f(el)ixed

Чан немного волнуется. Он не придумывал долго, что ему надеть. Он скорее созревал для идеи, которая слишком долго лежала у него в шкафу, спрятанная так, будто это дорогое кружевное нижнее белье, а не… Хотя, возможно, для Чана это что-то сопоставимое. Поэтому он с очень сложным и смущённым видом рассматривал себя в зеркале, когда примерялся. Но этот красный, спереди похожий по форме на сердце корсет выглядит так красиво, и Хёнджин же наверняка старался долгое время, и ему будет приятно, что он наконец-то созрел до этого подарка, и вообще он будет носить его только среди детей, и- Чан нервничает сильнее, когда везёт корсет и джинсы с собой в сумке. Никто не знает, никто не подозревает, и он передумывает несколько раз, то решая, что это просто плохая идея и он мог бы сделать вид, что забыл свою сменную одежду, то возвращаясь к пачке веских аргументов за. Как бы внимание и комплименты — это приятно, но… Чан паникует, когда Феликс запирает за собой дверь в ванную и замирает, увидев стоящего к нему вполоборота Криса с практически полностью обнажённым верхом. Корсет он ещё только накинул на себя, но даже если его завязать, то это не особо спасёт ситуацию: верхняя граница проходит прямо по груди, плотно, почти по форме прилегая к ней, а нижняя — немного ниже пупка, и то это его самая вытянутая часть. Ну, рукава ещё есть, короткие фонарики с резинками на концах, но они скорее ощущаются как прилепленный сбоку бантик, выполняющий исключительно декоративную функцию. Хотя на самом деле это одна из тех немногочисленных вещей, которая помогает корсету не спадать: завязки, рукава и честное слово. Чан прокашливается, когда молчание затягивается, и наконец объясняет, зачем позвал Феликса на помощь: — Эм… мне нужно завязать корсет, — а затем, всё ещё пытаясь спасти ситуацию, торопливо и жутко смущённо добавляет пояснение: — Подарок Хёнджина. — О, и я не сомневался, — бормочет Феликс, отмирая, и подходит к Чану так, будто его ноги работают сами по себе, на автопилоте. Пока всё ещё не очень понятно, случится ли у него сейчас сердечный приступ прямо в ванной дома у Хёнджина и Чанбина, но Крис очень надеется, что нет, иначе он этого тоже не переживёт. — Лучше огласи весь список заранее, чтобы больше не было сюрпризов. — Ты же любишь сюрпризы, нет? Феликс фыркает. — Не те, которые угрожают мне смертельной опасностью. Он кладёт прохладные ладошки на горячую спину, покрывшуюся мурашками, и Чан уже очень не уверен в том, что сердечный приступ сегодня случится не у него. — Очень красиво, — добивает его Феликс своим бормотанием и берётся за завязки. — Ты не надевал эту штуку раньше, да? — Нет, не надевал, — тихо отвечает Чан, чувствуя ловкие движения пальцев и подавляя в себе желание попросить Феликса просто погладить его по спине. Он клянётся богом, что случайно не сдержит какой-нибудь странный звук, а потом не сможет нормально разговаривать с Ли весь день. — М-м, — Чан точно знает, как именно Феликс сейчас улыбается и что его взгляд из ошарашенного окончательно превращается в светящийся теплом и лёгкой насмешливостью. — Рад, что ты всё же решил благословить наши глаза. Они стоят в тишине, пока Феликс ещё пару минут возится с корсетом, завязывая и поправляя его, а напоследок пробегается пальцами по позвоночнику. Чан покрепче сжимает губы, чтобы не выдохнуть через рот, а у Феликса, оказывается, и в мыслях нет цели подразнить его. Вместо этого он ласково спрашивает: — Устал? — Не особо? — честно отвечает Чан, ненадолго прислушавшись к себе. — С вами двумя очень приятно иметь дело. — Ага, особенно если кто-то не бросает вас под конец ради сплетен с подружкой. — В любом случае ты отлично постарался, Ликс, тебе не о чем переживать, — Чан позволяет себе слегка прильнуть спиной к его груди, ощущая прижатую голую кожу к ткани как что-то непривычное, но приятное, и бросить назад благодарный