса по какой угодно причине. Ли уверен, что так было бы в разы хуже, чем сейчас — а так он… Ладно, есть ещё одно чувство, которое он вроде как не должен испытывать, но у Феликса просто не получается иначе. Ему нравится видеть, как сильно Джин вырос и исцелился за эти годы. Он выглядит ещё красивее, когда по-настоящему счастлив, и Ли не может перестать рассматривать его лицо, на котором как будто никогда и не было отблесков смертельно опасного огня, враждебной взрывоопасной звезды, а внутри ещё и вопреки всем законам астрономии прячущей каменное ядро — всегда был только звёздный свет для творческих мечтателей, наблюдающих за небом в ночной тишине, очень яркий, завораживающий и вдохновляющий. Но Феликс же как никто другой знает, что очень больно обжигающий огонь и камень были. Поэтому его не перестаёт разрывать от контраста и ощущения, будто того Хёнджина он придумал себе сам. — Феликс, — Хван щёлкает пальцами перед его лицом. — О чём ты так усердно думаешь? — О тебе, — с внезапной честностью выпаливает Феликс. — О. А? И это всё, что Хёнджин может сказать ему. Ещё вопросительно вскинуть брови. Он удивлён или ему интересно узнать конкретнее? Феликс не понимает — и пока испытывает странные чувства к своему нежному порыву, говорит: — О том, что ты даже ещё больший лузер, чем Минхо-хён с Джисоном. Феликс не заметил искры надежды в его глазах до тех пор, пока она не потухла. Твою мать, ну нет, он же не мог серьёзно расстроиться из-за того, что Ли не воспользовался моментом, чтобы пооткровенничать, да? — Фу, я думал, ты тоже скажешь мне что-нибудь хорошее. Хёнджин лишь отмахивается. А Феликс понимает, что расстроиться он мог запросто — потому что такой же ранимый, как и не он сам. — Не заслужил ещё, — он показывает ему язык. И Джину не нужно говорить вслух «я знаю» — это видно по его лицу. Послушно принимающему «не заслужил» лицу. Это ужасно. Феликсу так стыдно, но и… сказать правду он пока просто не готов. Обязательно как-нибудь скажет, когда война в его голове всего со всем немного поутихнет. И в целом так и было, пока они веселились вчетвером — только теперь Минхо с Джисоном куда-то пропали, и Феликс не придумывает ничего лучше, кроме как вернуть их или вернуться к ним — в зависимости от того, чем они вообще занимаются. — А где… Феликс крутит головой и даже не успевает договорить, слишком быстро обнаруживая их целующимися на маленьком танцполе бара. Ну как целующимися, эм… Скорее они бесстыдно сосутся. Поглощают друг друга. Пытаются трахнуть друг друга в рот языками, крепко вжимаясь и позволяя себя лапать везде, куда дотягиваются руки. И Феликс всё понимает, но вообще-то это фу. Он поворачивается обратно к Хёнджину, чувствуя, что спустя пять секунд наблюдения за этими двумя его лицо успело залиться краской до самых корней волос, и тот давится смехом, с размахом хлопая его по плечу и качая головой. — В первый раз? Ликси, моё милое травмированное летнее дитя. — Какова вероятность, что они просто сбегут от нас домой или в туалет? — М-м, не очень большая, — прикидывает Хёнджин, немного подумав. — Они же понимают, что нужны тебе для моральной поддержки. Феликс зачем-то снова косится на них. По крайней мере теперь картина выглядит поприличнее: они пытаются танцевать, прижавшись друг к другу мокрыми лбами — и пусть у них получается разве что покачиваться, они всё равно не отлипают, как магнитики. Минхо, не прекращая притягательно крутить обтянутыми джинсами бедрами, говорит что-то Джисону в лицо, и они смеются, чтобы потом ловить этот смех губами — они даже не особо стараются, им просто весело и хочется целоваться и… Ладно, теперь Феликс находит это очаровательным. Чёрт с ними, пусть делают что хотят, даже если у всех на глазах — лишь бы им нравилось и они были счастливы в своём пубертате. Пусть любят друг друга как хотят — и как бы сильно Феликс иногда ни заливался краской или хотел закатить глаза, он знает, что в конце концов не сможет сдержать глуповатой улыбки, получая свой кусочек чужой радости быть тем, кто влюблён, и тем, кто испытывает влюблённость на себе в ответ. Они выглядят, будто у них всё замечательно — и скорее всего так и есть, можно было бы принять это как данность и продолжить с нынешнего момента, просто… Что ж, Чан и Джин не единственные, кто до сих пор волнуют Феликса. Ему хочется думать, что сейчас он применяет чудеса тайм-менеджмента, расставляет приоритеты и всякое такое, но честно говоря, он всего лишь пока готов только к вопросу о Минхо и Джисоне. Да, это тоже немного тревожно, потому что у Феликса есть некоторые подозрения, но по крайней мере у него нет уверенности, что ответ будет точно касаться его самого. Или… или выбирать сначала вроде как менее сложную задачу — это тоже тайм-менеджмент? Хотя какая, нахрен, разница, боже — иногда Феликс мечтает перестать отвлекаться и выключаться каждый раз, когда его сознание чувствует, что нуждается в защите. Хватит защищаться, придурочное, тебя никто ещё не бьёт и даже не собирается, блять. Феликс глубоко вздыхает, успокаиваясь, и как можно скорее спрашивает у Хёнджина, пока не передумал: — Ты же знаешь, из-за чего они поссорились, правда? Его каждый бомбастик сайд ай выглядит как шедевр, но этот Феликсу особенно нравится степенью удивления от внезапности. Переход в настороженность можно буквально отследить по глазами, которые сначала становятся очень круглыми, а потом сужаются. — Знаю, — Хёнджин кивает, видимо, успев прийти к выводу, что нет смысла увиливать. — И они открутят мне башку, если я скажу. Но… ты можешь попробовать как-нибудь получить от них правду. О, ну началось. Так ещё и открутят башку? Значит, действительно какая-то специально скрываемая от Феликса информация. — Мне это уже не нравится, — бормочет Феликс, но уже не собирается идти на попятную. — Как? И Хёнджин вместо того, чтобы предложить какую-нибудь отбитую, но стопроцентно рабочую идею, вдруг просто пожимает плечами. — Придумай что-нибудь. О. Отлично. Супер. Сейчас Феликс тоже сгенерирует что-нибудь отбитое, но рабочее только с вероятностью пятьдесят на пятьдесят. Какой отстой. Ему нужен ответ на свой вопрос. Вынудить их сказать правду, раз они не хотят делиться сами как бы ради блага Феликса. Подловить, застать врасплох, загнать в угол — и в таком случае они скорее всего сами бы раскололись, пытаясь оправдаться, если догадки Ли верны. Поначалу ему становится забавно от проскользнувшей мысли, что бы сделали на его месте Сынмин и Чонин, а потом он понимает — и крепко хватается за неё в ту же секунду. Что бы они делали? О, это же очевидно. Торговались. Им нужно предложить взамен что-то стоящее. И сколько бы Феликс ни перебрал вариантов, все кажутся ему известными, только не проговоренными вслух, скучными и просто неравноценными лично для него — так что… вероятно, придётся пойти ва-банк и сразу