f(el)ixed

Пойти работать до шести утра после ужасающе сильного эмоционального всплеска, в котором участвовали и слёзы, и сексуальное перенапряжение одновременно, это так… по-чановски. Несмотря на то, что Чан привык залипать в экран по ночам, в этот раз работа оказывается абсолютно непродуктивной. Он пытается проверить домашки, подробно расписать планы на следующий месяц, смонтировать кое-что для соцсетей команды и даже заставить своих хорни демонов (на пару с притаившимся от усталости и мучений сердцем) набросать ему текст — но всё идёт настолько туго, что Крис будто больше перебирает способы убить время, чем реально занимается делом. Он попросту не может уснуть, хотя пробует сначала каждый час, а потом и полчаса. Феликс возвращается домой где-то в полвторого ночи и даже если слышит, как Чан скрипит креслом или щелкает кнопками на клавиатуре, то всё равно не заходит. Просто пишет в общем чате, что добрался до дома. Спасибо ему, наверное? Крис титаническими усилиями подавляет в себе желание выйти и узнать, как у Феликса дела и самочувствие, понимая, что сейчас никто из них не готов сделать вид, будто ничего не произошло. Однако он начинает в этом сильно сомневаться, когда случайно обнаруживает, что Феликс удалил своё голосовое. Словно это действительно был всего лишь температурный бред Чана, за который ему должно быть очень, очень стыдно. Но он не чувствует стыда. Он вообще ничего не чувствует — только отчаянное желание провалиться в сон, потому что сейчас он ни на что другое не способен. И только к шести утра физическая истощенность всё же берёт своё и позволяет Чану беспокойно подремать пару часов, до восьми. Не то чтобы это очень помогает, но подталкивает Криса на поиск других способов облегчить своё состояние. Окей, возможно, ему изначально стоило выбрать ванную, а не длинную-длинную пробежку — это было бы меньше похоже на что-то деструктивное, но эй, обычно это правда помогает. Пустая голова, взрыв мозга изнутри любимым плейлистом, приятно гудящие ноги, красивое раннее утро, всё такое. Так что Чан выскальзывает из своей комнаты и только с полминуты прислушивается к звукам в доме. Тихо. Феликс спит. Крис выдыхает и шлёпает босыми ногами на кухню. Голова очень тяжёлая, передвигать конечностями — странный и непривычно энергозатратный процесс, но после произошедшего это даже нормально, наверное. В любом случае Чан вернёт себя обратно любимой рутиной: завтрак, пробежка, может, ещё несколько часов сна, работа… Включенный чайник. Заваренный зелёный чай. Звон в ушах. Кастрюля с водой. Несколько яиц. Подрагивающие пальцы. Он вернёт себя. Он соберёт себя по кусочкам самостоятельно. Тянущаяся за кружкой рука. Лёгкий звон. Попытка найти самую любимую, живую ещё со студенчества. Он вернёт… Внезапная жгучая боль в глазах, застилающая их слезами — от долгой работы перед экраном. Звон погромче. Он… Другая случайно задетая кружка, выскальзывающая из-под пальцев. Она ударяется о край столешницы и летит на пол, пока Чан, вместо того, чтобы ловить её, сильно вздрагивает всем телом и зажмуривается. Звон разбитой керамики, отдающий в уши. Ему кажется, что на этот раз его слышал весь дом. Старая кружка Джисона, из которой он пьет, когда приходит в гости. Чан должен спохватиться и быстро всё убрать, но внезапно он весь деревенеет. Мелкая дрожь стремительно поднимается от холодных стоп к плечам. Он сильно сжимает руки в кулаки, чувствуя, что не в силах совладать с участившимся дыханием и набухающим комом в горле — как будто его удерживают и заставляют не шевелиться, и его беспомощное тело реагирует паникой. Ну не сковорода упала, а кружка. Почти угадал. Сука. Он даже не знает, сколько по времени тупо смотрит на осколки и не шевелится — это происходит до тех пор, пока ноги сами не подкашиваются от скачка напряжения внутри, и Чану приходится ползти до стула. Он сидит, сидит и сидит, пялясь на осколки на полу до тех пор, пока очертания всего вокруг не размываются от накатывающих слёз. Твою мать. Блять. Ещё этого не хватало. Очевидно, неважно, что бы он выбрал — ванную или пробежку. Это всё равно было бы что приложить подорожник к открытому перелому — одному из десяти. Чану бы очень хотелось, чтобы они позволили ему игнорировать их ещё хотя бы несколько минут, потому что ему нужно встать, убрать всё и перебраться к себе в комнату, надеясь, что Феликс будет спать долго, а потом уйдёт куда-нибудь по делам. Может быть, так Чан переживёт это всё тихо, в одиночестве и без лишних подозрений — но… Всё. Стоп. Хватит. В него больше не влезает — эмоций, переживаний, навязчивых мыслей, страхов, кризисов, обидных слов, сложных решений, запутанности, страхов, мыслей, слов, запутанности, переживаний, его кости трещат, его лёгкие сдавлены, его голова лопается под этим напором, его тело слишком хрупкое и рассыпающееся хотя бы для глубокого вдоха и- Чан съеживается, чувствуя себя ужасно маленьким, слабым и напуганным, закрывает лицо руками и рыдает. Он так устал. Он подавлен. Он влюблён. Он растерян. Он один. Ему очень страшно. Ему нужна помощь, ему не хочется оставаться одному, уставшему, подавленному, растерянному… — Крис? Господи, Крис. Что случилось, эй? Он влюблён. Тёплые маленькие ладошки накрывают запястья Чана, пытаясь убрать руки и заглянуть в заплаканное лицо. Но Феликс быстро понимает, что это бесполезно, а потому без лишних раздумий меняет тактику и прижимается к Крису