взгляд из-под ресниц. — Самый ответственный ребёнок. Феликс утыкается ему в плечо, пряча улыбку. — Брось, мы все старались. Чан не продолжает спорить: ему нравятся их тихие спокойные переговоры, но ещё больше — слегка будоражащие касания, которые кажутся одновременно знакомыми, потому что это Феликс, и какими-то совершенно новыми, потому что Крис редко оголяется так сильно и тем более не стоит ни с кем в обнимку, имея из верха только топ-корсет. Но это оказывается... здорово. Он молча находит свисающую руку Феликса и переплетает их пальцы, и Ли в ответ ставит подбородок ему на плечо, почти прижимаясь к щеке. — О, эм, у меня же ещё кое-что есть, — вдруг вспоминает Чан, когда они стоят так уже пару минут. Феликс, ничуть не протестуя, отпускает его наклониться к сумке, чтобы Крис мог достать оттуда тонкую цепочку с сердечками в два обхвата. Маленький финальный штрих к его наряду. Может быть, даже вишенка на торте. — Застегнуть? — Феликс осторожно принимает украшение из его рук и, не дожидаясь ответа, тянется к шее. — Я думал надеть её на талию, — останавливает его Чан, пытаясь игнорировать заливающую лицо краску. Феликс, выждав несколько затянувшихся секунд, высовывается из-за его спины и заглядывает ему в лицо. Крис клянётся, что никогда не видел такой ошалелости в его глазах. — Бан Кристофер Чан, ты реально хочешь моей смерти, — шепчет Феликс, выглядя так, будто сейчас хлопнется в обморок. — Нет, боже, нет, ни в коем случае! — Чан почти хнычет, абсолютно не зная, как будет справляться с реакцией не одного человека, а ещё шестерых, среди которых есть дети куда бесстыднее и беспощаднее, чем Феликс. — Лучше не надевать? — Не смей не надевать! Чан, слегка вздрогнув, от оклика не смеет пошевелиться, пока Феликс уверенно наклоняется вниз и застёгивает цепочку на талии, как будто опасаясь, что сам Крис не решится или вообще передумает. Уже потеплевшие пальцы Феликса снова задевают кожу, и Чану стоит огромных усилий, чтобы подавить рефлекс дёрнуться. То ли потому, что щекотно, то ли потому, что это как-то… ещё более интимно, чем трогать спину. Его тело отвыкло от мальчишеских рук в эрогенных зонах, окей? Когда Феликс жестом заставляет Чана повернуться к себе лицом, чтобы он мог оценить весь его внешний вид, то тот сдаётся под чужим тяжёлым взглядом и выставляет руки вперёд. — Хорошо. Хорошо, она останется здесь, — вкрадчиво успокаивает его Чан, будто пытается уговорить зверушку не кусать его. — Больше я ничего убирать и добавлять не буду, обещаю, и просто дам тебе спокойно переодеться. Тебе нужна помощь? Феликс сразу сбрасывает с себя всё напряжение (ненастоящее, наверняка ненастоящее, Чан не будет думать о той искре в его глазах, с которой ещё незнаком, но она уже кажется слишком обжигающе притягательной) и оживляется, возвращаясь к привычному режиму испускания солнечных лучей. — Как бы нет, но… — о, он ищет предлог, чтобы Чан остался тут? — Можешь поболтать здесь со мной, а то будет скучно. У Чана на мгновение замирает дыхание, но он не чувствует в себе ни сил, ни желания отказать. Неловко потоптавшись на месте, пока Феликс, насвистывая под нос какую-то песню, уже роется в своей сумке, Крис решает встать у стиральной машины, облокачиваясь на неё спиной, повёрнутой к Ли. Не будет же он в открытую пялиться, в самом деле. Однако при изучении пространства вокруг, Чан совершенно случайно обнаруживает, что с его ракурса Феликса оказывается хорошо видно в зеркале. И только Чан думает подвинуться или уткнуться глазами в пол, как его вниманием и мозгом целиком овладевает уже не спрятанная под футболкой красивая крепкая спина в отражении. Да, это далеко не самая широкая спина среди всей команды, но… Чан никогда не реагировал на чей-то обнажённый верх с таким стыдом и интересом. — Джисон не писал тебе, когда приедет? — Если посчитать, то уже минут через пятнадцать, — отвечает он на