выложить свой информационный козырь. Чтоб наверняка. Вопрос, конечно, в том, насколько это этично — у обмена информацией всё же есть рамки дозволенного — потому что это не его секрет и вообще-то он вроде как изначально предназначался только для Ликса, однако… Сынмин с Чонином реально осудили бы его за то, что он воспользовался их же методами? Ему хочется думать, что он уже понимает их логику достаточно, чтобы сказать, что они были бы в восторге. Другой аргумент: Феликс практически уверен в том, что они готовы рассказать, и ему никто не давал прямого запрета на раскрытие — речь шла о том, что ему никто не поверит. Но Феликс уже был очевидцем их романтического взаимодействия, плюс у обмена информацией есть не только рамки дозволенного, но и кодекс чести: никакой лжи, так что за доказательность можно как будто даже не переживать. Да и вообще, сколько можно делать жертвами всех вокруг? Пусть хоть раз малышне вернётся это бумерангом. Немного… кровожадная мысль для Феликса, но комбинация того самого зерна зла и эмпатии, оказывается, существует и даёт неожиданные результаты, позволяя ему сердиться за всех детей, которых водят за нос гребаных пять лет. И вообще, и вообще Феликс в отчаянии и так сильно хочет разобраться с этим, что, возможно, в конце концов ответ даже не будет того стоить — ну и что, ну и ладно, Бог не должен его осудить за жертвенный выбор узнать неприятную правду, даже если весь мир встанет против него. Ну, либо только в ад за то, что предал чужое доверие. Сейчас Феликс посмотрит, разверзнется под ним что-нибудь или ему всё же придётся разговаривать с Чаном — честно говоря, он даже не знает, в каком случае гипотетических страданий окажется больше: в том, в котором вообще нет Криса (для него никакого ада никогда и ни за что), или в том, в котором он его ненавидит? Нет, нет, он не должен и не хочет выбирать между плохо и ещё хуже, тьфу-тьфу-тьфу. Он всегда хочет найти что-то своё, что было бы хорошо. Он оптимистично и бойко верит в то, что если тебя не устраивают две предложенных двери, то ты можешь хотя бы попытаться выломать для себя третью. И ведь если Ликс решит хотя бы одну недомолвку, которая не даёт ему покоя, то ему должно стать лучше, что бы он ни услышал, так? — Ликси, не хочешь испортить им свидание? — мурлычет Хёнджин, будто прочитавший на его лице мысль о том, что ему необходимо с чего-то начать. Хотя… может, так и есть, учитывая то, сколько раз Феликсу говорили о его лице с субтитрами. — Пойдем танцевать? Ли недоверчиво прищуривается, хотя уже точно согласился — просто не говорит вслух так легко и сразу. — А ты не обидишься, если я окажусь лучше? О, блин, или перегнул и ему пока не стоило..? Однако ухмылка Джина доказывает ему обратное. — Пойдём проверим. Он выскальзывает из-за стола и успевает первее Феликса налететь на Джисона и Минхо, закинув на них свои длинные конечности и чуть не повалив с ног. Они кричат друг на друга ещё с пару минут — отчасти из-за громкой музыки, отчасти потому, что просто хотят вдоволь поорать. Феликс подхватывает их веселье, когда играет что-то из старой попсы, и присоединяется уже смелее. Хотя вряд ли можно сказать, что они танцуют: скорее прыгают и качаются вчетвером в обнимку, Хёнджин, немного выше них, горланит оглушительно громко чуть ли не в потолок, Феликс чувствует, как с другой стороны к нему прижимается мокрый Джисон, который не может перестать смеяться ему на ухо, потому что их явно видит и слышит абсолютно весь бар. Феликс поёт в полный голос, но ощутимо тише, потому что тоже вперемешку со смехом — он никогда бы не подумал, что однажды окажется в подобной ситуации. Когда Хёнджин с удовольствием танцует с ним в паре, в своей заигрывающей манере подхватывая Феликса за талию, почти сталкиваясь с ним лбами, напевая в лицо, и слегка притираясь длинным гибким телом — так, как танцует с Минхо и Джисоном потом при смене партнера. Когда Феликс может эмоционально кривляться под музыку так, как он любит — и получит вместо насмешки только поддержку. Когда кто-то будет так открыто показывать свою радость от того, что Феликс находится рядом и что Феликс — свой. Когда он слегка краснеет в компании трех охренительно красивых горячих парней, которые по очереди танцуют с ним — но не чувствует за это ни капли стыда, потому что знает про полную взаимность, и поэтому вместо того, чтобы зажаться, пытается произвести впечатление в ответ (у него получается со слегка удивленным поначалу, но быстро включающимся Минхо, однако с Джисоном это становится слишком смешно и неловко, поэтому они несколько минут трясутся, уткнувшись друг другу в плечи; а прерываются только чтобы попялится на Ли и Хвана, но Феликс быстро даёт Джисону лёгкий пинок коленом между ног, чтобы он перестал пытаться развести своего парня на секс одним взглядом, так что… всё их оставшееся время они дерутся). В любом случае, Феликс никогда бы не подумал, что однажды окажется в ситуации, когда может чувствовать себя всегда счастливым с временными падениями, а не наоборот, и хотя бы сейчас больше ни о чём не думать или переживать. Когда точно знает, что из его бесконечного порочного круга есть выход — и Феликс совсем не обязан оставаться потерянным и одиноким навсегда. И не будет. И теперь, когда его крепко обнимают с трёх сторон прямо посреди танцпола бара, в которой он позвал людей, готовых прийти к нему на помощь в любое время, он правда думает, что заслуживает этой любви. Но вместе с ней, пожалуй, и честности тоже. С ней должно приходить доверие, и Феликсу немного жаль прерывать всех, но его подъем уверенности и желание сделать связь более прочной, решив возникшую недоговоренность, оказываются сильнее, когда он, во время более спокойной музыки для отдыха и болтовни, говорит Джисону и Минхо: — Я хочу предложить вам обоим обмен информацией. У них уходит немного времени на то, чтобы осознать просьбу Феликса и непонимающе переглянуться, проведя маленький невербальный диалог. Да-да, Сынмин, Чонин и Ликс не сделали друг друга лучше — только хуже. — На что ты хочешь обменяться? — с настороженностью спрашивает Минхо. Феликс коротко вздыхает. Что бы они ни сказали, это будет правильным просто по факту того, что они проговорили это вслух, да. — Я хочу узнать, почему вы поссорились тогда. Ещё один невербальный диалог. Краем глаза Феликс замечает, с каким интересом за ними наблюдает Хёнджин — видимо, ему понравилась сообразительность Ли, но при этом… На его лице есть едва заметный отпечаток чего-то болезненного, и Феликс ежится, переводя взгляд обратно на Минхо и Джисона. — С твоей стороны это точно будет вещь, о которой мы не знаем? — спрашивает Хан, абсолютно повторяя тон своего парня на предыдущем вопросе. Кажется, у Феликса больше не будет дороги назад — он не придумает ничего более подходящего в самое ближайшее время. Что