f(el)ixed

Феликс не очень понимает, в какой момент оказался на кухне наедине с Хёнджином, не имеющий ни возможности, ни желания сбежать. Потому что… чёрт, а с кем ещё ему пялиться на развлекающихся в «Just Dance» Сынмина и Чонина, которые пробрались в гостиную, как мышки, и настолько заняли её своей общей энергетикой, что Феликс даже не задумывается о том, чтобы обнаглеть и присоединиться к ним? Чтобы вообще хотя бы зайти в комнату? И Хёнджин понимает его — так, как, вероятно, не поняли бы ни Чан и Джисон, отдыхающие в спальне, ни Минхо и Чанбин, убежавшие прогуляться до магазина. Хван даже тихо приносит два стула, даже выключает свет, чтобы незаметно посидеть и посмотреть. Они не обговаривают это, просто пьют свою водичку маленькими глотками и наблюдают за… эм… Феликс не знает, что именно он хочет увидеть, но ему кажется это… интересным и стоящим того, чтобы показаться странным. Возможно, дело в том, что если хотя бы раз обратить внимание на Сынмина и Чонина танцующих сейчас, то уже будет невозможно оторвать взгляд, но это происходит как будто не по той же причине, по которой Феликс с придыханием наблюдает за командой в студии, а из-за… — Я обожаю смотреть, как эти двое танцуют вместе, — шепчет ему Хёнджин, снимая с языка мысли Феликса. — Типа, не одну выученную хореографию рядом, а если только вдвоём что-нибудь импровизированное и только для веселья. Такая радость для моих глаз. Вот кто реально танцует, чтобы танцевать и наслаждаться этим в компании друг друга, а не чтобы потом слюняво пососаться. Ох. Да. Феликс определённо видит это. То, насколько хорошо они чувствуют движения и настроение друг друга — просто поразительно. Они не путаются в конечностях, не тратят ни доли секунды на то, чтобы придумать, что делать дальше, и ни разу не запинаются, нарушая работу слаженного механизма. Хотя на самом деле их движения никакие не механические — они оба не думают, просто танцуют так, как им нравится, и «нравится» одного идеально сочетается с «нравится» другого, им совсем неважно, что там показывают фигуры на экране. Это сплошные расслабленность и удовольствие, а не соревнование или прослушивание, и Феликсу это заметно: никакой отточенности движений, особой грациозности, чистоты техники или попыток показать всё, что ты умеешь, — но в этом и есть суть, именно поэтому их танец ощущается как что-то очень особенное и не имеющее смысла вне этого момента, вне этого места и вне круга их двоих. Феликс видит, что они ещё и поют, но этого практически не слышно из-за громкости песни, и как бы сильно Ли ни любил голоса солисток АББЫ, сейчас он хотел бы очень услышать именно дуэт Сынмина и Чонина. Он даже не замечает, насколько широкой становится его улыбка. Интересно, знают ли они о наблюдателях? Или… или они с Джином действительно подсматривают за чем-то личным? — А они могли бы? Поцеловаться, в смысле. Феликс пока не уверен, что мог бы применить к ним слово «сосаться». — За закрытыми дверьми своей постоянно скрытой ото всех спальни? — Хёнджин прячет смех в своём стакане. — О да. Феликс тихо хлопает ладонью по бедру. — Ты тоже заметил! — Бин очень любит пытаться их подловить и вывести на чистую воду. Но, как видишь, они не даются так просто. Вот оно. Отлично. Феликс по сути узнаёт невзначай: вроде как до этого он не общался с королевской четой достаточно тесно, чтобы спрашивать о младших напрямую, вроде как они договаривались с Джисоном, что он разузнает их нынешнее мнение, и вроде как потом было не совсем до этого и все попросту забыли — а сейчас… На самом деле для Феликса это имеет огромный смысл. Их отношения. Это просто выглядит… правильно. Мир кажется сюрреалистичным, если Ли думает об этих двоих как о лучших друзьях. Возможно, большую часть времени они действительно воспринимаются таковыми — привыкшие друг к другу соседи, выстроившие свои жизни и даже отчасти личности вокруг совместного всего и поэтому вайбящие как типичные БФФ на единой волне, которые всё-таки исполнили свою наивную мечту жить вместе до старости, но… Это ведь внешний фасад. Он настоящий, он валидный, однако нуждающийся в том, чтобы через него посмотрели насквозь. И уловили, нахрен, что их самые младшие сокомандники и вправду встречаются. Честно? Феликс еле подавляет визг, когда все его мысли сходятся на одном этом факте. Есть вещи, которые нужно просто почувствовать. Вайбы, вибрации, ауру — что там ещё? Феликс не знает, как это объяснить, потому что сам не всегда замечает даже на уровне деталей. Например, он практически никогда видел, чтобы Сынмин и Чонин были настолько поглощены друг другом, что игнорировали всех вокруг, как остальные их парочки. Но они всегда рядом, как бы не желая покидать их пузырь, наполненный общими причудами, запахом солнца вперемешку с чистящими средствами и невидимыми соединительными нитями, которые заставляют их одинаково улыбаться, переглядываться, хихикать или закатывать глаза. При этом этот пузырь устроен как тонированные стёкла в машине — они видят всех и сразу, но никто не видит их. Они смотрят друг на друга не так, как Чанбин на Хёнджина — с бесконечным обожанием и домашней теплотой. Не так, как Джисон на Минхо — со смешливой влюблённой искоркой и нахальством от осознания, что это его бойфренд. Все их взгляды — короткие, быстрые, почти незаметные, как бесконтекстные разговорные реплики, а в остальном они никогда не пялятся друг на друга. Феликс объяснил бы это уверенностью — в том, что партнёр неизменно рядом, в его поддержке и одобрении, в собственной памяти, которая ещё ни разу не ошибалась о том, как выглядит чужой лисий прищур или вызывающий взгляд исподлобья. Если им захочется увидеть улыбку своего парня, то им достаточно просто закрыть глаза. Они