автопилоте, переставая дышать из-за веснушек, которыми усыпаны выгоревшие на солнце плечи и немного лопатки. Они движутся под кожей, когда Феликс надевает простую чёрную футболку, и Крис чувствует себя буквально загипнотизированным. (Возможно, ещё немного разочарованным тем, что Феликсу приходится одеваться). — Слава богу. А то ведь я планировал убить себя от мысли, что проведу этот день без него. — Не-ет, не убивай себя, ты такой секси, ха-ха, — возвращает ему давнюю реплику Чан, и Феликс бросает на него почти осуждающий взгляд через плечо. Приходится отвечать настолько же серьёзно, насколько серьёзно Ли осуждает его: — Не провёл бы. Тогда Минхо тоже убил бы себя, а Джисон не может позволить себе аж две смерти своих соулмейтов. Как только Чан произносит это, у него натурально стреляет в голове. И не из-за ситуации Минхо и Джисона — ему немного стыдно за это, да — а потому, что… Когда Феликс бросил на него взгляд, то он смотрел не в ту сторону, где Крис сидел. А на ебаное зеркало, как будто зная, что обязательно пересечется глазами с адресатом. — Ты такой мудрый, спасибо, Чанни, — мурлычет Феликс. — Это сарказм? — Ты что? Нет, конечно. Совсем нет. — А это сарказм? — Крис. Он смеётся. А может быть Феликс всё-таки случайно поймал его взгляд, и… и не знает, что Чан всё это время смотрит на него? И он зря паникует? Но на всякий случай отворачивается. Если его поймают снова, то это может вызвать реальные подозрения. А что Феликс будет делать с этими подозрениями Чан знать не хочет и проверять не собирается, вот так. Чтобы больше не подвергаться соблазну заглянуть в зеркало, он смещает в голове фокус внимания на Минхо и Джисона. Феликс может красть его сколько угодно, но Чан вообще-то тоже волнуется, причём с того момента, как первым ожидаемо прокололся Хан, который попросил передать за него Минхо поцелуй. Может, он даже не думает о том, что Чан заметил этот паттерн: так происходит только тогда, когда они не разговаривают. Джисон просит кого-нибудь из ребят передать объятие или поцелуй, что явно считывается либо как примирительный жест, либо как что-то вроде «мы в ссоре, но я всё ещё люблю тебя» — в общем, что-то хорошее. Если Чан становится свидетелем (сегодня аж участником) такой штуки, то у него практически сразу отлегает от сердца. Минхо же вида не подавал. Может, Чан бы заметил что-нибудь, если бы сидел напротив него и пристально разглядывал на протяжении получаса, но он был немножко занят, а сказать ему никто не решился. Ни Минхо, ни Джисон, ни Феликс — последнему старший точно что-то рассказал, пока Чан безотказно делал всякую мелкую ерунду в гостиной. Дети, что уж. Ему в любом случае нравится чувствовать себя нужным. Но это неважно сейчас. Чана немного удивляет, что Феликс молчит, хотя мог бы… поделиться наблюдениями? Спросить, заметил ли Крис что-нибудь странное? Пересказать слова Минхо, в конце концов? Однако он явно сдерживается — и Чану кажется, что он даже знает, почему. Феликса заразили болезнью «пожалуйста, не рассказывай Чан-хёну, а то он будет лишний раз волноваться, мы справимся сами и всё такое». Он сам не хочет рассказывать и не считает правильным рассказать то, чего не хотел рассказывать и Минхо. Чан, когда замечает подобное, не обижается, нет, и не считает, что ему просто перестали достаточно доверять. Это было бы глупо. Он сам пытается вбить себе в голову, что уже может расслабиться и спокойно отправить всех по своим взрослым, самостоятельным жизням, стать команде другом, а не фигурой старшего брата, просто… это сложный процесс. Иногда у него получается, иногда ему буквально приходится бить себя по рукам, чтобы прекратить накручиваться, иногда (в очень, очень плохие моменты) его пожирают навязчивые мысли о том, что однажды он просто перестанет играть для всех значимую роль в жизни, оставшись наедине с абсолютно отсутствующей собственной — в общем, он