ж. Кажется, сегодня снова произойдёт что-то эпохальное для команды. Может быть однажды про них выйдет какая-нибудь документалка, и когда речь зайдет о периоде принятия Феликса, то кто-нибудь скажет что-то типа… «Ли Феликс был, эм, особенным мальчиком, который старался найти своё место и при этом остаться собой так сильно, что каждую неделю у каждого второго случалась истерика и наружу всплывали вещи, которые забывались, оставались невыясненными или игнорировались много лет. Но мы его не выгнали. Мы мазохисты и всё равно любим его, ага». (То, что они приняли его ненамеренную суетологическую сущность — просто фантастика, а то, что половина команды сама такая — и даже специально — фантастика вдвойне). — Точно об этом никто не знает, — Феликс кивает с ощущением заключения серьёзной сделки. — Кроме меня. На этот раз они даже не стали отворачиваться друг от друга, чтобы перестать постоянно переглядываться. В конце концов Минхо вздыхает и тянет Джисона куда-то к углу, напоследок бросив Феликсу: — Дай нам пару минут. Семейное совещание. Ответ им, естественно, никакой не нужен, и Феликс даже не пытается. Поначалу он просто наблюдает за ними, но быстро бросает это дело, когда Джисон встаёт к нему широкой спиной, загораживая лицо Минхо и не давая смотреть на своё. — А ты настроен серьёзно, — хмыкает Хёнджин через небольшую паузу. — Что ты там такого интересного расскажешь, а? — Тебе тоже понравится, — заверяет его Феликс, косясь, но в этом нет никакой насмешливости или попытки заинтриговать (хотя, судя по вскинутым бровям Джина, это случайно удаётся) — это скорее ответ мимоходом, чтобы сказать хоть что-нибудь. Минхо и Джисон действительно возвращаются через несколько минут — и они выглядят настроенными решительно, хотя Феликс замечает, как одинаково мнутся их пальцы на висящих совсем рядом руках. Последнее, что он видит перед тем, как поднять глаза — это то, как они едва-едва берут друг друга за мизинцы. — Ладно, — соглашается за них обоих Джисон. — Кто первый? Что ж. У серьёзной сделки, конечно же, должны быть серьёзные методы и инструменты для работы. — На КНБ? У Феликса нет предпочтения в первенстве — однако когда он выигрывает у Минхо ножницами, ему кажется, что так действительно будет лучше. Если сейчас случится неприятный разговор, то потом он сможет сгладить углы и сообщить куда более приятную новость. В смысле, Феликс не удивится, если они позлятся или свалятся с ног, держась за сердце, но… они непременно будут рады сильнее, чем разгневаны или удивлены, он уверен. Особенно Джисон, который был с Феликсом на одной стороне. Когда они возвращаются за столик, он и Минхо кажутся и вправду обеспокоенными своим проигрышем. Да и вообще их обменом. Феликс садится напротив, рядом с Джином, и старается выглядеть как можно менее напористо или тем более агрессивно. Просто выжидающе. — Когда мы готовились к годовщине… — первым начинает Джисон, смотря куда угодно, но только не на Феликса. — Ты попросил, чтобы я узнал у Минхо, что произошло на набросках в одну из пятниц, помнишь? Феликс старается вздохнуть тихо, но у него, кажется, получается плохо. Всё-таки они поссорились действительно из-за него, как Ли и предполагал, хотя и не хотел, чтобы это было правдой. О, твою мать, и что он должен чувствовать по этому поводу? Что? — Когда Джисон спросил, я рассказал, потому что для меня в этом не было ничего такого. Я уже даже не думал об этом, но… — они переглядываются практически каждый раз, когда передают право говорить, и Феликс внезапно чувствует себя семейным психологом. — Джисон решил защитить тебя, потому что его взволновало твоё состояние, и он скинул это отчасти на нас с Джином. Сказал, что это было слишком. И добавлю сразу, что мне жаль, если это правда так, Феликс. Вина. Они думали, что Феликс будет чувствовать себя виноватым — но они совсем не хотели этого, поэтому теперь чувствуют себя виноватыми сами. — Минхо казалось, что тебе самому было интересно, да и он с Джином скорее дурачились, но я всё равно подумал, что это та вещь, которую можно обсудить с кем-то, с кем ты знаком давно и близко. Тем более она о человеке, с которым у вас только начинается взаимная симпатия. Это звучало неприятно и странно. А потом я припомнил Хо Хёнджина как бы как ещё один случай, где он не думает о том, что делает с чужими чувствами, и назвал его бессердечным. Должен ли Феликс чувствовать себя виноватым за слова, которые срывались не с его языка? За то, что они решили, как он себя чувствует, за него? — Я сказал, что ты нас не останавливал, хотя всегда имеешь право это сделать, и что ты уже не маленький мальчик для этого. Я назвал Джисона инфантильным, потому что возиться со всеми как с детьми — это наивно, и ты сам можешь выбирать, что для тебя приемлемо, а что — нет. Он честно хочет — по привычке хочет. Но с таким усердием подавляет чувство вины в себе, что это, видимо, становится видно со стороны, раз Хёнджин пытается погладить его колено своим под столиком. Потому что сейчас он совершенно точно ни в чём не виноват. — Мне это не понравилось абсолютно, потому что это было не про наивную трясучку над взрослыми парнями, а про заботу о друзьях и поддержание нормальной эмоциональной атмосферы вокруг, за которое Минхо, как один из старших, должен отвечать. В общем… наговорили глупостей, разбежались на несколько часов ночью, не контактировали до тех пор, пока не пришли к королевской чете домой, а дальше ты знаешь. Феликс сглатывает и облизывает губы, до этого не заметив, что и горло, и рот пересохли. Придётся ждать новых коктейлей, но это вообще неважно сейчас. — И… что вы в итоге решили? Феликс всё ещё смотрит на них, они — нет. — Что я должен быть более внимательным к вам всем, — говорит Минхо со взглядом, опущенным куда-то на бедро Джисона. — А я что постараюсь не создавать лишних ментальных всплесков для себя и окружающих, если не уверен в том, как на самом деле кто-то воспринял чужие слова. Феликс вздыхает и откидывается назад со сложенными на груди руками. Он не выбирает ничего из того, что скорее всего почувствовал бы раньше. Но зато он говорит им то, чего, как ему кажется, они оба заслуживают. — Ага. Супер. Но мне вы все равно ничего не сказали, — Феликс быстро снижает долю сарказма в голосе, потому что… хотя он и хочет отругать их как котят, это не то, что нужно давать им в ответ. Он любит их всем сердцем, пусть они и сделали откровенную хрень. — Вы… вы серьёзно просто без меня решали, как мне лучше? Сначала вы оба решили, что я чувствовал после набросков, и из-за этого поссорились, а потом за меня же решили, стоит ли мне знать правду или нет, когда ситуация касалась меня непосредственно? — Феликс переводит взгляд на Минхо. — Минхо-хён, ты всем говоришь, что в этой команде уже все взрослые, но что ты делаешь потом? Относишься ко мне как к ребёнку, пусть