так, как ему позволяет упор коленями в пол. Феликс обнимает его так крепко, будто пытается удержать на месте, хотя снаружи Чану это явно не нужно. Но внутри… — Чанни, я рядом. Всё хорошо. Всё в порядке, ты в безопасности. Я держу твоё сердце. Пусть ему будет спокойно. — Дыши. Главное дыши. Попробуй сосредоточиться на этом, хорошо? Давай со мной… Я дышу вместе с тобой. Пусть твоё дыхание станет ровным, как моё. — Тебе нужно отдохнуть. Давай я позабочусь о тебе сегодня, ладно, милый? Я беру клубок из всего, что ты накопил за это время. Пусть его будет сложно распутать, но я хочу попробовать. Чан всё ещё не выдавливает из себя ни слова — пока не может, да и… было бы глупо, наверное. Он не хочет отказываться, Феликс не хочет, чтобы он отказывал ему — и этого оказывается для Криса более чем достаточно сейчас. Когда его сознание немного проясняется, он садит Феликса к себе на колени и зарывается лицом в его плечо. Чан всё ещё всхлипывает, дрожа, но Феликс держит, держит его, начинает собирать по осколочкам, распутывая пальцами волосы и мысли, грея ладонью спину и сердце, тёплый, маленький, приятно тяжёлый, только вылезший из постели, пахнущий их домом… Он влюблён. Он устал, подавлен и растерян — и чувствует себя лучше рядом с ним. Чан длинно выдыхает. Любовь внутри такая мягкая, большая и пушистая, как облако — сама по себе она не давит, совсем нет, просто обволакивает, и он был бы счастлив игнорировать всё, кроме этого ощущения, но у Криса, к сожалению, начинает работать мозг. И это сразу становится проблемой. — Прости. — Сделаю вид, что не слышал этого, — Феликс из вредности тянет Чана за тёмный локон, пока не слышит тихое «ай». — Мы можем перебраться на кровать. Я закатаю тебя в одеяловую гусеницу и буду наблюдать, чтобы ты не тратил никакие силы. Могу даже переворачивать тебя сам. Пока Чан — это Чан, с работой до утра после полного пиздеца, тяжёлой и постоянно думающей головой, желанием до трясучки держать всё под контролем и извинениями за собственную слабость, Феликс тоже такой Феликс. Разница в том, что стабильность сейчас радует его только в одном случае. Феликс не боится — или, по крайней мере, не выглядит напуганным. Он просто… остаётся самим собой, и Чан даже не знает, специально он ведёт себя как обычно или нет, но на нём это срабатывает. Настолько, что Крис даже слегка заигрывает в ответ: — Ты мне угрожаешь? — Это моя новая тактика, как тебе? — Феликс ёрзает на его коленях, как будто хочет размяться, и гордо выпрямляется. — Я решил опробовать на тебе свои командирские замашки. Чан едва улыбается, уверенный, что Феликс слышит это по голосу. — Ещё никогда не было так радостно быть собой. И Феликс вдруг не находит, что ответить. Смущается. Он молча гладит Чана ещё несколько минут, а потом выпутывается из его рук и спрыгивает на пол, к чужому облегчению уверяя, что они разлепляются ненадолго. Феликс наливает стакан воды и, когда отдаёт Крису, просит не торопиться, и терпеливо ждёт, когда он выпьет его. Ещё стакан с собой на всякий случай, пара вопросов про дать-принести-сделать и наконец удовлетворённое «всё, тогда пойдём» — прижимаясь сбоку, Феликс ведёт Чана за собой в его комнату, и по пути продолжает болтать: — Знаешь, почему ещё я расстроен? Я не могу взять тебя на руки. И я не уверен, что когда-нибудь смогу, потому что мне нравится быть маленьким твинком, ты простишь мне это? — Господи, Ликс, — Чан тихо фыркает, благодарный за то, что пока может занять голову его пустяковыми рассуждениями. — Не меняйся никогда. — Оставайся маленьким твинком? Да, я думаю, что могу с этим справиться. Они обмениваются маленькими улыбками. После этого Чан трёт ладонью лицо — наверное, всё ещё зареванное — сухо всхлипывает и забирается обратно под одеяло. Феликс, вопреки его ожиданиям, не ложится с ним, а садится в ногах, кладя их к себе на бёдра и поглаживая руками через несколько слоёв ткани. Это… немного странно, Чан не помнит, чтобы его ноги трогали когда-нибудь подобным образом, но у Феликса такие горячие и ласковые ладони, что он привыкает довольно быстро. Меньше десяти часов назад Крис делал здесь самую отбитую в своей сексуальной жизни вещь, и ощущается это всё ещё всего лишь сном. Он видит перед собой Феликса и с трудом сопоставляет его нынешнее сосредоточенное лицо с откровенными, обжигающими словами ночью. На нём нет ни следа той жадности, с которой он хочет быть с Чаном. Хочет Чана. Точнее… это не жадность, но очень сильное и очень искреннее желание — позаботиться. Помочь. Успокоить. Сделать легче. В его оживлённых поблескивающих глазах всё же видна взволнованность, и Чану… Чану так стыдно за себя, господи, что хочется спрятаться под одеялом и больше не смотреть на Ликса. Потому что он просит всё того же. Позволь мне. Крису не знакома эта сила. Такое внимание, такое желание, такая влюблённость — он выдержит это вообще? — У тебя часто случается такое? Ох. Будет очень… непросто. — Не особо. Чан не добавляет, что срывов до слёз практически никогда. В смысле… бывают дни, когда Чан просыпается и понимает, что не найдет в себе сил хотя бы встать с кровати. Ему приходится восстанавливаться почти вынужденно — тогда он пишет ученикам, детям, на работу и извиняется за то, что не сможет провести занятие, прийти на репетицию и в студию. Что на самом деле просто дал слабину — но об этом не знает никто, кроме двоих. Джисона и Чанбина. По крайне мере так