даже не может оценить, насколько хорошо с этим справляется и есть ли у него хоть какой-то прогресс. Он просто не делится этим. Запирает внутри, когда это неудобно, периодически достаёт, пытаясь самостоятельно разложить по полочкам, но потом снова отвлекается на работу — это бесконечный порочный круг, ей-богу. И всё же сейчас он, кажется, может сделать так, чтобы это устроило всех — и понадеяться на честность Феликса. — Феликс, — тихо зовёт его Чан и выдерживает маленькую паузу, — мне стоит волноваться за них? На самом деле он больше ожидает, что Феликс сразу, даже не задумываясь, попросит не переживать, поддержит, но вместо этого вдруг слышит неуверенное и такое же негромкое: — Я-я сам не знаю. Минхо сказал, что нет, но не уточнял никаких деталей, так что я не могу никак оценить положение дел. Прости. И это… это утешает Чана примерно никак. Но как будто Феликс хоть в чём-то виноват. — Нет, детка, не извиняйся, — мягко просит Чан, игнорируя подбирающуюся к пульту управления тревожность и поворачивая голову уже не в сторону зеркала, а самого Ли, но на него не смотрит. — В любом случае они оба отлично умеют пользоваться своими ртами, чтобы мириться. — Чан. Какого хуя? Стоп. Бля, боже, что он только что сказал? — Я не… — Чан задыхается от стыда и спешки, с которой он пытается оправдаться, и начинает размахивать руками, чтобы помочь себе. — Господи, разговоры, я имел в виду разговоры, они хорошо разговаривают и решают проблемы словами- — Да-да, я ведь так и подумал. — Феликс. Я клянусь. Я бы не сказал что-то подобное сейчас. — Я знаю. Я просто шучу, расслабься, — он смеётся, а затем на волне облегчения делает глубокий вздох и говорит скорее себе, чем Чану: — Ладно, я тоже в них очень верю, так что… Всё будет в порядке. Крис невольно бросает взгляд на зеркало, надеясь, что Феликс тоже туда смотрит — он хочет немного поддержать его, согласно улыбнувшись или- Однако Феликс не смотрит. Феликс, поставив тонкую ногу на бортик ванной, прячет её в чёрный чулок. Между ним и краем — эм, охренеть — клетчатой юбки Чан несколько мгновений видит полоску кожи бедра и сглатывает. Кажется, его щёки горят практически всё то время, что он находится с Феликсом наедине, и тот ему абсолютно не помогает. Делает даже хуже. Или лучше. О господи, Чан не знает. Это примерно то, что чувствовали европейские аристократы несколько веков назад, когда видели кусочек женской лодыжки, да? Второй чулок. Феликс одевается не то чтобы небрежно, просто… без стеснения. Чану кажется, что если бы он смотрел на него в упор, то Ли бы никак по-особенному не реагировал. Да, он танцор и бывший спортсмен, да, Чан такой же, он всё понимает, но ему всё ещё хочется хотя бы немного относить его абсолютное спокойствие к привилегии доверия(тм). Пожалуй, Крис мог бы тоже переодеваться при Феликсе, просто поглядывать на него чаще — и каждый раз немного умирать внутри, ловя его глаза. Подсматривал бы Феликс за Чаном на его месте? Опять-таки, как много Крис может вспомнить ситуаций, когда откровенно подглядывает за кем-то из своей команды, потому что считает его… Каким? Чан успевает отвести взгляд, когда Феликс прокручивается на месте, пока надевает красную широкополую шляпу, и наконец встаёт к нему сияющим лицом. Он готов. — Чанни. Крис поворачивает голову на другую сторону, к Феликсу, а не его отражению. Как бы замечает, что он уже может посмотреть — и смотрит, только теперь тогда, когда ему разрешили. Как оказалось, футболка не просто однотонная, а с надписью, видимо, на японском. Руки спрятаны в длинные полосатые митенки, зато Чан видит, насколько талия Феликса маленькая благодаря ремню. Он такой красивый и очаровательный, особенно в этой шляпе и с распущенными волосами, что Чан искренне считает себя благословлённым. Он оценивающе кивает и старается казаться хотя бы не настолько очарованным и жалким, как обычно. — Довольно