и во благо, разве нет? — Давай, давай, отпизди их, Феликс, — шепчет притихший Хёнджин в поддержку, и Феликс не успевает зацепиться за мысль, что ему бы тоже стоило вмешаться — у него самого тут не последняя роль, между прочим — потому что Минхо сразу пытается защититься: — Феликс, мы правда волновались. Да, ты прав, ты заслуживал знать об этом, но… просто постарайся тоже понять нас, ладно? Возможно, ты поступил бы правильнее, оказавшись на нашем месте, но ты бы не сразу к этому пришёл, да? — Ликс, это правда, не сердись на нас, — просит Джисон, явно хотевший, чтобы это прозвучало тихо, но шум вокруг не позволил ему. — Вы могли просто спросить меня, если не уверены, — гнёт свою линию Феликс, не собираясь сдаваться, но с тем же очень стараясь не казаться злым. Он… он честно не знает, насколько хорошо это у него получается. — Насколько мне было комфортно или некомфортно. Даже в моменте. Такая опция тоже присутствует. — Я не… не подумал об этом в моменте, — не подумал о тебе. Минхо роняет голову в ладони. — Боже, прости, Феликс, я и вправду хуевый хён, мне жаль. — Минхо-хён! — резко одёргивает его Феликс и вскакивает с места, порываясь… что? Дать Минхо затрещину? Слава богу, он вовремя останавливается, иначе вот это реально было бы слишком. — Ещё чего не хватало! Не говори так никогда, ладно? Он ценит моменты, когда Минхо доверяет ему свои сомнения, но не так же. — Хо-я, откуда такая самокритичность, в самом деле? — вдруг включается своим мурлыканьем Хёнджин. — Ты тоже мой любимый хён сразу после Бина и Чана. Минхо убийственно выглядывает из-под пальцев, и довольная улыбка Хвана доходит до беззвучного смеха. Феликс ценит его попытку снять напряжение даже таким образом, но он всё ещё должен договорить. — В общем, мне неприятно, что я стал причиной вашей ссоры, но ещё более мне неприятно от того, что вы решили это скрыть и меня даже не спрашивать, — ах, блин, Хёнджин и его сбил с настроя. Ну конечно, как всегда, кто ещё может целиком сменить тон и вектор разговора одной фразой, кроме него и Сынмина. — Не делайте так больше, а то поставлю вас в угол обоих и даже не посмотрю на то, что вы оба старше меня. Феликс грозит им пальцем, и Джисон с Минхо смотрят друг на друга в миллионный раз за вечер. Как будто нет реальной необходимости делать это настолько часто, но… если можно и хочется, то почему бы и нет? (Феликс обожает их сопливость, но даже если иногда ему хочется закатить глаза, то так легко подумать о том, как часто он сам мог бы смотреть на Чана, и любое недовольство угасает само собой). — Хо, он ненавидит нас. — Кажется, самое время убить себя, Сонни. Феликс задыхается от возмущения и снова вскакивает, шлепая ладонями по столу, и теперь уже тянется к Джисону — он визжит, пытаясь спрятаться за своего парня, пока Хёнджин вдруг не прерывает новый виток громкого хаотичного сумасшествия: — Справедливости ради, там ведь не только ты фигурировал, но и я, — он смотрит на Феликса, и все замирают в тех же позах, что и были. — Меня никто не спрашивает сейчас, но… — Джин переводит взгляд на Хана, — ты со мной тоже не разговаривал, поэтому говорю тебе лично, что со мной всё в порядке, и мы с Минхо успели всё обсудить. — Хо сказал мне, я знаю, — мягко отзывается Джисон и наконец садится прямо. Феликс тоже не остаётся стоять: он опускается на диванчик, складывая руки на коленях, будто немного стыдясь своего второго агрессивно-нежного порыва выбить каждую дурацкую мысль из их голов. — Мне не понравилось это тогда, но я… постарался оправдать Минхо у себя в голове, а когда мы стали ссориться, просто вывалил ему это со злости. Мне всё ещё жаль, что ты остался один тогда. Нужно было понять, что всё действительно очень серьёзно, найти тебя и что-нибудь придумать. Хотя мне даже ничего толком не рассказали… — Вот видишь? — подхватывает Хёнджин и слегка наклоняется вперёд, объясняя то, что уже явно окончательно обдумал и теперь может говорить об этом откровенно и даже с лёгкостью, потому что конфликт с Минхо они явно исчерпали, а с Соном так и вовсе исчерпывать было нечего. — Джисонни, давай честно, ты здесь при делах вообще меньше всех. Поучись у своего парня работать с тем, что есть, а не бери пример с Чан-хёна по умолчанию. И к слову… как будто это я принимал больше всего участия в джокеризации Феликса, — Феликс давится то ли воздухом, то ли смешком — боже, он сам бы не назвал это так, но хорошо, Хёнджин имеет право на свое определение. — Если Минхо не сказал тебе, то говорю я, что я сказал Ликсу, что он нравится Чану. И ещё парочку вещей, которые, видимо, свели его с ума… О нет, Феликс дыши, пожалуйста, я не хочу ещё один конфликт. Ты хочешь меня ударить прямо сейчас? Феликс выдыхает с прикрытыми глазами, как бы успокаиваясь (приятно заставлять Джина нервничать), и ровно говорит: — Ты фантастически охуевший человек, Хёнджин, но будет справедливо сказать, что никто не виноват в том, что я не умею обманывать самого себя и что я плохо держу себя в руках, когда слишком сильно чего-то хочу, и всё такое, — а потом он медленно поднимает на Хёнджина глаза и пристально пялится. — Но это не значит, что ты избежишь снятия всех обвинений. Надеюсь, что ты будешь икать много и долго, когда я буду вспоминать тебя недобрым словом из-за твоей обсессии на переворачивании моего хрупкого нежного внутреннего мира. — Конечно, зай, — Хёнджин вместо воздушного поцелуя делает просто чмок губами, склоняя голову. Он даже не сожалеет, козлина. — Но недобрым ли, когда у тебя есть все шансы оказаться у Чана в кровати? О. Началось, блять. Спаси его, Хан Джисон, спаси его. — Да, кстати, мы крутимся вокруг да около Чана, но говорим о нём так, будто всё ещё просто слышим его голос, — по-кошачьему вкрадчивый тон Минхо тоже не предвещает ничего хорошего. — Тебе так не кажется, Сонни? — Мне тоже так кажется, милый, — поддерживает Джисон своего парня и поворачивается к Феликсу, спрашивая о самой беспардонной на свете вещи самым обыденным тоном с ноткой любопытства: — Когда ты трахнешь Чана? — Да почему вы все… — Феликс задыхается от смущения, прячет лицо в ладони и стонет. — Боже. — А что, нет? Ладно, хотя бы отпаверботтомишь? Феликс не Джин, не станет вслух говорить, что мечтает сделать это в ближайшее время — поэтому выражается немного по-другому: — Я собирался поговорить с ним сегодня, когда мы разъедемся по домам. Он не в курсе, но… я настроен решительно. — Он не в курсе? — Хёнджин пихает его плечом и прерывается на тихое «спасибо» в сторону официантки, когда на столике оказывается ещё четыре разноцветных бокала. — А чего ты ждёшь? Феликс пожимает плечами, всё ещё не поднимая головы. Возможно, всё, чего он добивается в итоге — так это выставляет себя маленькой трясущейся тварью, которая не может даже отправить одно-единственное сообщение. Он, блин, и выдавить из себя