более чем самодостаточны, когда находятся раздельно, но чувствительны к упоминанию друг друга. Они редко трогают друг друга, но постоянно соприкасаются локтями и коленями, когда сидят. Они никогда не отскакивают друг от друга специально, даже спокойно дремлют под чужим боком, но Чонин так делает ещё и с Джином, а Сынмин — с Чанбином. Они дразнят друг друга, но так, что это больше похоже на очень локальные шутки, чем на романтический флирт. У них одинаковое чувство юмора и полное принятие заскоков друг друга, они всегда заступаются друг за друга (тихо, но эффективно), носят парные браслетики-колечки-кулончики, жалуются и крысят на всех вокруг, знают наизусть или хотя бы понимают логику предпочтений другого и легко делятся между собой всем, что у них есть, — но разве это не то, что делают все самые лучшие на свете друзья? Феликс понимает, почему они вводят всех в заблуждение: они отличные друзья, если думать о них как о друзьях. Картинка в калейдоскопе не покажется неправильной и нуждающейся в прокрутке — узор в нём будет всё ещё красив, гармоничен и правдоподобен. Но Феликс не позволит им одурачить себя. Он не остановится на этом узоре, а будет крутить ещё до тех пор, пока абсолютно всё не встанет на свои места. А встаёт всё на свои места лично для Феликса только тогда, когда их каждый взгляд и жест означает влюблённость. Удачный поворот Чонина — искра. Сынмин не говорит ему ни слова, но тот смущённо улыбается уголком рта, как если бы услышал «ты красивый». Ладонь, очертившая контуры талии, спрятавшейся в свободном красно-белом комбинезоне — искра. Она вспыхивает и горит с новой силой на кончиках пальцев, порхающих уже чуть ниже, у бедра. Чонин кладёт свою руку поверх чужой так мимолётно, что это больше похоже на поглаживание, а его губы двигаются только чтобы петь и улыбаться, но это касание словно «ты мой» на придыхании. Обе руки на плечах напротив и пальцы, невольно отстукивающие на них ритм песни — «я люблю тебя», одновременное расслабленное покачивание бёдрами — «я люблю тебя», обхваченное рукой запястье и случайная близость парных тоненьких браслетов — «я люблю тебя», короткое и некрепкое, но уверенное объятие, уже повторявшееся миллионы раз до этого — «я люблю тебя». Чёрт, да даже сама «Gimme! Gimme! Gimme!», которую они явно поют только друг для друга — «я люблю тебя». Её невозможно петь глядя в глаза парню, которого ты не любишь, это… просто личное наблюдение Феликса. А сам он… господи. Его просто всего распирает изнутри, распирает настолько, что в любой другой ситуации он бы подпрыгнул с места и завизжал на ультразвуке, но только не сейчас. Не сейчас, когда Феликс застаёт редкий момент того, как они могут вести себя дома наедине. И ведь Ли знает, что он абсолютно точно прав. Что он выиграл в их дурацкой игре благодаря Хёнджину. Тот вряд ли что-то подозревает (и его спокойное наслаждение моментом без всякой задней мысли кажется таким, блин, странным и поразительным), поэтому позволяет себе отойти, чтобы налить ещё воды и взять немного торта, а вот Феликс, завороженный и осмысляющий свой новый чудесный мир канона, продолжает наблюдать. Очередные счастливые влюблённые квиры в его команде, типа, Феликс в каком-то роде выиграл эту гребаную жизнь. И даже Чонин, который с маленькой улыбкой бросает на него мимолётный взгляд и подмигивает, никак не помогает Ли оторвать глаза. Тем более не помогает. Феликс внезапно ловит их искорку — совсем не «я люблю тебя», потому что такая предназначена не для него, а игривого самодовольства. Мы у всех на виду, но нас никто не видит. У него ёкает сердце — то ли от неожиданности, то ли от стыда, то ли осознания, что он снова попался. Чонин как будто только что сломал четвёртую стену и буквально одним своим выражением лица показал, что… Он знает. Сынмин скорее всего тоже. Они уже знают, что Феликс знает. Звучит очень плохо и многосложно, но с ними по-другому никак — только через ходы, загадки и интуицию-радар-чутьё-связь-со-вселенной, которые должны поймать отдельную атмосферу вокруг них и посмотреть через неё на саму планету под определённым углом. И тогда она запоёт совсем по-другому — ярче, красивее, созвучнее. Один секрет на двоих. Один мир на двоих. Никто из них больше не смотрит на Феликса ни во время танца, ни когда они устало падают на диван, оставляя после себя только тихую музыку и уже растворяющуюся в воздухе сладость своих маленьких бойфрендовских взаимодействий. Но это не значит, что Ли сам не может привлечь их внимание. Хотя скорее нетерпеливо доебаться. i can f(el)ix him вы вместе. не так ли. biblically accurate innie живём? танцуем? поём? уточняй ликси:) i can f(el)ix him вы встречаетесь!!! biblically accurate innie ага каждый божий день? мы соседи😭 i can f(el)ix him блять чонин. вы любите друг друга. biblically accurate innie конечно!!! как и всех остальных детей!!! i can f(el)ix him вы трахаетесь. друг с другом. biblically accurate innie омг а ты свечку держал??? i can f(el)ix him так слушайте сюда приколисты я нашёл всех кто за и кто против. двое против трое за (не считая меня) значит те кто за правы значит вы бойфренды. biblically accurate innie хм i can f(el)ix him ЧТОО ЕЩЁ. ВАМ МАЛО ЧТО ЛИ biblically accurate innie мне просто интересно что ты будешь делать с этой информацией просто расскажешь всем?:) или может быть захочешь иметь очень полезный секрет на троих:) i can f(el)ix him СЛУШАЙТЕ я не вы я не буду шантажировать вас этим biblically accurate innie даже если ты не используешь его так то тебе всё равно будет приятно просто знать и иметь некоторую власть не так ли?:) i can f(el)ix him милый ты серьезнооооо щас пытаешься пытаешься блять а вы знали кому загадывать загадку да biblically