близко, добро пожаловать обратно, студент Хан Джисон. Феликс фыркает, недовольно упирая кулак в бок. — Это твой лучший комплимент, да? Феликс в одежде почти кружит Чану голову. Но если Чан закроет глаза, то перед ними увидит крепкую обнажённую спину, веснушчатые плечи и дразнящую полоску кожи бедра, с новой силой чувствуя, как внутренности закручиваются в тянущий внизу живота узел. — Ага. Выглядишь потрясно. О нет. Всё-таки он не умеет быть не жалкими и не очарованным Ли Феликсом. Возможно, это какая-то генетическая мутация или типа того. Какая жалость. И как же Чан будет жить с таким страшным недугом? — Спасибо-о, — Феликс широко улыбается, кокетливо отводя глаза и делая вид, что накручивает прядь волос на палец. — Осталось подкраситься. Чан довольно бездумно наблюдает за тем, как Феликс очень ловко, уже на автомате орудует кисточками и руками. Он вообще находит определённое извращённое удовольствие в том, чтобы смотреть за красящимися детьми, особенно теми, кто делает это часто, ярко и отработано. Хотя… наверное, это считается за своего рода АСМР, а макияж звучит далеко не так сомнительно, как большая часть той странной фигни, которую иногда скидывает в чат Чонин, открывающий для себя всё новые и новые способы погладить свой мозг приятными видео. В любом случае Чан тоже хорош в макияже, но явно не настолько, как Хёнджин или Феликс. Поэтому он обнаруживает себя слегка удивлённым, когда Ли со вздохом пытается убрать неудачную линию стрелки пальцем, но довольно быстро признаёт своё поражение и внимательно осматривается вокруг, что-то ища. — Я надеюсь, что Джин хранит тут мицелярку. Чан, спохватившись, молча передаёт её и ватные тампоны со стеллажа из числа бесконечных баночек и бутылочек. На мимолётный вопросительный взгляд Феликса он лишь пожимает плечами. Просто давний гость, что сказать. — Крис, — с откровенным раздражением зовёт Феликс, когда стирает стрелку уже в четвёртый раз. — Должен сообщить тебе отвратительную новость. Сегодня у меня не получается рисовать ровные стрелки. Чан, который до этого просто с любопытством наблюдал за неудачными попытками Феликса, неверяще вздыхает, хватаясь за сердце. От него же даёт совет: — Просто не рисуй, детка. — Это был намёк на то, чтобы ты немного помог мне. О. О. И… и как он это себе представляет? Чан умирает от неловкости, потому что редко рисует стрелки? Или Чан всё ещё умирает от неловкости, но уже из-за того, что ему придётся красить Феликса? Типа… стоять рядом, возможно, держать за лицо и- — Может, лучше Джина? Я не особо профессионал, если честно. — Ну помоги своему донсену, тебе жалко, что ли? Феликс откровенно давит на жалость. Это дешёвый, неизящный, наглый, грязный трюк — и Чан, естественно, покупается на него. Он вздыхает и всё же подходит поближе к Феликсу, принимая из его рук незакрытую подводку. И да, его приходится взять за подбородок для удобства. Чан, приподнимая голову Ликса, позволяет себе задержать взгляд на его веснушках и поймать ожидание в чужих карих глазах, в которых отражается свет лампы. Их вдохи становятся короткими и тихими. Крис едва чувствует мягкую кожу под той частью тыльной стороны ладони, которая задевает щёку, её хочется погладить, но всё же он собирает остатки мозговых клеток в кучу, чтобы сосредоточиться на работе. Стрелка на удивление оказывается довольно удачной — хотя, конечно, главный вопрос в том, что будет со второй. В любом случае есть ощущение, будто Чану просто слишком сильно не хочется облажаться перед Феликсом, попросившим у него помощи, и он даже не понимает, связано это скорее с его личностью или с отозвавшейся натурой капитана. Ладно, неважно. Когда Чан переходит на второй глаз и уже примеряется к месту для первой линии, Феликс вдруг ровно выдаёт: — Знаешь ту картинку, где одна девушка сидит на другой и красит её? Крис замирает и медленно моргает, пытаясь припомнить. — Нет? — А