конкретную просьбу не может, просто почему-то подумав, что Хёнджин может решить все его проблемы и дать необходимый пинок — но… но как попросить об этом? Это вообще сработает в полном объеме, если Феликс спросит об этом сам? Господи, как же он невероятно плох в продумывании планов. Хотя вообще-то… как обычно зря столько самокритики, потому что Хёнджин, к огромнейшему облегчению Ликса, понимает его без слов: — Или поэтому ты нас сюда позвал? — он касается указательным пальцем кончика его носа, чтобы приподнять голову. — Ладно, не вешай носик, что-нибудь сообразим. Феликс поднимает глаза — всё ещё стыдливо, мечась между «ты должен решать такие вещи сам» и «у тебя теперь есть, к кому обращаться за помощью, пользуйся этим» — и, только увидев улыбку Джина, чувствует в нём его то самое, однажды сказавшее Феликсу нравишься, последи, пригласи. Да, спрятанное за милым выражением поддержки, но оно уже там загорается. Как будет выглядеть его новый персональный портал в ад, ха? — Раз так… Окей, Феликс, ты всё ещё задолжал нам обмен, — напоминает Джисон, слегка наклоняясь вперед и стуча пальцами по столу, чтобы привлечь внимание Феликса. Но сначала он может сам открыть такой — и если до этого Ли чувствовал, будто скорее идёт на такую меру от отчаяния, то теперь ему безумно нравится чувство знать то, чего не знают другие. И не знали столько лет. Феликс делает глубокий вдох и окидывает всех взглядом. — Минутка унижений Минхо-хёна ещё не закончена, — естественно, в ответ он получает только три пары вопросительно вскинутых бровей, и, выждав ещё немного, наконец-то тоже наводит полную суету одной фразой: — Угадайте, про чьи отношения я недавно выяснил. Феликс понятия не имеет, зачем Хёнджин в этот момент глотнул коктейль, которым тут же подавился. — Ты смеёшься?! Ты не смеёшься. Ты не смеёшься, да? — Подожди, мы правильно понимаем, что… Феликс хихикает. — Они вместе. — Подробности на стол, поминутно, блять. Феликс, какого хуя, то есть ты знал и молчал? — на этот раз Хёнджин пихает его ладонью в плечо так сильно, что Феликс валится на бок, смеясь. — И у них в спальне только одна кровать! — погромче говорит он из-под стола, прежде чем выпрямиться, таким тоном, будто это его оправдание. Хёнджин громко ахает, прижимая ладонь к груди и повторяя почти то же самое: — И у них была только одна кровать. — Феликс, мы точно сейчас про Сынмина и Чонина? — уточняет Минхо, взволнованно надавливая на каждое слово. О, Феликс уже видит в его глазах проблеск неверия в то, что его радар фантастически проебался, как и не у Чана. После его очевидно согласного, глубокого кивка Джисон, гипероживлённо светясь, вскакивает из-за стола и ударяет по нему ладонью. — А мне никто не верил! Я был первый! — он показывает Минхо язык, щёлкает перед его лицом пальцами и делает ещё один шлепок по поверхности. — Деньги на стол, Хо-я! — Это всё, что тебя волнует? Серьёзно? Подожди, Феликс, как давно ты знаешь? — Всего лишь с прошлой недели, я клянусь! — защищается Феликс, поднимая ладони, и хихикает. — У нас были, эм, некоторые условия, на которых я мог узнать об этом — Джисон в курсе — и… вот? Узнал? Хёнджин заглядывает ему в лицо, сужая глаза, как будто объект его недоверия — это Феликс, а не младшие. — Точно не очередное наебалово с их стороны? Ли, особо не раздумывая, решает выложить все оставшиеся карты: — Они сосались и флиртовали при мне, а потом рассказали, как так вышло, что они не выдавали себя столько лет. — Прости, столько — это сколько? Феликс молча показывает растопыренную ладонь и тут же слышит аханье с двух сторон. Но страшно ему становится смотреть именно на Минхо, потому что… хоть кто-нибудь видел, чтобы он когда-то переживал настолько сильное потрясение? Он может его понять, в теории разве что, правда: переосмыслить последние пять лет жизни через призму взаимоотношений с любимыми младшими должно быть… очень непросто. — Пять лет, пиздец, Минни, пять, — Джисон рядом умирает, задыхаясь одновременно от визга, смеха и возмущения и цепляясь за Минхо. К шуму присоединяется Хёнджин, который ругается и восторгается без какого-либо стеснения, всё время норовя сползти под стол, а потом и вовсе атакует Феликса уточняющими вопросами: где, что, когда, как, куда, поминутно, во всех подробностях, сосались вертикально или горизонтально, в спальне или на кухне, нежно или не очень, а как он узнал, а знал ли он в день годовщины, а кто ещё знает, а- — Дайте мне ебаную минуту, — Минхо вдруг поднимается из-за стола, прерывая всех, упирает руки в бока и дышит так, что Феликс видит его ходящую ходуном грудь. — Простите, мне нужно угрожающе посмотреть в глаза самому позорному в мире хёну с позорно отказавшимся работать радаром, то есть себе. Не дожидаясь ничьего ответа, он срывается с места, видимо, в сторону туалета, пока его провожают три пары округленных глаз. — Боже, Феликс, ты сломал Минхо, — смех Джисона уже не такой сильный, но всё ещё очень ощутимый по голосу. Прежде чем убежать следом за своим парнем, он подмигивает и тоже мимоходом предупреждает: — Пойду поцелую бедняжку и заберу свои ставочные деньги. Ни Джин, ни Феликс снова не успевают ответить — вместо этого они просто переглядываются, вздыхают и досмеиваются ещё немного — всеобщая истерика если не закончилась, то по крайней мере переехала в другую локацию и ограничилась двумя людьми. Хёнджин спустя несколько мгновений будто перехватывает мысль Феликса, до которой тот ещё не успел дойти сам: — Сходи за ними, последи, чтобы не трахались там. Феликс фыркает. — А ты? Хёнджин несколько мгновений сверлит взглядом полупустой бокал перед собой, потом доливает в себя глоточек и с громким стуком ставит обратно на стол, вздыхая. — Мне срочно нужно ещё выпить, — говорит он с отчаянной решительностью, и Ликс, хихикая и подавляя в себе скептичность в ответ на этот маленький этюд, понимающе кивает. — Тогда тебе придётся самому следить, чтобы не надраться слишком сильно. — Ты знаешь, что делать, если вдруг найдешь меня в углу без сознания. — Пнуть? — Позвонить Бину, — Хёнджин закатывает глаза, легонько шлепая Феликса по предплечью. — Иди уже, а то я аж отсюда слышу звук расстегивающейся ширинки. — Фу, — Ликс кривится. — Пойду помогу. — Застегнуть или снять? — Решу по дороге. Он подмигивает смеющемуся Хёнджину и в последний раз видит его салютующим пальцами — а затем тоже скрывается среди столиков и людей, пытаясь выйти к туалету. В конце концов, приходится уточнять у официантки, потому что в некоторых барах хрен разберёшься без карты или сопровождения под ручку — две двери запрятались в непонятном узком коридорчике в конце зала. Когда Феликс заглядывает внутрь одной из них, то сначала ему кажется, что в туалете пусто, однако стоит ему сделать несколько шагов за порог, как он случайно замечает кусочек торчащей клетчатой рубашки