accurate innie :))) по тебе сразу было заметно что ты можешь примкнуть ко злу вместо того чтобы бороться с ним i can f(el)ix him нет серьезно такая власть… в моих руках… вы просто позволите??? biblically accurate innie а ты еще попробуй докажи всем ликси:))) что сильнее наша репутация приколистов или твоё слово в вопросе наших взаимоотношений?:))) Феликс поднимает глаза. Чонин, лежа с перекинутыми через Сынмина ногами, делает то же самое. Дразняще улыбается. Целует два пальца и прикладывает их к щеке своего парня. Ким в ответ косится не на Чонина, а на Феликса через плечо. Их очень разные по пластике лица выражают абсолютно одно и то же в удивительно схожей манере — сговор. И их красные рожки на головах, ещё давно выданные Хёнджином как реквизит для фотографий, светятся будто в разы ярче, чем все гирлянды, торшеры и экраны вокруг. Они сведут Феликса с ума. Оба. Это сговор не по игре, а по его убийству — и честно говоря, он испытывает настоящий восторг от… решённой загадки, от раскрытой тайны, от них самих, несмотря на то, что они ведут себя как последние засранцы. Хочет ли он рассказать щебечущему с кем-то по телефону Хёнджину и увидеть его реакцию? Его не то чтобы будет сложно убедить, скорее всего он поверит сразу… Феликс переводит взгляд то на его спину, маячащую в столовой, то на Сынмина и Чонина, ожидающих от него итогового выбора. Они не волнуются, совсем нет — скорее ждут, когда Феликс всего лишь решится промолчать. Чёрт, как можно настолько хорошо разглядеть кого-то после пары встреч? Попытаться зацепить исцеляющей любовью команды, если Сынмин делал именно это, рассказывая обо всех остальных. Быть настолько бессовестно прямым, что сразу сказать о симпатии Чана к Феликсу. Дать подсказку малознакомому новому сокоманднику, которую до этого, видимо, никто до этого не получал. И почувствовать, как легко его можно склонить к стоящей шалости. Точнее, к огромному, блять, пранку, длиной в неизвестно сколько лет. К сговору. Только уже не на двоих, а на троих. i can f(el)ix him я вас ненавижу но люблю но ненавижу biblically accurate innie и? i can f(el)ix him окей!!!!!! я не скажу по крайней мере пока что. Когда Феликс откладывает телефон и снова поднимает на них глаза, то те лишь с одинаковыми ухмылками переглядываются и по-ребячески дают друг другу пять, будто они не втянули Ли в свою самую большую в жизни авантюру только что. Хотя Феликс не уверен, что сможет так же изящно обращаться с намёками — в нём есть зерно зла, но не умение держать язык за зубами — поэтому… Скорее всего, надолго это не затянется. Предусмотрели ли Сынмин и Чонин это? Возможно, они уже готовы рассказать всем, и просто напоследок решили накинуть к этой ситуации ещё больше кринжа и прикола. Ладно, в любом случае… Феликс целиком и полностью поддерживает не только права своих лучших друзей, целующих мальчиков, но и их неправа тоже. К тому же, он так рад отвлечься от дилеммы Бан Чана(тм) хотя бы на… — Хотите продолжим банкет в другом месте? А. Всё. Ебучий Хван Хёнджин и его ебучие идеи. Лучше бы он заболтал себя до смертельной усталости, забыл про вечеринку и остановил для Феликса время, чтобы он остался там, рядом с его влюблёнными танцующими соседями, навсегда. — Как обычно? — спрашивает Чонин, выглядывая из-за спинки дивана, и Феликс тут же интересуется у Джина: — Что как обычно? — Один из наших любимых гей-клубов, — он подмигивает, глядя на него сверху вниз. — Пора показать тебе пару наших других знаковых мест. О. Ого. Звучит здорово, но Феликсу всё равно приходится принимать более-менее взвешенное решение, потому что он уже подустал и… если Чан тоже… — Вы все поедете? — Эти ездят с переменным успехом, — Хёнджин кивает в сторону дивана, с которого теперь слышно тихое хихиканье. — А так мы обычно все ездим. Сейчас Минхо и Бин вернутся, нужно ещё разбудить Сонни и Чана. Но как только он произносит последнее слово, оказывается, что никого больше будить не нужно: дверь спальни с щелчком открывается, и из темноты появляется сначала заспанный Чан, а потом удивительно бодрый Джисон. Этот явно уже готов скакать по потолку до утра, а вот Крис… Он потягивается с тихим стоном, и Феликса в сотый раз за вечер обдаёт жаром. Слегка растрёпанный, довольный, хорошенький настолько, что у него начинают чесаться руки от желания сжать и укусить, одновременно с этим горячий, как сам ад, и всё ещё не его — и Ли, рассматривая его маленькие торчащие пряди и огромные голые руки, особенно заметные при потягивании, думает, что это пиздец какая проблема. Потому что весь этот гребаный потрясающий день, с тех пор, как Феликс спросил совета насчёт Чана у Минхо, его голова разрывается от двух голосов, говорящих ему абсолютно противоположные вещи. — Чанни, — зовёт его Хёнджин с заманивающей сладостью в голосе. — Мы должны выгулять твой лук, ты не имеешь права показать его только нам и снова забыть о нём. — Правда, правда, правда! — согласный Джисон с сияющими глазами прыгает вокруг Чана, который находится где-то в процессе переваривания намёка. — О, эм… — он задумчиво скребет ногтями пресс, оставляя там несколько красных полос, и Феликс… Феликс бы носил солнечные очки, чтобы пялиться на Чана вплотную и делать вид, что никто вокруг не догадывается, на что он смотрит. — Все остальные тоже едут? — Ага. Даже малышня, — Хёнджин надавливает на эти два слова, чтобы Сынмин и Чонин точно услышали его. Хватает десяти секунд бессмысленной перебранки («мы не соглашались» — «но вы и не отказывались» — «окей, хён, справедливо, только мы потом сами по себе», боже, Феликс так счастлив за них), чтобы они подтвердили его слова. А Ли ещё ничего не подтверждал. И тем не менее Хёнджин, мило улыбаясь, добавляет: — И Феликс