было до тех пор, пока они не съехали. — И, эм, что ты делаешь тогда? — Весь день валяюсь в кровати. Обычно со мной валялся Джисон и… это было как парный сеанс бед роттинга или вроде того. Пока Чанбин без возражений брал на себя всю домашнюю работу, Хан приваливался рядом или на Чана, обвивая всеми конечностями — было немного смешно, потому что так казалось, будто Минхо сделал из него еще одного своего кота, который приходит к грустному человеку, ложится на грудь и включает успокаивающий режим трактора, но вообще-то это была по-настоящему неоценимая помощь. Ненавязчивая поддержка, физический контакт, утешение, любовь, возможность отплатить Чану той же монетой за мгновения, когда Джисон тоже не был готов сражаться с миром. Крис не чувствовал себя одиноким в этом, и на следующий день, едва достигнув уровня состояния «приемлемо», уже был готов возвращаться к работе. Просто… сложно смириться с мыслью, что без тебя мир за пару дней не рухнет. «Мир в принципе может пойти нахуй, — небрежно заявлял Джисон. — Или наше с Минхо мнение для тебя недостаточно авторитетное?» Нет, более чем, просто… Чан, наверное, стал достаточно скучным взрослым, чтобы сомневаться в такой протестующей категоричности. — Раз с Джисоном решили, что мы практически близнецы, поэтому я могу пока сделать эту работу за него, — Феликс наигранно засучивает рукава, как будто собрался с кем-то на разборки за Чана, и он так очарован этим маленьким жестом, что его последняя попытка сопротивления звучит очень слабо и неубедительно: — Это не должно быть твоей работой. — Ты откажешь мне-е-е? — тянет Феликс, обиженно дуя губы. Его глаза, умоляя, как обычно становятся похожи на тапиоку. Чан прищуривается. — Феликс, ты маленький манипулятор, ты в курсе? — Я шучу, — Феликс примирительно поднимает ладони и мягко объясняет: — Я не буду тебя принуждать, конечно, и буду рад, если ты позволишь просто полежать с тобой. Но… уже пора разобраться со всем, что происходит у тебя внутри, не думаешь? Чана слегка прошибает током от последнего предложения. От того, насколько он прав — сколько можно мучить себя, остальных и Феликса? Ему… ему правда нужна капелька смелости, чтобы хотя бы начать. Чан ещё с полминуты смотрит на терпеливо выжидающего Ликса, решаясь, и внезапно сначала замечает краем зрения чужую подползающую руку, а потом чувствует тепло и лёгкое сжатие своей. Я держу тебя. Давай. Чан не знает, передаёт ли ему Феликс таким способом немного своей решимости или он всё же находит её у себя сам, но в любом случае… — Мне тяжело даётся взросление. Не в бытовом плане, а эмоциональном. Но честно говоря, этой решимости всё равно не хватает, чтобы вести ещё один диалог вслух. А еще я влюблён в тебя. Так сильно влюблён в тебя, что это тоже страшно. — «Forever young, I want to be forever young»? Чан закатывает глаза, немного сбиваясь с настроя. — О-о, замолчи, я так чувствителен к этой песне в последнее время. — Прости-прости, — Феликс прикрывает маленькую улыбку кулачком и сразу снова сосредотачивается. — Продолжай. Чан делает глубокий вздох и отводит глаза, чувствуя, что он скоро опять начнёт позорно плакать. И во время этого он вряд ли осмелится смотреть Ликсу в лицо. — В последнее время так много всего происходит. Я просто не понимаю, как принимать и правильно переживать столько перемен. Как бы… смириться с тем, что все вокруг выросли, что я могу быть просто другом, а не капитаном, и что я могу заниматься своей личной жизнью, — заниматься тобой. — А я как будто не справляюсь ни с тем, чтобы спокойно отпустить всех, ни с тем, чтобы обратить внимание на себя, — обратить внимание на тебя и на нас. — Мне стыдно думать больше о себе, чем о других. Я забыл, как это делается, и у меня очень плохо получается, а всё же надо, ну, вспоминать и двигаться дальше. Как будто все двигаются, а я застрял где-то в прошлом. Наверное, я действительно боюсь, что однажды перестану быть для них достаточно значимым, хотя это глупо, да? — Давай договоримся, что если тебя это волнует, то это не глупо, окей? — спокойно вклинивается Феликс, и Чан кивает, чувствуя себя неловко. Чёрт, это даже хуже, чем раздеваться прямо перед чьими-то глазами без какого-либо сексуального подтекста. — Продолжай, детка. И Чан продолжает вытаскивать из головы и груди запутанные комья… вообще всего, что там скопилось. Просто вытаскивать и показывать, это кажется проще, чем начать распутывать, но Крис как будто выворачивает себя наизнанку и даже не знает, что чувствовать по этому поводу. Эм, пусть доктор Ли посмотрит и оценит его состояние? Успокоит и скажет, что здесь нет ничего непоправимого? Так… так должна работать жалоба друзьям? Невероятным влюблённостям? Феликс, ты мне тоже очень нравишься, слышишь? — Я так боюсь подвести их всех, — но я так боюсь подвести тебя. — Что с какого-нибудь момента мы уже не прыгнем выше головы, и мне придётся взять на себя ответственность за их нераскрытые амбиции. Они во многом шли за мной, Феликс, я не могу себе позволить облажаться. И в последнее время я ощущаю себя так, будто всё выходит из-под контроля и разваливается у меня прямо в руках, хотя… нет, конечно, никто никуда не уходит, не из команды и не друг от друга, просто… что если все уходят от меня? Потому что я не справляюсь, — голос Чана в конце концов ломается, когда он признаёт это вслух. Его слёзы, застрявшие в горле, только и ждали этого момента. — Я привык