Джисона, которая повязана у него на талии. Случайно из-за полутьмы и красной подсветки, нормальный свет есть только у раковин со своими лампочками вокруг зеркал — они с Минхо заныкались в укромный уголок как раз где-то там, но перегородка спрятала их от света и Феликса практически целиком. Он старается поменять угол обзора так, чтобы и увидеть их больше, и при этом не помешать — они с Джином, конечно, хорошо посмеялись, но если Минхо с Джисоном здесь как-либо нуждаются в минутке уединения, то Ликс поймёт и пойдёт обратно без лишних вопросов. Однако как только он успевает зацепить глазами, что те просто обнимаются, раздаётся голос Джисона: — Ликс? Феликс встаёт на полные стопы и вздыхает. Хреновый из него шпион. И где только прокололся, а? — Услышали топот котячьих лапок, — отзывается Минхо с каким-то мурлычущим смехом в голосе, когда Феликс спрашивает об этом вслух. Есть большая вероятность, что хён так общается со своими настоящими котами. Феликс подходит к ним всё ещё не очень уверено, но его, естественно, никто не прогоняет. Он тоже прячется за перегородку, замечая высокое зеркало от пола и отражающиеся в них три фигуры: собственную маленькую, облокачивающуюся на стену, Минхо, почти зажатого в угол напротив, и обнимающего его Джисона, на чьих мышцах спины и смуглой коже Феликс ненадолго задерживает взгляд. Он тоже хотел сегодня надеть майку, но ветер внезапно подул в сторону серого облегающего топа с длинными рукавами и вырезами на плечах, так что… Бр-р. Почему это вообще волнует его сейчас? — Минхо-хён, — Феликс поднимает взгляд на прикрывшего глаза Минхо. Какой-то он… то ли уставший, то ли расстроенный, то ли ещё что-то — нехорошее, в общем. — Выглядишь так, будто ты совсем не рад. Минхо выдыхает. Феликс замечает, как двигается рука Джисона, поглаживающая его по спине. — Рад? Но злюсь? На себя и на них? Но в шоке, — секундная пауза, исправляется: — Нет, я в ахуе. Я просто не понимаю. Почему? Они недостаточно доверяли нам? Или я и Чан, блять, реально слепые, хотя мы последние люди, которые должны такими быть? Ох. Феликс даже не думал, что это так глубоко заденет Минхо как старшего. Хотя, возможно, и мог бы предположить, зная, что авторитет и доверие со стороны младших — это его сила, привычка и самое большое желание одновременно. При этом Феликсу всегда казалось интересным, что он умеет делиться сомнениями вслух, даже если это по логике не совсем вписывается в его образ и мышление. Как будто так было не всегда — может, пришло с возрастом и опытом, профессиональным и отношений с Джисоном. В любом случае, Феликс сказал бы, что здесь он преуспел несколько больше Чана — в смысле в выстраивании здоровой двусторонней коммуникации, когда необязательно следовать роли непоколебимого старшего до победного нервносрывного конца и не стыдно получать хотя бы немного поддержки от младших по просьбе в ответ. Если бы Феликса спросили, падает ли авторитет Минхо в его глазах, когда он ведёт себя как обычный переживающий человек, то он бы кого-нибудь ударил. Пол. Топнул ногой и категорично заявил, что ему наоборот это очень нравится. Потому что так Феликс чувствует настоящую близость — мостик между их разными ролями, позволяющий им беспрепятственно дружить, уважать и любить друг друга. — Не-ет, хён, перестань, — все клетки мозга уходят на слова и мысли, а не действия, поэтому он делает шаг вперед и пытается втиснуться в чужие объятия практически неосознанно. Его ничего не останавливает, поэтому он об этом и не задумывается, просто обхватывая руками сразу обоих. — Ты же знаешь, это просто… в их стиле. Наёбы, свой мирок, счастье любит тишину и всё такое. Это был их выбор, так что в этом абсолютно точно нет твоей вины. Ну, может быть немного трирачи, которая начала эту слепую эстафету. Но не твоей. Джисон возмущённо толкает его бедром. — Эй! Мы были заняты немного другими вещами, типа, выживали! Феликс клацает зубами в сторону его носа — но словесно они никак не продолжают спор, зная, что должны выслушать Минхо. — Феликс, это же так… долго. Ты пришёл недавно, поэтому тебе легче принять это. Я имею в виду, что я не отделяю тебя, ты полноценная часть нас, и я знаю, что у тебя тоже наверняка была яркая реакция, но моя… лежит немного в другой плоскости. Чтобы ты понимал, если это вдруг прозвучало обидно. Минхо замолкает в какой-то небольшой растерянности. — Минни. Тебе просто не нравится, что ты прокололся, правда? — снова вмешивается Джисон тихо и уверенно, помогая. — Но всё в порядке, сомневаться и ошибаться — это круто и классно. И ты умеешь это делать. Это не стыдно и не делает тебя хуже, в том числе как старшего. Ты же живой, и мы все это понимаем. Тем более я тоже не вижу здесь ничьей вины. Даже твоего радара. Да, это обидно, я знаю, но заслуживает ли это большего, чем подколы малышни до конца жизни? Хо, не накручивайся так сильно. Тебе никто и слова не скажет, я уверен. Ты всё ещё самый замечательный хён, который имеет полное право надавать им по задницам. Ты должен надавать по задницам им, а не себе. Феликс с идеей и лёгкой ухмылкой подхватывает за Джисоном: — Это всё по-первых. А моё во-вторых, хочешь мы все сделаем вид, что не знаем об их отношениях, и попробуем переиграть их в ответ? Минхо фыркает. — Только если Джин уже не написывает Нину. Феликс в срочном порядке хватается за телефон — о-о нет, хотя бы в этом он не должен проиграть. Он напишет Хёнджину первее. i can f(el)ix him ХВАН ХЕНДЖИН ВАЖНО СРОЧНО ОТКРОЙ СООБЩЕНИЕ СЕЙЧАС ЖЕ не пиши ничего малышне. НЕ ПИШИ СЛЫШИШЬ Джисон вдруг выхватывает у Феликса телефон и записывает несколько голосовых, где повторяет то же самое, но уже пытается объяснить причины — выходит отвратительно, потому что Феликс перебивает его своими комментариями, а потом вмешивается и Минхо, называющий их балбесами и обещающий перевести сказанное с СДВГ-бэйбигёрл диалекта на нормальный корейский. В итоге в последнем голосовом они просто смеются в голос в конце секунд десять — до тех пор, пока кто-то не заходит в туалет, и им приходится убавить громкость на минимум, трясясь как одним телом. Через минуту звонит Хёнджин — Феликс ждёт, когда они снова останутся одни, и включает громкую связь. — Вы можете спокойно трахаться и не мешать мне? — Иди в жопу, мы просто обнимаемся! — И плетёте друг другу косички? — Завидуй молча, зай. — Так, всем грубиянам и недовольным прикрыть ротики, — прерывает Хёнджин их поток остроумных ответов. — Хотел сказать, что нихрена не понял из того, что вы мне записали. Вы звучали так, как будто нашли чью-то закладку в бачке, и мне пришлось насильно отключить себе мозг, извините. — Просто не пиши Минни и Нинни, — громко предупреждает Джисон в трубку, наклонившись. — Это пока единственное требование. Но мы придём и объясним тебе ещё раз. Точнее, нужен брейншторм, осуществимый только на пьяные