тоже. — Извини? У тебя нет такой власти надо мной. Не то чтобы Феликс планировал отказаться — просто Хёнджин как всегда на немного охуевшем. Он тотально игнорирует его недовольство, всё ещё разговаривая с Крисом: — Чанни. Так ты поедешь? — Ну… да, можно? — Феликс? И вот когда Хёнджин переводит на него взгляд, Феликс понимает, что он сделал. Спросил того, кто имеет власть над Феликсом. — Окей-окей, — он поднимает перед собой руки, сдаваясь, и косится на Хёнджина. — И я говорю это с осуждением за грязную игру. Феликс уже хочет подняться и отойти в ванную или на балкон, чтобы в ужасе и одиночестве обдумать то, на что он подписался, но резкий наклон Хёнджина к нему не даёт это сделать. — Твой шанс, Ликс. Он пялится на тебя весь день, — шепчет он Феликсу напоследок, горячо выдыхая в ухо, а затем выпрямляется, потягивается как ни в чём не бывало и скучающим тоном объявляет: — Пойду пока, к сожалению, переоденусь. Скажи ему. У Феликса всё сжимается внутри, и он роняет лицо в ладони, устало растирая его и едва сдерживая мучительный стон. Посмотрел на чужую личную жизнь? Позавидовал? Класс. А теперь вернись к своей, маленький потерявшийся лузер. Посмотри на него. Внимательно посмотри. Что ты видишь, Феликс? — Чан-хён, только накинь кофту, а то по пути простудишь свои тридцать шесть кубиков. — Спасибо, детка, хоть кто-то в этом доме заботится обо мне, а не только хочет меня облапать. — Эй! А ничего что мы… а ничего что я… — Ну, я не говорил, что не хочу, но твоё здоровье всегда на первом месте, так что... Изучающий взгляд в зеркале. Трепетные прикосновения к лицу. Улыбки — искренние, маленькие, широкие, смущённые, личные, только для Феликса, и всегда очень красивые. Очаровательный смех. Блеск в глазах. Тактильная близость. Непрекращающееся разглядывание. Расскажи ему. Стыд. Стыд. Стыд. Никакой цели. Просто взгляд, просто прикосновение, просто улыбки, просто… Влюб-лён. Но хочет ли услышать то же самое в ответ? Дай ему время. — Мне пришлось переодеться. Это просто трагедия, понимаешь? — Детка, перестань, главное, чтобы тебе было удобно. Я тоже надену что-нибудь другое, если тебя это немного утешит. — О-о-окей. А ты побудешь моим личным фотографом? — Знаете, я думаю, что Чанбину пора просить деньги за всю работу по тридцати пяти профессиям, которые ему пришлось освоить в отношениях. — Ещё скажи, что не понимаешь радости в уходе за своим парнем. — Я? Извини, я понимаю только языки засранства, прикола и капитализма. О чём там Феликс думал? Что ему надо срочно перестать пить, дрочить, флиртовать, трогать, прыгать, проситься спать в одной кровати, чтобы не заходить за ту черту, когда для Чана это станет слишком, и уберечь своё сердце? Он всегда так говорит себе наедине. А потом в его поле зрения появляется Чан — и Феликс в ту же секунду забывает об этом. Но где эта граница дозволенного? Почему он отодвигает её всё дальше и дальше, позволяя всё больше и больше — неужели в ожидании, когда Феликс пойдёт ва-банк? Скажи ему. — Потому что вы как всегда были умнее и сильнее нас, когда не взяли в рот ни капли и теперь можете законно сидеть за рулём. — Да-да, всем сказать спасибо моему потрясающему мужу и нашему не менее потрясающему капитану за то, что они всегда готовы взять наши клетки мозга себе на хранение, пока мы пьянствуем. — Рад, что им несложно это делать, потому что там особо нечего хранить. Хочешь доделать мой макияж? Будешь смотреть на меня, пока я переодеваюсь? Хочешь оставить мой поцелуй на себе? Хочешь оставить наши фигурки вместе? Хочешь моя фигурка выйдет замуж за твою? Будешь носить эти парные браслеты? Можно сесть к тебе на колени? Да. Да, да, да. Да, хочешь? Да, можешь? Да, будешь? Или просто согласен на то, что предложат? Но ведь Феликс может предложить много. Возможно, пока слишком много для Чана. Стоит ли начать умолять его, чтобы он перестал позволять ему все эти вещи, если не собирается обсуждать с ним происходящее, признаваться, что тоже влюблён, и принимать чужую любовь? Дай ему время. — Хо, я хочу сидеть с тобой и Феликсом у Чана. — Тогда я сяду на переднее. — Тебе двенадцать, какое переднее? — Давайте вернём арку шуток про поводок, а не двенадцать лет. — Я думал, они у нас всегда были. — Замолчите! Вы хотите ехать трое на пятеро, что ли? — Честно говоря, я не хочу сидеть ни с одними сопливыми женатиками. Я бы сел с Чаном, Феликсом и Чонином. — Поверь, Минни, я с тобой тоже не особо хочу сидеть. — Милый, да ладно тебе, какая разница? — Большая. Мы просто не доедем в целости и сохранности. — Мы можем сесть по-другому? Тогда мы к Чанбину и Джину, потому что мне лично пофиг, я не такой неженка, как некоторые. — Так почему мы тогда начали спорить об этом? — Мы не начинали спорить! — Не знаю, у тебя в последнее время слишком много желания подраться со мной. — О-о, а вот теперь ты начинаешь, Хо. Два голоса наперебой. Голоса, которым он безумно доверяет. «Скажи ему» — жгучее феликсово желание, его «да, да, да, пожалуйста, я так больше не могу». «Дай ему время» — перестраховка, его «нет, нет, нет, в первую очередь забота о Чане». И никакого однозначного зелёного света от самого Криса. Как и красного. Феликс застревает на жёлтом. Готовый сорваться в любой момент, но опасающийся, что случайно пропустит запрет на движение вперёд. Опрометчиво решит, что красный след от поцелуя на щеке Чана, который он до сих пор не стёр — это зелёный. — Феликс? Ты в порядке? Готов? Что его красные щёки и кончики ушей — это тоже зелёный. — Ага. Или что Чан, весь в красном, среди красной подсветки и красных декораций — на самом деле сплошь зелёный. — Тогда поехали, детка. Покажи мне цвет, Чан. И пусть ничто и никто не помешает мне увидеть только твой, самый правдивый и настоящий.