заботиться и помогать, поэтому сейчас чувствую себя таким жалким и бесполезным, когда у меня не получается это сделать. Я скучаю по прошлому, я скучаю по трираче, боже, Феликс, мне никогда не было так одиноко, как в тот период, когда съехал Джисон, а ты ещё не приехал. Я знаю, что мы всё ещё одна команда и общаемся практически как раньше, я знаю, но это… знает моя голова, понимаешь? Не сердце, — только после особенно громкого всхлипа он замечает, что успел перейти на перевозбужденный, почти злой шёпот. — Я ненавижу то, как мне тяжело проживать эмоции. Всегда требуется столько времени для чего-то сложного, что я чувствую себя отстающим от остальных. И я не знаю, что с этим делать, правда. У меня не получается. Я запутался. И устал. Прости меня. Прости, прости, Феликс, я не знаю, буду ли когда-нибудь достаточно хорош для тебя. Достаточно силён и смел. Иметь достаточно храбрости, чтобы не бояться всё испортить. Иметь достаточно свободного времени, чтобы ты был счастлив со мной. Иметь достаточно всего, чтобы любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. — Чанни. Без извинений, — тон Феликса всё ещё остаётся ровным, и перед тем, как прикрыть глаза, Чан замечает жест рукой, поддерживающий категоричность его «без извинений». — Тебе не хватает их поддержки, но ты ничего не рассказываешь, так? — Боже, я не имел в виду то, что они меня не любят или не поддерживают, вовсе нет, они просто… стали куда более самостоятельными, и они правы, конечно. Это просто вещь, которая существовала в прошлом, когда они все нуждались в старшей фигуре, но теперь нет. Никому нет необходимости в том, чтобы я шёл впереди, но я как будто даже… не могу идти рядом. Я стою на старте, я боюсь пересечь черту, пока ты вьёшься вокруг меня и ждёшь, ждёшь, ждёшь, хотя хочешь идти, бежать впереди, я знаю. Прости меня. — Столько ответственности, и ты думаешь, что правда справишься один? Я не говорю, что сомневаюсь в твоей силе, ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал, просто… я не думаю, что это та вещь, с которой ты должен сталкиваться один на один. Если тебе стыдно спросить самого себя, то спрошу я, потому что я здесь и могу с тобой поговорить об этом. Чего хочется тебе самому, Чанни? Тебя, тебя, тебя. Быть счастливым в команде и с тобой, Феликс. Никогда не быть причиной твоей грусти. Никогда не посметь разбить твоё чудесное горячее сердце. Не сдерживаться, не бояться, разрешить всё, о чём ты просишь. Дать любить себя — и любить тебя с такой же силой в ответ. — Дело не совсем в том, что у меня есть какие-то скрытые желания, которые приходится подавлять. Точнее… не знаю. Хочется быть свободнее, что ли. От гиперответственности и кризисов в двадцать шесть, когда все просто живут в моменте, а ты не можешь перестать смотреть назад. Феликс задумывается. Утреннюю тишину в комнате нарушает разве что сопение Чана. Его голова не смогла бы оторваться от подушки при всём желании, глаза беспощадно щиплет, тело под одеялом ломит, он полон неуверенности и стыда, вытаскивая своё сердце из груди и передавая Феликсу, но… Он же будет держать его аккуратно, верно? Каждый осколочек он найдёт и вернёт на место, на каждую царапину подует и поцелует, каждую трещину заклеит так, что она больше никогда не побеспокоит Чана. Он просто знает это. И ему нравится это чувство. Быть открытым для Феликса. Быть уверенным, что в мире есть кто-то, кто обойдётся с тобой намного лучше, чем ты сам с собой. И когда Чан слушает Феликса дальше, ему кажется, что это взаимно. — Это большая проблема, когда ты привязываешься к прошлому настолько, что тебе становится больно. Я знаю, каково это, — когда Ликс опускает взгляд перед собой, Чан наоборот возвращает на него свой и гладит его по руке, поддерживая и уступая право говорить. — И я… хочу как-то справиться с этим. Я тоже не совсем понимаю, как смириться с тем, что вы уже выросли. Уже всё по-другому и… столько опыта нужно просто оставить позади. Хотя бы ради себя. Но есть ли правильный способ переживать такие вещи? Должен он быть быстрым? Медленным? Лёгким или сложным? Чанни, я постоянно сбегаю, ты знаешь. Родной дом, команды, друзья, работа. Точнее, сбегал раньше, и каждый раз, когда я думаю об этом, мне очень стыдно и тяжело. Из-за того, что у меня никогда не было достаточно смелости, чтобы остаться. Из-за того, что ни у кого не хватало привязанности ко мне, чтобы попросить меня остаться. Меня сломали в тот момент, когда я и так был в шатком положении, и я не мог собрать себя по кусочкам, поэтому злился на себя ещё больше. Я не знаю, что именно я искал. Просто… какое-то своё место, где я смогу удерживать баланс между свободой и домом. Помощь. Любовь. Я попал в бесконечный порочный круг: они необходимы мне, чтобы я перестал убегать, но я боюсь сделать шаг навстречу людям, чтобы получить их. А потом… я не знаю, что за магию вы применили, но… это сработало? Чан, я нигде не был так счастлив и спокоен, как с вами, я клянусь. Вы… вы просто поняли меня, как никто до этого. Я это всё к тому, что… у меня тоже много страхов и переживаний, даже если обычно я кажусь уверенным в себе. Мы все имеем право на это. Я даже не мог себе представить, что найду кого-то вроде вас, и вы скажете мне «оставайся». Что когда-нибудь я подружусь с Джином, но он так активно идёт со мной на контакт, что теперь я знаю, что всё будет в порядке, сколько бы времени это ни заняло у