головы и в нашем присутствии. Хёнджин по ту сторону экрана наверняка закатывает глаза. — Надеюсь, уложитесь со своими кончеными планами, которые я непременно поддержу, за то время, пока приедет мой муж. Такой у меня для вас апдейт, так что… если хотите, раскинем чуть позже всех по домам. Они втроём переглядываются. У Феликса замирает сердце. Раскинуть по домам. — Чуть позже — это когда? — Я попросил ещё часик. Полтора максимум. Он же в студии пока, так что… как закончит. Дома, где будет Чан. Это было сказано так легко и беспечно, но Хёнджин точно понимает, что это значит для Феликса. Он прислушивается к себе и уровню своей готовности и быстро понимает, что до сих пор понятия не имеет, просто… Он хочет домой. Он хочет Чана. У Феликса подрагивают колени от мысли о возвращении туда, где (к тому, с кем) он чувствует себя счастливым, в комфорте и безопасности. Где (рядом с кем) он почувствует себя виноватым. Но… но вдруг этого будет достаточно? Желания всё наладить, исправить, очистить, убрать, проветрить, вернуть на место — и жить не среди слёз и накопившихся недосказанностей, а среди порядка, чистоты, тепла, сна в объятиях, совместных планов и восстановившейся стабильности? Что если… Крис хотел бы того же? Просто Феликса рядом? О, он бы не смог придумать для себя исхода лучше. — А, да. Феликс. Связь. Феликсу хватает этого, чтобы он понял, что следующие слова будут предназначаться только ему. Он нажимает на кнопку динамика и отворачивается, даже не обращая внимание на реакцию Минхо и Джисона, потому что видит только эту дурацкую кнопку и имя Хёнджина на дисплее. — Что? Хёнджин несколько секунд молчит в трубку. Феликс не дышит. — Тебя заберёт Чан. Его глаза округляются. О. Ох. Чан приедет за Феликсом. Кажется, будто это не должно менять многое — маленькая поездка на машине не должна менять многое — но на самом деле это… это как ловушка. Отсутствие выбора. Крошечное пространство, особая располагающая атмосфера, вы наедине без возможности уйти — это идеальная ситуация для разговора, хотя бы его начала, да? Феликс внезапно понимает ещё кое-что: он совсем не чувствует пинка, который ожидал. Это не пинок, скорее… лёгкий толчок. Должно ли это вообще было быть что-то резкое и сильное? Наверное, Ли бы никогда не узнал, если бы его в очередной раз ошарашили, как молнией, но ощутив идеальный баланс в силе давления чужой ладони между лопаток и мягкость голоса, он думает, что нет. Хватит разрушительных, пожирающих всё вокруг чувств — и тех, которые Джин вызывает у Феликса, и тех, которые испытывает Феликс к Чану. Но это не о необходимости сдерживаться, правда? — Окей, — Феликс спустя бесконечно долгую паузу выдыхает. — Спасибо. Это о возможности разобраться — и тогда чувства не должны больше становиться разрушительной силой. — Не за что, Ликси-пикси, — мурлычет Хёнджин в трубку. — Приходите, как закончите. Он сбрасывает, и Феликс какое-то время молча пялится в потухший экран телефона, немного выпадая из реальности, пока его не окликает настороженный Минхо: — Феликс, всё в порядке? Он моргает несколько раз — потом кивает, и ещё, уже поувереннее. — Ага. Феликс интуитивно возвращается в их с Джисоном объятия — и, как только они снова принимают его, понимает, что это действительно то, нужно ему сейчас, хотя бы ещё ненадолго. Они больше ничего не спрашивают по поводу короткого личного разговора с Хёнджином, только стоят и прижимаются друг к другу — как будто в не самом подходящем месте для таких моментов, но, кажется, всем уже без разницы. Молчание почти заставляет Феликса уйти обратно в себя — что там теперь, внутри? — но его вылавливают оттуда в последний момент и тянут назад. — Ликси, — негромко зовёт Джисон. — Ещё злишься на нас? Он задумчиво мычит, скорее обозначая, что услышал, а не обдумывая ответ. Честно? Феликс успел отодвинуть это на третий план. Даже если бы дело было не в обсессии на ситуации с Чаном, то… ну как он мог на них серьёзно и долго злиться? Никогда не собирался и не думал об этом. — Уже нет. Да и… не то чтобы я прямо злился на вас, — Феликс вздыхает. — Дурачки вы просто. Хотя и хёны. — Я старше тебя всего на день! Феликс косится на Джисона — перевозбудился и теперь не упускает ни единой возможности повозмущаться — и показывает ему язык. — А где же твоё любимое «я старше тебя на целый день»? — В этот раз я хочу использовать эту карту по-другому! — Сонни-хён, Сонни-хён, Сонни-хён. — А ну хватит, а то оба получите! Феликс даже не сразу осознает, что происходит: они с Джисоном просто как по команде замолкают и прячут лица в плечах Минхо, поджав уши. О господи, его командирский тон — Ли понятия не имеет, почему это срабатывает каждый раз, но как только Минхо как-то по-особенному рявкает, то все в ту же секунду успокаиваются, слушаются и ещё потом некоторое время сидят на очке. Немного странно думать, что у Феликса… тоже бывает такая властность в голосе, если Джисон не соврал ему. — Да, милый, — смущённо щебечет он Минхо на английском. Феликс не видит лица хёна, но он, кажется, тоже смущён — прикрикнул в шутку, хотя в моменте это прозвучало серьёзно, и получил соответствующую реакцию. — Я шучу, расслабьтесь, — чмок Джисону, чмок Феликсу по очереди. Потрепать по головам, послушать их мурчание и другие глупенькие нечеловеческие звуки — однажды Минхо перестанет периодически набирать себе котов и котят, но явно не сегодня. Феликсу хорошо. Спокойно. Никаких громких навязчивых голосов, шёпота и шипения, только «наш, наш, наш» — в прикосновениях, улыбках, разговорах ни о чём, оно повторяется в голове тихим эхом с каждым ударом сердца. Пластырь, пластырь, пластырь, держи ещё, Ликс, сколько захочешь. Феликс мечтает о том, чтобы время остановилось прямо сейчас. Мы все будем в порядке. Время жестоко, потому что не позволит ему этого никогда. Не стой на месте. Не бойся. Пора идти дальше. Но время милосердно, потому что только движение покажет ему, что он может стать смелее, сильнее, счастливее. Что он может вернуться домой. Пора идти, Феликс. Когда они выходят обратно, он практически не запоминает, что происходит вокруг — наверное, это заметно, даже если Феликс всё такой же вибрирующий от энергии, но никто не укоряет его в этом. Просто… все чувствуют, что он уже немного там — не в этом моменте, а том, который случится меньше чем через пару часов. Страх ли это всё ещё? О, нет. Не совсем, по крайней мере. Мандраж Феликса похож скорее на… на лёгкое воодушевление, что ли. Низ живота не перестает тянуть и перекручивать, но внезапно всё вокруг кажется таким… понятным и очевидным. Феликс и здесь, и там одновременно, везде уверенный в том, что его любят. За столиком, где они продолжают сидеть, на танцполе, куда они ненадолго решают вернуться, в машине и дома рядом с Чаном, где он окажется совсем скоро. Пусть Феликс не знает, каким будет его