•••

Поначалу всё в полном порядке. Они даже занимают хорошее место за столиком на диванчиках. Феликсу здесь нравится, и Хёнджин на его комментарий справедливо подмечает, что ещё бы ему здесь не понравилось: это дорогой клуб, проверенный ими всеми за несколько лет уже по десятку параметров, и Хван здесь со своей командой более чем желанный гость. Это действительно заметно со стороны персонала, и Феликсу почему-то даже хочется спрятаться за сидящего рядом Чанбина от их внимания. Что ж, волнует ли его что-то кроме возможностей не волноваться за свою безопасность, не тратить свои деньги, пробовать у каждого красивые цветные коктейли и остаться с Чаном попозже наедине? М-м. Пока нет. Так что поначалу всё в полном порядке, хотя Феликс чувствует лёгкое нервное покалывание на кончиках пальцев, когда думает о последнем варианте. Он старается не пить много, потому что он не простит себе, если будет помнить этот вечер урывками, или тем более начнёт снова доставать Чана. Честно говоря, он не знает, в какой момент должно что-то произойти, чтобы Феликс удобно подстроился под ситуацию и предложил Крису… О боже. А что предложить ему? Поболтать? Потанцевать? В каком случае больше шансов, что Феликс узнаёт для себя что-нибудь полезное? Будет ли проще пустить всё на самотёк, а потом действовать по обстановке, как ему больше всего нравится делать? Как будто у Феликса и нет другого выбора, пока они сидят все вместе. Возможно, если потом все разбегутся по парам… До этого же момента ради сохранения душевного равновесия Феликс периодически переключает внимание на Сынмина и Чонина. Они тихонько пьют коктейли друг друга и даже не кажутся особо пьяными, разве что у Яна очаровательно покраснело лицо и он стал чаще приваливаться к плечу своего парня. Они оба корчат Феликсу смешные рожицы, играют с ним в камень-ножницы-бумага и подбивают на всякие глупости вроде незаметно украсть у всех маленькие бумажные зонтики или погладить соседей по коленям, слушая, как те ойкают и визжат — и Ли всегда отвечает малышам, улыбаясь и надеясь, что они знают, как сильно у него теплеет в груди от их бесконечной стабильности. Они же выскальзывают из-за стола первыми, показывая всем средние пальцы в ответ на выкрики про братские сосания, и убегают за руки в танцующую толпу, хохоча. Они условились с Хёнджином, что в какой-то момент будут сами по себе, так что предъявить им действительно не за что — разве что взять обещание, что они будут паиньками и кому-нибудь напишут, если им что-то понадобится, но Феликс не уверен, слышали они Чана или уже нет. В любом случае после них требуется не так много времени, чтобы все остальные тоже разбрелись по клубу: королевская чета то ли отшутилась, то ли нет, что всё-таки пойдёт присмотрит за младшими (безопасность? О, нет, они собираются найти их и закошмарить, что бы это ни значило в их понимании), а куда и зачем пошли хихикающие Минхо и Джисон, Феликс вряд ли хочет знать (но всё ещё поддерживает их во всём). Не проходит и пары минут с тех пор, как Хан говорит «не скучайте, Ликси-пикси» и чмокает его в щёку, как Феликс, делая глубокий вдох, решается: — Чанни. Хочешь тоже потанцевать? И Чан — такой блядски красивый, слегка разморённый и оставшийся с одним Ли наедине Чан — соглашается. Поначалу всё в полном порядке — хотя начало ли ещё это? Середина? Начало или середина чего именно? Феликс тянет Чана за собой и кое-как находит для них место на танцполе. Оказывается, Крис редко выходит прямо сюда потанцевать, обычно его приходится хотя бы немного спаивать для смелости, но раз Ли пригласил… И снова согласен на то, что ты предложишь. Это похоже на зелёный или..? У Феликса уходит немного времени на то, чтобы растормошить Чана — и тогда они просто танцуют рядом, иногда задевая друг друга руками и переговариваясь полукриком в уши о всякой ерунде вокруг. Не сказать, что Феликс переживает это абсолютно нормально, а не как маленькие разряды тока, но… Поначалу всё в полном порядке — но ровно до тех пор, пока их не прижимает друг к другу толпой со всех сторон. И вот тогда у мира начинает ехать крыша. Хотя честно ли спихивать вину на целый мир, когда крыша скорее всего едет у самого Феликса, раз он смелеет и, наклоняясь к чужому уху, предлагает: — Можно обнять тебя за талию, Крис? Немного помедлив, он кивает. Феликс прикладывает ладони к обнажённой коже, чувствуя нагретый металл цепи и не переставая качать бёдрами, и делает это более чем осторожно, лишь бы не Чану не показалось, что Ли пытается его полапать. В смысле, да, хотелось бы, но… Зелёный. Нет зелёного. Честно говоря, Феликс уже почти готов пойти на что угодно, лишь бы получить хоть какой-нибудь внятный ответ. Почти — ему совершенно нельзя зайти слишком далеко и ненароком сжечь все мосты между ними. …и я не знаю, что должно произойти, чтобы ты что-то испортил, особенно для Чана. Феликс помнит об этом, он очень хочет убедить себя в том, что это правда всего лишь Крис, его лучший друг, сокомандник и сосед, самый добрый и понимающий человек на свете. Феликс не сомневается в его самых хороших качествах, он скорее опасается его… боязливости. Доброта Чана бы никогда не позволила ему навредить Феликсу. Боязливость же легко сделает больно им обоим. Если… если это правда так, то это всё ещё не решает дилемму Феликса: быть смелее Криса или подождать, когда он откроется ему больше. Он изучает его лицо, его движения, на всякий случай сосредотачивается на ощущении разгоряченной кожи под ладонями, пытаясь найти подсказку. Однако Чан просто всё ещё блядски красивый, его глаза кажутся совершенно чёрными, когда на мокрое лицо не попадает подсветка. Его волосы слегка завились от жара, прилипая ко лбу, его открытая молочная кожа блестит, как всегда до жути тянущая поцеловать её. Вылизать. Укусить. На больших руках, с легкостью переломивших бы маленького Ликса напополам, на шее с дёргающимся кадыком, крепких плечах, ключицах, прессе с болтающейся цепочкой — Феликсу мало уже незаметного следа на его щеке, который так легко стереть и увидеть остальным. Один корсет закрывает его грудь, но это совершенно не мешает Феликсу видеть, насколько она большая, и хотеть зарыться в неё лицом. Грудная клетка ходит ходуном из-за тяжёлого дыхания, Чан дышит через приоткрытый рот, и