такая есть. — О. После этого они стоят в полной тишине, как два придурка. Феликс поджимает губы, но не от неловкости, а как будто скучая и пытаясь немного подурачиться. Чан бы обязательно оценил его забавную мордашку хотя бы мысленно, если бы не… не… О боже, он дорисовывает стрелку! И она даже выглядит прилично! Даже на фоне первой, вау!!! Чан отстраняется, улыбаясь, и крутит голову Феликса в разные стороны, чтобы проверить ровность. Он не знает, насколько это соответствует уровню Ли, но для своего это… более чем похвально. Феликс это и делает — благодарит и хвалит — потому что, рассматривая себя в зеркале, остаётся довольным результатом. У Чана теплеет в груди. А потом Ли, особо не раздумывая, предлагает: — Хочешь нарисую и тебе что-нибудь, что не стрелка? Хм? — На твой вкус? — предлагает Чан, чтобы не тянуть время с придумыванием. В компании Феликса он не боится так говорить, в отличие от Минхо или Сынмина, которые с удовольствием бы нарисовали ему на щеке дорогой красной подводкой член. Крис уверен, что Феликс сделает что-нибудь хорошенькое, когда тот кладёт ему руку на плечо и прикасается к щеке кончиком подводки. Разве что капельку нервничает, пока он периодически бросает косые взгляды на губы Чана, но это явно не из-за сомнений в Феликсе. — Подожди, я разучился их рисовать, что ли? Твою мать. Крис смеётся. — Ликс, немного не твой день, бывает. А что рисовать хотя бы? Он догадывается, но на всякий случай уточняет — и не получает ответа. Вместо этого Феликс, отодвинувшись, бросает ещё один недовольный взгляд на свой рисунок и спрашивает: — Можно я сделаю проще? Чану ничего не остаётся сделать, кроме как пожать плечами и потерпеть спешные трущие движения по щеке. — Секунду. …А затем с округлившимися глазами наблюдать за тем, как Феликс, порывшись в косметичке, достаёт тюбик красной помады. Он буквально парой лёгких движений проходится по губам, сминает их и возвращается к Чану — тот не успевает ни о чём подумать, как Феликс вдруг хватает его за щёку и крепко, звонко, с мычанием прижимается накрашенными губами к его щеке, оставляя на ней след. — Эй! Первый и абсолютно глупый порыв Чана — отпрянуть, но Феликс был достаточно предусмотрителен, когда положил ладонь ему на щеку и поэтому смог удержать Криса на месте. Второй абсолютно глупый порыв — это стереть что-то незнакомое и жутко смущающее рукой, но здесь уже себя останавливает Чан. Спасибо его единственной оставшейся клетке мозга за то, что она тоже гей и всегда голосует за поцелуи от красивых парней, что бы там ни оказалось на другой чаше весов. Какое-то время они с Феликсом просто смотрят друг на друга. Чан видит, как искрятся его глаза, а кончики ушей почти такие же красные, как слегка побледневшая помада на губах, растянувшихся в улыбке. Это был довольно аккуратный поцелуй, а не как у… — Ты видел картину Джина, где Минхо с накрашенными смазанными губами тянет на себя Джисона за галстук, и у него всё лицо в следах? Там такой беспорядок, — не удерживает в голове ассоциацию Чан, звуча так же внезапно, как Феликс со своей картинкой с сидящими друг на друге девушками. Он понимает случайный повтор через полсекунды после того, как произносит слово «беспорядок», и находит это забавным. Но ещё больше Чану нравится то, как сильно Феликс округляет глаза. О, он хочет посмотреть — и Крис не имеет права отказать ему. — Боже, — он выдыхает, принимая из его рук телефон с фотографией. Совсем не то, что реальная работа, конечно, но хотя бы что-то. — Скажи, что она с натуры, пожалуйста. Чан тихо усмехается. — Джин не раскрывал всех секретов, но… как минимум набросок вживую он мог сделать, да. Феликс рассматривает картину с полминуты, закусив губу, а затем с очень одобрительным кивком возвращает Крису телефон. — Это так круто. И я всё ещё хочу список всех его подарков для всех, — он строго смотрит на Чана, и тот, избегая