окончательный ответ насчёт их отношений, но убеждённость в том, что его не оставят, для него всё ещё ощущается как любовь. Дети его любят. Чан его любит. И это так понятно и очевидно сейчас, что Феликс видит только одну дорогу перед собой. И это не отступление. Совсем наоборот. Противоположная сторона. Не неизвестность, не ненависть к себе, не сожаление, не страх, а… Пора домой, Феликс. Когда Хёнджин говорит это, его сердце пропускает особенно сильный удар, но при этом в груди теплеет. Это снова не пинок, это направляющий к выходу толчок — чтобы не упал от неожиданности, а летел от поддержки. Не стой. Не убегай. Им всем стоит сказать спасибо. Феликс смотрит на стоящих чуть поодаль Минхо и Джисона и понимает, что с ними будет проще, чем с Хёнджином рядом. И всё же… и всё же он решает начать с него. Потому что ему он пока ничего не сказал из того, что хотел. Самое время, правда? Феликс выдыхает и слегка ёжится. На улице прохладно, но терпимо, да и… им остаётся не так долго ждать. И это то, почему Ликс решается заговорить в том числе. — Джин. — М-м? Хёнджин смотрит на него. Феликс пока не поднимает на него глаза. — Давно хотел сказать, что… я знаю, что ты стараешься. Во всём, что касается нас. И с тобой правда весело. Иногда мне очень хочется убедить себя в том, что это был другой человек, а не ты, и с тобой я познакомился только недавно, но… сам понимаешь. И всё же мне нравится узнавать тебя другого. Вот такой тебе утешительный прогноз, если ты переживаешь об этом. Феликс знает, что да. Он бросает на Хёнджина короткий взгляд и замечает, что тот улыбается. Хорошая улыбка. Красивая. Дружеская. Ликсу такая нравится. — Спасибо, что не посылаешь меня нахрен, — они оба насмешливо фыркают. — Прости за проёбы, если они ещё есть. Я стараюсь быть тебе таким же другом, как для всех детей, и… я рад, что ты это замечаешь. Феликс делает небольшую паузу, после которой его голос становится ещё тише. — Тебе тоже спасибо, — говорил ли он ему это когда-нибудь так осознанно? Наверное, нет. — За то, что ты всё ещё готов становиться лучше, и за протянутую руку, потому что в одну сторону это никогда бы не сработало. И за сегодня тоже спасибо. Не говори, что мелочь, для меня это было важно. Хёнджин в ответ молчит, лишь продолжая улыбаться — скорее всего не по просьбе Феликса, а потому, что ему нечего сказать. Так что… Феликс, наверное, так и не узнает, угадал он или понимал, что ему на самом деле нужен не пинок. А знание, что на его стороне тот, в чьих глазах он больше не хочет видеть маленького себя. Тот, с кем он больше не хочет враждовать. С самим собой. Феликс обнимает Хёнджина так крепко, как обнял бы самого себя в девятнадцать. Чтобы он знал, что ещё не все потеряно, что он сам не останется потерянным до конца жизни и что однажды он найдёт место, откуда не захочет уходить — и оно само уже не отпустит его никогда. Хёнджин бы тогда никого не обнял. Прости. Феликса бы тогда никто не обнял. Спасибо. Но вот они здесь. Прости, что так получилось. Им по двадцать три и двадцать четыре, и они обнимают друг друга так, как думали, что никогда в жизни не обнимут. Спасибо, что выдержал и не сдался, малыш. Никогда не думали, что будут рады, что они оба в порядке. Спасибо за смелость. Но вот они здесь. Были отравлены, сломаны, потеряны — а сегодня проводили время так, будто смогли ясно разглядеть в друг друге что-то помимо этого. Помимо себя несколько лет назад. Пора прощаться. Хёнджин не остаётся там, где не любит никого, кроме себя. Пора идти. Феликс не остаётся там, где любит всех, кроме себя. Пора домой. Когда Феликс замечает подъехавшую машину Чана, ему приходится поторопиться — и вместе с этим немного оттянуть время, пока он попрощается с Минхо и Джисоном. — Уходишь? — спрашивает Хан, и Феликс замечает, как одинаково они улыбаются с Минхо, когда смотрят на него. Ликс кивает и… все слова вдруг застревают в горле, когда Джисон просто наклоняется и целует его в щёку. Такой знакомый жест и такой внезапно смутивший его, возможно потому, что эй, вообще-то это он пришёл к ним делать и говорить милые вещи, а не наоборот. Но язык Феликса работает быстрее и без участия его мозга. — Что, прямо перед Чаном? Джисон закатывает глаза. — Он пока не твой бойфренд. — Как будто ты прекратишь, когда он станет. Если бы повисла пауза, Феликс бы осознал, что сказал, и залился краской — но Джисон, не обративший на это никакого внимания, не останавливает свой поток слов. — Как будто ты хочешь, чтобы я прекратил. Или тогда могу вот так. Он наклоняется снова — и дело не в резкости, а в таком безоговорочном доверии Феликса, что даже рефлексы предают его, позволяя Джисону лизнуть ему щёку — и только потом отпрянуть от неожиданности. — Эй! — Феликс смеётся, вытираясь ладонью. — Я блин, хотел сказать спасибо, что всегда держишь меня за руку в нужные моменты, а ты меня лижешь. — О-о-о, Ликси-и, — тянет Джисон с умилением, слегка наклоняя голову. — Это меньшее, что я могу для тебя сделать. А облизываю в знак привязанности. В разговор наконец решает вмешаться Минхо: — Прости, Феликс, я не буду тебя облизывать в знак привязанности, но… Он ценит это. — Спасибо, хён. — Раз хён, чего перебиваешь? — Минхо вскидывает брови, и Феликс почти издаёт писк. — Шучу. Просто… знай, что ты моя гордость, Феликс. И твоя сторона — это моя сторона, твоя радость — моя тоже, твоя боль — моя тоже. Ты заслуживаешь всего, что только посчитаешь для себя наилучшим, и мы всегда все очень рады помочь тебе достать это. Ты молодец, что обратился к нам, когда почувствовал, что не справляешься один. Спасибо за доверие, малыш. Помощь, объятия, слова, любовь. Держи, держи, держи, возьми сколько нужно. Ещё немного. Пусть обнимут ещё немного, погладят, потреплют, пусть прозвучит тихое, короткое, на грани слёз «спасибо, что спасли», — а завтра будет больше, и послезавтра, и всегда. Время жестоко, потому что оно никогда не останавливается даже в самые хорошие дни. Пора идти. Время милосердно, потому что для Феликса будет и завтра, и послезавтра, и всегда среди его семьи. Пора домой. Они вчетвером смотрят в сторону ждущей машины, и Феликс чувствует согревающие ладони на своих плечах и спине. Пора прощаться — но это только до завтра. И когда Феликс проснётся, он будет знать, что ничего не исчезло и что сегодня — это его новое всегда. Пока он идёт вперед, он слушает только то, что ему нужно. Только тех, кто важен ему. Тех, кто никогда не причинит ему вреда намеренно. Тех, кто собирает его по кусочкам каждым сказанным словом. Тех, кому Феликсу стоит верить. Исправишь. Только ты знаешь. Не сдавайся. Ты сильнее своих страхов. Я не видел сердца более храброго и свободного, чем твоё. Я люблю тебя. Феликс, делая глубокий вдох, в последний раз оборачивается, чтобы напомнить себе о том, что он не одинок, и идёт к Крису в машину.