нас. Они наконец сталкиваются взглядами — слегка поражённым и всё таким же спокойным, только теперь глаза Феликса тоже мокрые. Но он держится более чем хорошо, рассказывая о своих заживающих ранах и вещах, которые он хотел бы разделить с Чаном. И это так… ценно для него. Для них обоих. Феликс протягивает ему своё сердце в ответ, и Крис чувствует на нём каждое повреждение, которое ещё предстоит залечить. Он держит его в ладонях, не смея дышать, держит испуганно, потому что оно такое большое, чистое, живое, нежное, сильное и… И любящее Чана. О, сколько же в таком сердце должно быть для него любви? Столько же, сколько и в сердце Чана для Феликса? Столько же боли? Сожалений? Привязанности? Счастья? Страха повредить? Он видит в Феликсе больше силы, больше красоты, больше храбрости, но… Всё, чем он живёт, так хорошо знакомо Чану. Потому что Феликс — невероятный, чудесный, прекрасный Феликс, особенно прекрасный в своих победах над миром и самим собой — тоже просто человек, который тоже нуждается в любви и понимании, который тоже полон сложных и противоречивых вещей. Не то чтобы Чан не понимал этого раньше, конечно, но сейчас он чувствует это очень по-особенному, когда они открыты друг к другу как никогда раньше. Может быть, не до конца, они всё ещё не говорят вслух о них, но для Чана этого более чем достаточно сейчас. Он уже и не знает, где чьи чувства и мысли, он просто… проживает их вместе с Феликсом. — Я очень хочу, чтобы ты чувствовал такую же уверенность. Чанни, мы не читаем твои мысли. Может, к сожалению, но в любом случае для нас ты всё ещё капитан, который очень старается и переживает за нас, естественно. Почему твой фокус всегда на твоих промахах, которые даже таковыми нам не кажутся? Не отвечай, это риторический вопрос. Мне жаль, что это так, Чанни, но я сейчас здесь, чтобы напомнить тебе о хороших вещах. Мне жаль, что мы не встретились раньше. Мог бы найтись раньше. — Даже если тебя не убедит мой список на двести пунктов о том, что ты привык делать для нас и уже просто не замечаешь, то просто посмотри перед собой. Здесь сижу я, и ты виноват в этом практически в первую очередь. Ты из тех, кто нашёл меня. Кто лечит меня. Чьё творчество вдохновляет меня заниматься им усерднее, как я всегда и хотел. Кто привёл меня домой. Я безумно ценю вклад каждого, но для меня в первую очередь это ты, Крис. Я бы никогда не выбрал никакой другой путь, если бы там не было тебя. Но что если… просто сейчас самое время для того, чтобы мы встретились? — Я не знаю, что должно произойти, чтобы ты перестал для всех значить так же много, как раньше. Они все так сильно любят тебя. Мы все так сильно любим тебя. Я знаю, что ты не планируешь покидать пост капитана примерно никогда, но даже если… Нет, не так. Даже если бы ты не был нашим Чаном, ты всё ещё был бы для нас Крисом. Я к тому, что мы безумно любим тебя не только как капитана или родительскую фигуру, но и как личность. Как лучшего друга. Не волнуйся о том, сколько времени у тебя займёт сложная работа с собой сейчас, в переломный момент. Нет какой-то нормы и правильного способа пережить его. Но есть мы. Мы понимаем тебя. И всегда поддерживаем. И будем очень рады твоей открытости. И хотим, чтобы ты всегда мог обратиться к нам за помощью, Чанни. Ты мне нужен. Пожалуйста. Ты похож на дом. Ты сильнее, чем ты думаешь. Просто дай себе время. Я хотел бы быть настолько мягким к тебе, насколько ты строг к себе. — И… и то, что ты говоришь об этом со мной, это здорово. Спасибо. Я думаю, что это большой прогресс. Знай, что я бы сделал что угодно ради твоего спокойствия, счастья и безопасности. Чтобы ты не брал столько ответственности за других и их чувства во вред себе, принимал течение времени с его переменами не так болезненно и оттащил, наконец, тревожность от пульта управления. Что угодно ради тебя, Крис. Я боюсь сделать что-то не так. Я бы не простил себя никогда, если бы обошёлся с твоим сердцем не так бережно, как обещал. Прости меня. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Всё вокруг снова плывёт — и ещё один поток рыданий хлынет так резко, что Чана пугает собственный всхлип, больше похожий на вскрик раненого зверя. Он пытается спрятаться в подушку, спрятаться в ладонях, спрятаться, спрятаться, от стыда, от Феликса, от его слов, взгляда, рук, от того, какой он… Он упрямый. Он мягкий. Он идеальный. Его переживания и поиски такие человеческие, но всё остальное? Господи. Когда Феликс наклоняется над ним, Чан уверен, что его лицо трогает настоящий ангел. И в щёку его целует его самая сильная взаимная влюблённость за все прожитые годы. Чан перестаёт дышать. — Нет? — Про что ты… спрашиваешь? — слабым голосом уточняет Крис, противясь желанию прикоснуться к горящему поцелую пальцами. — Л-лицо, — Феликс растерянно показывает на своё, будто он заговорил с ним не на английском, а на марсианском. — Это будет нормально? Позволь. Позволь мне. Пожалуйста, позволь мне отдать всё, что у меня есть. О боже. Чану требуется несколько загнанных вдохов и выдохов, прежде чем завороженно кивнуть и подставить лицо под губы Феликса. Может быть разве что… совсем немного… Щека, нос, лоб, вторая щека, переносица. Ещё один круг и ещё. Чан снова задыхается от слёз и впервые — от поцелуев. В них столько любви, что это просто удивительно, как она вся поместилась в маленьком теле Феликса. Изначально он старается не придавливать его к