Феликс даже не знает, куда ему смотреть, чтобы крыша не развалилась к ебеням в ближайшие несколько минут. Красный, жёлтый, зелёный — все мелькают подсветкой на его полуобнажённом теле, но ни один не останавливается дольше, чем на несколько мгновений. Выбери цвет, Чанни. Пожалуйста. Я могу снова дать тебе знак. Феликс завороженно скользит руками назад, к спине, и может поклясться, что в этот момент Чан выдыхает особенно резко. — Чанни. У тебя такое красивое тело, почему ты постоянно закрываешь его одеждой, а? — бормочет Феликс из лучших побуждений — сделать искренний комплимент — но прекрасно знает, что это явно не будет воспринято так однозначно. Чан вопреки его ожиданиям не пытается спрятаться — вместо этого он внезапно приподнимает бровь и улыбается. — Может быть, я берегу его для кого-нибудь особенного? Феликс отзеркаливает его выражение лица и тон, когда отвечает вопросом: — И что же сегодня помешало тебе сохранять свой целибат? — М-м, всякие ангельски красивые мальчишки, которым явно интересно посмотреть, что у меня под одеждой? Ого. Ого. Даже так. — И что, у тебя много таких мальчишек? — Всего один, на самом деле. Чан пожимает плечами и прикрывает глаза, расслабленно танцуя в феликсовых руках. Это флирт. Здорово, выяснили. Но когда он прикрыл глаза — Феликса то уже шляпой не накроешь, она осталась в машине — это значит, что можно продолжать, или что он всё-таки спрятался? Зелёный? Красный? Какой-нибудь синий, который вообще находится вне его сигнальных координат? Что это должно, нахрен, значить? Его пальцы на широкой спине случайно касаются завязок корсета, и Феликс вздрагивает, когда чувствует, как его тонкие плечи обхватывают руки Чана. Он думает, что тот сейчас отведёт чужие в сторону, потому что Ли обнаглел, но ничего подобного не происходит. Крис просто положил их, будто ему нужно за что-то держаться. И Феликс слегка поддевает шнурок кончиком пальца, затаив дыхание. Чан приоткрывает один глаз. — Я прав в том, что тебе очень интересно посмотреть? Феликс замирает. Смотрит прямо в почерневшую радужку и старается звучать не слишком серьёзно, но и не совсем легкомысленно, будто эти слова ничего не значат для него: — Не буду настаивать, если не захочешь сам. Его пухлые губы, блять, растягиваются в маленькой самодовольной улыбке, и Чан снова прикрывает глаза, только на этот раз слегка запрокидывает голову назад. Феликсу стоит только наклониться, чтобы прижаться к его мокрой шее губами. Возможно, ему хочется, чтобы все вокруг думали, что Чан, прекрасный, как статуя греческого бога, уже занят им — что он его, его, его, Ли Феликса. Его пальцы, ещё играющиеся с завязками корсета, слегка холодеют от мысли о поцелуе в шею — это будет неожиданно, Чан скорее всего вздрогнет, может быть даже выдохнет скулящее «Феликс» в самое ухо, его мышцы напрягутся под чужими ладонями, и Феликс почувствует это всем телом — если ему позволят целовать его дальше, то это будет точно зелёный, зелёный, зелёный… — Крис, хочешь… Поцелуй? Отношений? Меня? — Да? Феликс выдыхает. Сглатывает — в горле очень сухо. Не выбирает ни один из этих вариантов. — Хочешь тоже положить на меня руки? Окей, явно не самый сексуальный вопрос, хотя и сказанный тем же тоном, что и весь их предыдущий разговор — наверное, поэтому Чан распахивает глаза и с лёгким весельем в голосе спрашивает: — Куда? Но Феликс не сдаётся. Предлагает всего себя. — Куда у тебя хватит стыда, — говорит он с вызовом, снова глядя Чану в глаза. Те слегка округляются, его движения замедляются, а руки ищут себе новое место для расположения. Чан явно обдумывает — и почему-то выбирает всего лишь талию. Несмелое решение, несмелая хватка — зато охуевше смелый Феликс, который компенсирует чужую скромность тем, что прижимается к Крису совсем близко и шепчет: — А если честно, куда ты хочешь положить руки? Большие ладони сжимают его тонкую талию немного сильнее. Чан снова медлит, но на этот раз скорее решается, чем думает. И затем, наконец, скользит ниже, ниже, ниже… До бедер. Примерно там, где юбка Феликса граничит с чулками. О боже. Ему бы потерять дар речи, отрезать себе язык, забыть, как разговаривать на корейском и английском и всё такое — но это, блять, Ли Феликс, и его слова часто оказываются быстрее мыслей и смелее маленького разрывающегося сердца: — Хороший мальчик, Кристофер, — его губы почти касаются чужого уха, и Чан скулит так, как этого не услышал бы никто, кроме Феликса, даже в пустой комнате. — Спасибо за честность. Он сам сейчас скончается на месте. Ему кажется, что на месте его удерживают только руки Чана, ему кажется, что от просьбы залезть под эту ебаную юбку, его удерживает только чужое бездействие. Его руки на бёдрах и… и что? Что дальше? Феликс всё ещё на жёлтом. Крепко вжимает пальцы в руль. Нога на педали газа. Позволь. Разреши. Прими мою любовь. Дай зелёный свет. Он чувствует, как подол его юбки медленно задирается — то ли потому, что Феликс двигается, то ли потому, что Чан незаметно отодвигает край ладонью. Его бёдра начинает слегка потряхивать, боже, Феликс почти хнычет от того, как сильно ему хочется руки Криса на них — не дразняще гладящие маленький кусочек, а крепко хватающие, мнущие, сжимающие. Хочется губы, зубы, язык Криса на них — чтобы поцеловали каждую веснушку, вылизали до дрожи и оставили столько бордовых отметок, сколько поместится на маленьких бёдрах. И когда ладонь Чана всё же касается горячей полоски кожи, Феликс сжимает губы до побеления, лишь бы не протянуть жалостливое, задушенное «пожалуйста». Это должен быть ебаный зелёный. Это должно быть быть «да», это должно быть «да, хочу» и «можно», это должно быть- — О, эм, прости… — бормочет Чан и убирает, твою ж, нахрен, мать, свою руку, как будто это всё была грёбаная случайность, как будто тело Феликса не кричит «оставь её, пожалуйста, оставь её», как будто… Как будто за этой чертой начинается красный. Скажи ему. Дай ему время. Скажи. Время. Скажи, скажи, скажи. — Чан, я… — Ликси, ты не устал ещё? — руки снова возвращаются на талию, ласковые и заботливые, и Чан так очаровательно хихикает, пока Феликс ментально истекает красным от слишком сильного желания, которое делает ему больно. — Чёрт, извини ещё раз, говори. Время, время, время. Феликс шумно и долго выдыхает накопившееся