кровати своим весом, но Чан даже не помнит, как придвигает его к себе настолько, что Ли почти лежит на нём. Не помнит, как тот оказывается под одеялом и добавляет ещё больше живого тепла своей разгоряченной кожей. Крис просто подчиняется внутренней нужде в обход страха и силы воли — всё внутри него согласно с тем, что это именно то, что необходимо ему сейчас. Забота, которую Феликс готов предложить в неограниченном количестве. — Ох, Чанни. Мой бедный чудесный Чанни, — шепчет ему Феликс, не прекращая целовать заплаканное лицо. — Ты прекрасно справляешься, правда. Крис, у тебя есть время. У нас есть время и прекрасное будущее, ещё лучше, чем настоящее. Я люблю тебя. Мы все тебя любим. Ты любишь меня по-другому, я знаю. Ты хочешь поцеловать меня не так, как целовал бы других. — Прости, Ликс. Прости, что не могу дать тебе этого. Не сейчас. Смогу ли вообще когда-нибудь дать тебе достаточно? — Обычно со мной не так тяжело. Но ты совсем не обычный, да? Тебе снова приходится возиться со мной. Мне жаль. — Перестань извиняться. Пожалуйста. Дай мне время. Пожалуйста. — Возьми столько времени, сколько тебе нужно, Крис, — говорит Феликс так, будто слышит его мысли. Будь со мной. Останься со мной. Я обязательно стану лучше и сильнее. Для всех. Для тебя. — Я рядом. Я буду рядом, обещаю. Не бойся. Они смотрят друг на друга, почти соприкасаясь носами, и Чану кажется, будто Феликс действительно видит всё, что происходит в его дурной голове. Он ищет в глазах напротив хотя бы намёк на разочарование или злость, как сегодня ночью, но… но нет. Вовсе нет. Чан зажмуривается. Там безумно много всего, взрыв, фейерверк, фонтан самого светлого и прекрасного, он не заслуживает столько, он не знает, как вместить в себя всё это — Чан никогда не влюблялся так сильно, а влюблялся ли кто-нибудь так сильно в самого Чана? Господи, честно говоря, если однажды он окажется похоронным под феликсовыми чувствами, то он скажет ему спасибо за лучшую смерть, которую только можно изобрести. — Чанни, — Феликс целует его уже не так часто, но задерживаясь дольше. — Ты заслуживаешь счастья как никто другой. — Я знаю, кто заслуживает этого больше, чем я, — хрипит Чан. — Прекрати-и-и, — протестующе тянет Феликс, пытаясь зарыться носом в его щёку. — Это же не соревнование. — Ты, Феликс, — Крис игнорирует его, мягко кладя ладонь на затылок и прижимая его голову к выемке между шеей и головой. — Всё хорошо. Ты дома. Пусть тебе и дальше будет здесь комфортно, спокойно и безопасно. Тогда я буду счастлив, Феликс. — О нет, ты ведь тоже из этих. О, ну конечно он так просто не уточняет: жалких геев, трусливых придурков, жалких трусливых геев-придурков или… что там ещё можно обозначить выражением «из этих» в контексте Чана? — Из кого? — Из тех, кто счастлив, когда счастливы другие. А. Ах. Ну да. Чан давно знает об этом. — Ты думаешь, что это плохо? — Вовсе нет, — в голос Феликса закрадываются привычные насмешливо-игривые нотки, и Чан каждой мышцей тела ощущает, как начинает расслабляться. — Но накладывает определённую специфику на мою важную миссию. — Какую? — Быть для тебя лучшим… лучшим, эм… — он немного теряется, сбиваясь с настроя, и Чан, не дыша, ждёт, как он выкрутится и продолжит эту реплику. — Ли Феликсом, вот. — Но ты такой один, — справедливо замечает Крис, думая, что сам бы ничего лучше не придумал. — Значит, быть для тебя единственным. О, Ликс, ты чувствуешь, как замерло моё сердце и сейчас дрогнуло особенно сильно? Он улыбается. — Как будто ты уже не. Феликс вместо ответа зарывается поглубже в шею, сопя, и крепче обвивает Чана всеми конечностями, видимо, собираясь ещё поспать. Крис тоже на мгновение чувствует его особо громкую, горчащую мысль: единственный. Но ведь не твой. Чан с огромным сожалением и такой же непомерно огромной любовью гладит Феликса по волосам, слушая выравнивающееся дыхание. Он вроде бы уже засыпает, но в какой-то момент вдруг спрашивает: — Рано ещё узнавать, как ты себя чувствуешь? — Почему? Нет, всё хорошо, я… — Чан даже издает смешок. — Ужаснейший опыт в моей жизни, честно говоря, не желаю его повторять, но ты скрасил все последствия. Спасибо большое. Без тебя я бы чувствовал себя намного хуже. — Я рад, Чанни, — тихо отвечает Феликс, поглаживающе двигая своей ногой по чужой. — Я бы тоже хотел других обстоятельств для твоего отдыха и нашего сеанса бед роттинга, но в остальном… очень рад, что ты доверился мне и поговорил со мной. — О-о, то есть, для того чтобы ты растаял, нужно всего лишь разныться? Феликс притворно вздыхает. — Что поделать, люблю мужчин, которые умеют быть жалкими и плаксивыми. Чан в последний момент прикусывает язык, чтобы не сказать «я знаю». Я слушал твоё голосовое. Ты знаешь об этом, Феликс? Что мы оба кончили, думая друг о друге, что ты одинаково хочешь разрушить меня и быть разрушенным — что я это з н а ю? Чан, анализируя поведение Феликса, так и не находится с ответом — и вопрос о голосовом, и любая шутка вроде «я запомню» кажутся одинаково плохими вариантами. Обдумывание занимает у него достаточно времени, чтобы Феликс снова засопел, уже теперь точно провалившись в сон — и, наверное, к счастью. Чан не предвидит, какие у этого могут быть последствия. Не хочет пока думать. Только не тогда, когда у него снова появляется возможность поспать вместе с Феликсом, и полная уверенность в том, что это будут самые спокойные часы сна за прошедшие ночь и утро.