напряжение. И выбирает не своё желание, а заботу о Чане. — Нет, уже неважно, — он слабо отмахивается, зарываясь носом в плечо Криса. Просто так, без подтекста, типа, русалка, прильнувшая к камню и собирающаяся умереть от тоски по возлюбленному кор. — А что? Ты уже устал, детка? — М-м, наверное? Просто очень душно, аж до тошноты. Феликс отстраняется, кладя руки на его плечи и всматриваясь в виноватое лицо. Нет, он не собирается искать выискивать там ложь или тем более протестовать против его очевидного намерения уйти, просто… хочется знать, что он сделал правильный выбор. — Тебе нехорошо и ты молчишь? Хочешь пойдём на улицу? И Чан кивает. Да. Наверное, это правильно. Феликс не медлит и сразу тянет Криса за руку через толпу к выходу. Улица встречает их прохладой позднего вечера, и Ли остывает окончательно, ежась от резкого перепада температуры. Однако замёрзнуть он не успевает: Чан достаёт из машины им по кофте, себе потоньше, Феликсу потеплее. Он не уверен, что готов спорить и что в этом вообще будет хоть какой-то смысл: Чан уедет через пару минут, а Феликс скорее всего вернётся обратно, мечтая теперь просто накидаться до чёртиков под присмотром кого-нибудь из команды. Или лучше одному? Блядство. Какое же это все блядство. И что Феликсу делать? Злиться? Плакать? Смеяться? Дрочить? Всё вместе? — Ты сможешь вести? — спрашивает он у Чана так ровно, как только может, потому что это единственное, что он может сейчас придумать. Феликс пытается дышать полной грудью, он дрожит уже не от холода, его тяжёлая голова тоже кружится, но он ни за что не поедет вместе с Чаном домой. Не тогда, когда не уверен, что не вожмёт его в стену прямо в прихожей — и даже не чтобы трахнуть, а чтобы спросить в лицо «какого хрена, Чан?» — Да, я думаю да. Блин, я бы ещё поискал малышей. Может, их уже тоже нужно подкинуть до дома? Какого хрена ты пытаешься сделать вид, что ничего не случилось, и всё равно проваливаешься, потому что твои глаза кажутся всё ещё слишком виноватыми, чтобы ты ничего не понимал? Какого хрена ты постоянно водишь меня за нос и сводишь с ума бесконечной неоднозначностью? Какого хрена ты прячешь всё в себе и постоянно чего-то боишься? Какого хрена я не могу позаботиться о тебе так, как ты этого заслуживаешь? Какого… Да твою мать. Феликс смаргивает злые слёзы. Он никогда ещё не прилагал столько усилий, чтобы не выдать свой плач голосом. — Не волнуйся, возьмём такси втроем, если что. Я всё равно побуду ещё немного, ладно? Чан не кажется удивлённым. Конечно же Чан не кажется удивлённым. — Хорошо. Возвращайся скорее, — он легко соглашается, легко обнимает Феликса, гладя по голове, и выдаёт лёгкие базовые инструкции тоном заботливого хёна, но несмотря на тысячу повторений до этого, его единственный ангельски красивый мальчишка, даже злясь, чувствует благодарность. — Пиши или звони, если понадоблюсь. Будь осторожен, много не пей, мальчиков домой не приводи. — Хорошо, пап, шапку тоже надену, — бубнит Феликс, а своё подозрительное сопение пытается замаскировать под подыгрывание своим словам. Под подыгрывание тому, что всё хорошо. Что улыбка Феликса совсем не грустная и не кривая, когда он машет Чану на прощание. Что он не издаёт неестественно высокий для себя крик, когда впивается руками в голову и сползает на корточки. Что при возвращении обратно он не чувствует никакого злого и отчаянного жара внутри себя, опасно клубящегося внизу живота. И что Феликс абсолютно не хочет совершить или сказать опрометчивые вещи, о которых быстро пожалеет, но только не сейчас, нет. Ха-ха. Конечно, нет. — говорит он себе, когда решительно вливает в себя несколько шотов, а затем запирается в туалете и открывает переписку с Крисом, блять, Баном.

•••

У Чана горит всё тело. Даже когда он стоит на улице и прощается с Феликсом, который вообще-то имел полное право ударить его. Даже когда он дрожащими руками сжимает руль, даже когда останавливается у дома и утыкается в него лбом, глубоко дыша. Это не помогает, ничего нихрена не помогает — ни выравнивание дыхания, ни вода, ни уличная прохлада, ни чувство вины перед Феликсом. Так что у Чана горит всё тело даже тогда, когда он запирает дверь пустой тёмной квартиры. Нет, не даже — в пустой тёмной квартире это заметно и ощутимо только сильнее. Как будто Крис бежал настолько долго, что выжег себе все лёгкие, что теперь его лихорадит без остановки, что ноги больше не держат его на месте, а руки не с первого раза справляются с защёлкой — всё сломалось без возможности восстановления. Всё горит — и такой пожар не потушишь дуновением рта, холодным воздухом, водой или виной. Хотя видит Бог, Чан отчаянно пытается. Он плескает в лицо ледяную воду до тех пор, пока оно не онемеет, смотрит в зеркало и видит не себя, а то, как подглядывал сегодня за полуобнажённым Феликсом. Он дышит в окно своей комнаты, практически высовывая туда голову — и её резко обдаёт вечерней прохладой, как когда они с Феликсом вышли из клуба. Он раздевается, начиная с цепочки, на которой лежали горячие ладони Феликса. Он кое-как дотягивается до завязок на корсете, с которыми игрался Феликс, будто хотел развязать их. Крис почти простил себе мимолётное желание позволить ему сделать это наедине. У тебя такое красивое тело, почему ты постоянно закрываешь его одеждой, а? Корсет соскальзывает с его груди и рук, проходясь по горящей чувствительной коже, и Чан прикусывает губу. Он снимает джинсы, сначала обнажая крепкие бёдра — несправедливо чистые, несправедливо сухие, несправедливо никем не тронутые — а затем и ноги целиком — несправедливо давно не обнимавшие ничью талию и никогда не лежавшие ни у кого на плечах. Может быть, я берегу его для кого-нибудь особенного? Он открывает присланное голосовое сообщение от Феликса, вспоминая про своё, из далёкой прошлой субботы, и так сильно надеясь, что сейчас его в противовес обзовут придурком, мудаком, козлом, трусом — как угодно, только бы остановить разрушительный пожар. И честно говоря, таким бы тоном, как у Феликса в динамике, разражаться одними оскорблениями, но… Я хочу знать всё, чего хочешь ты. Чан откидывается на подушку, прикрывая глаза. Телефон лежит на вздымающейся от частых вдохов груди, ладони — на красном лице, он весь дрожит и так ярко сгорает в пустой тёмной комнате, что она уже совершенно не кажется ни такой, ни такой. Из чего ты сделан, что прячется в самой глубине тебя, о чём ты думаешь, когда смеёшься, когда грустишь, когда злишься, когда боишься, когда возбуждаешься. Когда остаёшься один. Когда пишешь песни. Когда смотришь на меня. О чём ты тогда думаешь на самом деле, Крис? Хотел бы я иметь достаточно наглости, чтобы спросить, как часто я проскальзываю в твоей голове. Когда-то Чан сдержался, слыша голос Феликса, но на этот раз он почти не задумывается перед тем, как раздеться целиком и на пробу прикоснуться к себе в надежде, что это поможет ему. Он издает скулящий звук от неожиданности — насколько же это обжигающе горячо, влажно и хорошо, боже… Потому что я думаю о тебе так много. Я могу быть честным с тобой в этом: я очень много думаю о тебе, Крис. Он тоже, он тоже, он тоже. Когда он закрывает глаза, он видит только Феликса, он слышит только Феликса, он думает только о Феликсе — Ли Феликс в его горящих лёгких, в его дурной голове, в его безумном сердце. В его тихих, срывающихся выдохах через рот и ласкающей себя ладони. Но Чану всё равно мало. Я хочу чувствовать твоё сердце в своей руке. Сделать из тебя один оголённый нерв и узнать, каким ты можешь быть только для меня. Каким я могу быть только для тебя. По-другому, ему нужно по-другому… Шумно сглотнув, он вскакивает с кровати и почти сразу падает на колено рядом с выдвижными ящиками, судорожно отодвигая и раскапывая вещи, чтобы дойти до дна. От стыда и нетерпения он даже не смотрит на то, что взял оттуда. Я могу сделать для тебя что угодно. Быть любым. Только попроси меня. Чан прикрывает ладонью рот, когда слышит это и проходится пальцами второй по дрожащим мышцам пресса, оставляя липкие следы. Мокро. Везде мокро. Лицо, тело и особенно покрытая смазкой рука. Он такой грязный, горячий и мокрый, ещё и самого себя не очень удобно растягивать, но Чану так наплевать, ему нужно что-то сделать со своим пожаром и с… Я был бы любым. Я хотел бы быть лучшим, — говорит ему Феликс на первом пальце, не зная, что он уже кажется Чану всего лишь температурным сном. Самым лучшим, что когда-либо у него был, таким, чей конец по собственной вине он бы не простил себе никогда. Я хотел бы быть рядом. Всегда. Сейчас, — говорит Феликс на втором пальце, даже не подозревая, как сильно Чану не хватает ещё одной пары рук, чтобы трогать себя так, как ему хочется, боже, ему так обидно, что только он сейчас касается себя, что никто не может поцеловать его и поймать его выдох губами, что неживое стекло, которое скоро будет внутри — это совсем не то же самое, что и… А ещё никто не похвалит его. Крис, ты такой молодец, ты знаешь? Хороший мальчик, Кристофер. Да, как-нибудь вот так, чтобы по имени, чтобы низко, чтобы… Чего бы хотел ты, детка? — спрашивает Феликс на третьем пальце, и Чана сильно подбрасывает на месте. Блядский боже. Мне нравится быть маленьким в твоих руках. И нравится, когда ты краснеешь, если я дразню тебя, и как будто можешь сделать всё, что я скажу. Феликс вдруг задушено всхлипывает в динамик, и Чан не успевает зажать рот рукой, чтобы не застонать. Он тоже, ему тоже очень нравится, какой Феликс крошечный в его руках, и какой вместе с этим он имеет над ним контроль… И который может иметь… Возможно, дойдя до нужной пьяной кондиции, он бы действительно позволил сделать Феликсу с собой что угодно. Позволил узнать, чего Чан хочет и из чего он сделан. Вынуть из груди сердце и отдать Феликсу, зная, что он обойдётся с ним так бережно, как никто другой. Разрешить дать ему больше. Но он знает, что тогда Феликс не позволил бы сделать этого себе. Пожалуйста, только попроси меня. Позволь мне дать тебе больше, Крис. Только разреши, и я отдам тебе всё, что у меня есть. Однако Чан совсем не пил и даже не знает, жалеет он об этом или нет. Что лучше: молча сгореть от стыда и вины сейчас или столкнуться с ожогами последствий потом? Есть ли… есть ли вообще разница, если Чан уже знает, что это должны быть руки Феликса на нём, губы, зубы, язык Феликса на нём, пальцы или член Феликса в нём — может, наоборот, он сейчас бесстыдно согласен на любой расклад — что это просто должен быть Феликс? Чанни. Крис. Я начинаю надеяться, что ты никогда это не послушаешь, но я просто хочу сказать, что тебя очень не хватает рядом. Я чувствую себя таким беспомощным мальчиком, когда сижу здесь один. Толкнуть. Выгнуться. Чуть поменять угол. Укусить свою же ладонь, чтоб не издавать громких звуков. Посмотреть на то, как внутри двигается прозрачное стекло, и приглушённо заскулить от досады, снова откинувшись на влажную подушку. Ангельски красивым мальчишкой, так ты сказал? Твои особенным ангельски красивым мальчишкой? Чанни, зачем ты это говоришь, я же… Его стон неожиданно громкий, высокий и очень красивый. Чан стонет вместе с ним. Он говорит это потому, что это чистая правда. Неважно, остался ли ещё красный блестящий тинт на губах Феликса, неважно, куда он кладёт руки, когда целуется, есть ли на его бёдрах веснушки или насколько высокие звуки можно выбить из него — Феликс в любом случае такой прекрасный внутри и снаружи, пока Чан такой придурок. Зачем, зачем ты… Я не понимаю… Хоть бы Феликс когда-нибудь простил его. У тебя ведь должны быть причины, я знаю. Хоть бы Феликс не посчитал, что Чан не стоит того, если бы услышал о них. Я… я не знаю, когда ты решишься рассказать мне о них, если решишься вообще, но в любом случае я буду рядом, хорошо? Я буду рядом, Крис. Чан ставит голосовое на паузу и прикусывает губу почти до крови, потому что ему ужасно жаль. Он доводит себя до конца только на этом чувстве, его мышцы в последний раз сводит сильной судорогой, пока в уголках глаз собираются слёзы, и всё в момент становится таким… Странным. Пустым, тёмным и холодным. Он больше не горит — скорее ощущает себя грудой тлеющих, остывающих головешек. Неужели этого он добивался, когда пытался помочь себе? Это было нужно ему? Снова жалко испугаться, оставить их с Феликсом одинокими и нуждающимися так далеко друг от друга и лежать на своей бесстыже промокшей кровати, больше совершенно не желая чувствовать собственное тело и осознавая ровно три вещи? Что он безумно влюблён в Ли Феликса. Что принятие этого было неизбежностью. И что это просто ебаная катастрофа.