•••

В следующие несколько дней они не возвращаются к этой теме. Но Феликс продолжает забираться к Чану в кровать и долго-долго гладит по голове, пока он не уснёт. Периодами его сон тревожный и беспокойный, от чего ему становится сложно дышать, в его работе появляется автоматизма больше, чем вдохновения, он отказывается взять хотя бы маленький перерыв, а ещё они мало, действительно мало разговаривают — Феликс понимает, что Чан, вероятнее всего, отходит от срыва, и надеется, что хотя бы немного облегчает его состояние. И всё же это… болезненно. Он успевает заскучать за этот короткий промежуток времени и не может выбросить Чана из головы всё время, пока бодрствует, думая о его самочувствии. Другая вещь, которая сильно волнует Феликса — это вопрос с голосовым сообщением, удалённым практически сразу после отправки. Он ужасно испугался, увидев, что Чан просмотрел его но… так и не понял, слушал он или нет. Просто потому что Крис никак не отреагировал. Его отношение к Феликсу вроде как не меняется. Он не смотрит на него странно, не спрашивает ни о чём подозрительном, не делает намёков — да, понятно, что сейчас он переживает о совершенно другом, но хоть какой-то интерес к такой откровенности он же должен был проявить, верно? И хотя Феликс сидит на очке всё воскресенье и понедельник, ничего подобного не происходит, и он делает невероятно облегчающий жизнь вывод, что Чан ничего не слышал. Чёрт, Ликс даже не спихнет это на то, что был пьян, тогда он более чем соображал — просто снова запутался в противоречивых чановых сигналах и в какой-то момент, охваченный злой обидой, подумал, что может сделать вот так. Вот так — это подрочить, в довольно откровенных формулировках рассказывая Чану о своих желаниях, ага. Браво, Феликс, отличная идея, о которой ты конечно же не пожалел моментально. Но в любом случае теперь это уже неважно. Не сейчас, по крайней мере. Чан не ведёт себя странно по этому поводу — и Феликс тоже старается делать вид, что никакого сообщения нет и не было никогда. Просто… «Возьми столько времени, сколько тебе нужно, Крис», сказал он Чану, не сразу вдумавшись в то, что именно хотел сказать. И это его очередной мозговой червь, выедающий, перемешивающий, переворачивающий там, нахрен, всё. Феликс хотел сказать, что… Занимает сторону ожидания или просит Чана быть добрее к себе, дав время разобраться со своими чувствами, но это не значит, что они оба должны отказаться от отношений? И это в свою очередь значит, что ему не нужно выбирать. Что его желания и забота о Чане — это не разные, а совпадающие вещи. Пожалуй, Феликс соврал бы, если бы сказал, что ему неважно, в каком статусе находиться рядом с Чаном. Он затыкает себя тем, что это эгоистично, но тут же понимает, что так действительно было бы проще и не так больно для них обоих, что им обоим нужна эта любовь и поддержка без «не могу позволить себе больше, потому что мы просто друзья» — а червь все перекапывает и перекапывает его мозг, и Феликс даже почти слышит его злобное хихиканье. Ладно, возможно, он тоже всё ещё не отошёл клубного инцидента(тм) и немного сходит с ума. И пока всё, что остаётся ему делать — это ждать и наблюдать за состоянием Чана. Может быть, они смогли бы… чуть позже поговорить. Феликс мог бы постараться донести до Криса, что если он влюблён в него, то совсем необязательно добавлять себе лишних страданий к уже имеющимся. Что Феликса не нужно держать на расстоянии, что его любовь не нужно как-то заслуживать, что он точно сможет поймать его, если Чан подпустит его к себе ближе. Вот так Феликс замыкается в своей же голове до среды. И он никогда бы не подумал об этих днях как о затишье перед бурей.

•••

В среду Чан внезапно решает заглянуть к Феликсу в пекарню и поработать там. Он сообщает об этом за полчаса до своего прихода, пока у Ли перерыв, и вообще-то это отличная возможность иметь Криса в поле зрения. Да, она успокаивает и радует Феликса, даже более чем, но что если… что если этот блядский червь, получив доступ к абсолютно нескончаемому потоку мыслей о Чане, маячащем перед глазами Ли, настолько выест ему мозг, что его выгонят с работы в этот же день? Поэтому когда в дверях появляется знакомая фигура в сплошном чёрном, Феликс уже успевает на крайний случай придумать план побега с кассы на кухню. — Привет, детка. Чан рад ему — Феликс видит его маленькую улыбку и блеск в глазах, признавая ещё кое-что: почти каждый раз, когда лицо Криса оказывается достаточно близко к нему, он не может не думать о том, как приятно его целовать. (Боже, Феликс так жалко мечтает о его губах на своих). Феликс ставит локоть на стойку, упираясь в ладонь подбородком, и хлопает глазками. Честно говоря он не уверен, что если кто-то случайно подглядит за происходящим с кухни, то у него не возникнет потом вопросов, сколько бы Феликс ни утверждал, что Чан не его парень. — Тебе повезло, что ты можешь пофлиртовать со мной, пока никого нет. Что будешь? Чан пожимает плечами, частично скрытыми только полосками чёрной майки — клетчатая рубашка висит завязанной на поясе. Вряд ли он хотел смерти Феликса, накидывая на себя первые попавшиеся в шкафу вещи, но он её получит — и это угроза. — Как обычно. Чан недостаточно постоянный посетитель, чтобы так говорить, но Феликс всё равно кивает и идёт делать зелёный чай, попутно поддразнивая его за это: — Как обычно дома? Ты нечасто ко мне заглядываешь. — Решил провериться. — Это хорошо, — Феликс кивает, стараясь не воспринимать на свой счёт усталость в его голосе. Ему же не станет хуже, если Ли попытается немного повеселить и разговорить его, правда? — Пойдёшь сегодня на репетицию? — Ага, планировал. А у тебя будет сегодня стрим? — Тоже планировал. А что, хочешь наконец-то показаться моим подписчикам? Они сойдут с ума, я обещаю, — Феликс подмигивает ему, игнорируя в голове заоравшую сирену: внимание-внимание, он ебанулся и не понимает, что предлагает Чану. Он знает, что писали бы в чате и что всё это было бы ужасно неловко, потому что его аудитория наполовину состоит из пубертатных язв вроде Сынмина, а потому Феликс, успевший перепугаться из-за своей же мимолётной шутки, ощутимо выдыхает, услышав ответ Чана: — Нет-нет, я… — …выдыхает — и после этого чувствует в животе бабочек, когда Крис продолжает после маленькой запинки: — Просто хотел провести с тобой дома время как-нибудь повеселее, чем в последнее время, и пытаюсь подобрать нам день. Если бы у Феликса не были заняты руки, он бы хлопнул ими в ладоши и попрыгал на месте. — Всё, забудь про стрим, его не существует, — щебечет он, может быть слегка перегибая палку с оживлением в голосе. Но блин, он правда очень рад: Чану становится получше, и всё, кажется, возвращается на круги своя. — Точнее, пусть он существует где-нибудь завтра, да. — Ты уверен? Это может подождать, если что. — Не может, — надавливает Феликс, наклоняясь к вскинувшему брови Чану, и вот теперь он понимает, что заметно оверреактит. — Извини. Просто скучал. И вообще вот, держи. Скрывая своё смущение, он выбирает с витрины ягодную тарталетку покрасивее и протягивает её Чану уже в маленькой пластиковой коробочке. — Феликс… — Представь, что ты стотысячный посетитель, и тебе положено бесплатное пирожное. Чан фыркает и наклоняет голову в сторону, скрывая мягкую и тоже смущённую улыбку. — Ликси, я могу за себя заплатить, большое спасибо. — Пожалуйста? Пожалуйста-препожалуйста? — Феликс делает свои глаза настолько умоляющими, насколько вообще способен, и даже складывает перед собой ладони. — Ты выглядишь уставшим, и мне хочется тебя немного порадовать? Пожалуйста. Они спорят взглядами ещё несколько секунд, и в итоге Чан сдаётся, не способный устоять перед Феликсом и его просящими тапиочными глазами. — Хорошо. Большое спасибо, — Чан забирает заказ и маленький бонус, и Феликс подавляет в себе порыв выпалить дурацкое победное «ес-с-с». О-о чёрт, как же ему хочется называть это бойфрендовской привилегией. — Ты хочешь прямо сегодня чем-нибудь заняться? — Если ты вернёшься домой и просто заснёшь, я пойму, — да, Феликса безумно порадует возможность потусоваться с Чаном, но отдыхающий любимый мужчина — ещё больше. — Было бы круто, но я не настаиваю, тем более мы всё равно будем дома, так что… никаких правил, полагаю. Чан кивает, и Феликс замечает на его лице знакомую искреннюю благодарность. — Хорошо. Спасибо ещё раз, Ликс. Надеюсь, что и вправду не вырублюсь, иначе мне будет очень стыдно, — как только Ли открывает рот для возмущения, Чан, косясь на вошедшего посетителя, уже опережает его и спрашивает с намёком: — Пора на завод? Феликс закрывает рот и мило улыбается, издевательски делая свой голос слаще их заказных тортов. — И тебе хорошо поработать, Чанни. Чан улыбается до ямочек — и на Феликса это действует примерно как его жалостливые глаза для самого Криса. Абсолютно обезоруживающе. О, Ли бы за такую улыбку не просто отдавал бесплатную выпечку — сжигал города, но он знает, что бесплатная выпечка порадует Чана больше, чем сожжённые города, так что… Феликс довольствуется малым. Феликс довольствуется тем, что Чан пришёл к нему на работу. Их небольшим очаровательным разговором. Возможностью смотреть на Криса за работой и периодически сталкиваться с ним взглядами, с трепетом сердца замечая, как расслабляется его лицо от вида Феликса, хлопочущего за стойкой. И вообще-то для них сейчас этого должно быть более чем достаточно. Должно быть. Поэтому пристыженный Феликс панически запихивает своё «ещё, ещё, больше» в самую глубь сознания, подальше от червей. Не то чтобы это действительно поможет, у них всё ещё есть нескончаемый поток еды тире мыслей от самонакручивания, но… он хотя бы пытается, ладно? Пытается. Пытается, пытается и пытается. (Его маленькая борьба, обречённая на провал).