ответа, отводит глаза, потому что вряд ли решится его составить. Полный и честный, по крайней мере. Иногда он как будто даже понятия не имеет о каких-то собственных специфических желаниях до тех пор, пока Хёнджин не всучит ему что-нибудь, что Чан сначала подержит в руках как бомбу, а уже потом, когда запрячет подарок в комнате, уже не сможет успокоиться и перестать о нём думать. Типа, ты даже не подозреваешь, что тебе нужна эта хрень, ровно до того момента, как Хван тебе это предоставит, причём в наилучшем виде. На самом деле, с этим корсетом случилось примерно то же самое: Чан не очень понимал, что с ним делать, когда открыл коробку. Он очень красивый, да, но для особых случаев. Может быть, свидания или клуба, в котором ты собираешься с кем-нибудь познакомиться и тоже устроить, эм, в некотором роде свидание. Но даже когда Крис присоединялся с кем-нибудь за компанию, он не знакомился с парнями и обозначал это практически сразу. Однако как только Джин подарил ему эту простую и гениальную штуку одновременно, которая могла бы понравиться, наверное, любому парню (точнее, не она сама, а вид Чана в ней), он стал об этом думать. О том, чтобы привлечь внимание кого-нибудь особенного. Когда Крис решился на корсет, эта мысль точно была в его подсознании. И тот, чьим взглядом он бы всецело хотел завладеть сегодня, кажется, стоит прямо перед ним и (почти) насмешливо предлагает: — Так что, хочешь? Хочешь столько же следов от поцелуев? Хочешь столько же поцелуев? Чан улыбается и качает холодной головой, игнорируя горячее, умоляюще кричащее «да, да, да» сердце. Кажется, у него ожила вторая клетка мозга, отвечающая за отказы по дурацким причинам, и подралась с первой, которая гей до самых митохондрий или что у неё там есть. О нет. — Ликс, я думаю, к нам будет много вопросов. Но… но может быть, он сможет найти между ними компромисс? Но ты можешь оставить ещё парочку. Даже на лице. Может быть, на шее. Всё ещё часть образа, верно? Или где-нибудь там, где никто не увидит. Об этом будем знать только мы двое. Так точно никто не спросит. Чан слишком долго думает над тем, что ему стоит добавить, чтобы удовлетворить ненасытное сердце (себя), поэтому попросту не успевает: Феликс уже отстраняется, недовольно дуя губы, и тянет принудительно согласное «ла-адно». — Прости. — Прощу за тинт, — Феликс как всегда быстро возвращает себе оживлённое сияние, потому что никогда не обижается на Криса всерьёз, и в этот раз оно сильно отдает кокетством. — Мой последний штрих, потому что с этой штукой на губах я оставаться не буду, — он показывает на остатки красной помады и тянется стереть её в подтверждении своих слов. А ведь жалко. Хотя с другой стороны… зато там когда-нибудь будет тинт, подаренный Крисом, и наверняка это вскружит голову даже сильнее. — Вот настолько моё прощение легко купить для тебя, Чанни. Чан открывает рот, не имея ни малейшего понятия о том, что хотел сказать, поэтому его губы просто расплываются в ответной многозначительной улыбке — подыгрывающее польщение, обещание, мысль о маленьких секретах и моментах, существующих только для них двоих, и вспыхивающее искрами (теми ли, что видны в глазах Феликса?) внутреннее тепло. (На самом деле мозг Чана кричит, но он кричит практически всё время, кроме пары часов глубокого сна, поэтому уже можно просто не обращать внимания). Они не успевают сказать друг другу что-либо ещё, как из гостиной раздаётся крик — как будто просто передающий факт, но Чан слышит в голосе нотки тона младшего, который рад своему хёну: — Джисон пришёл! Они резко переглядываются с Феликсом и не решаются распахнуть дверь в ванной, чтобы потом напрыгнуть на Джисона прямо у входа в дом. Напротив — Феликс, стоящий ближе к двери, настороженно прикладывает к ней ухо и вслушивается. Чан следит за его реакцией, но в конце концов тот просто отстраняется и беспомощно пожимает плечами. Тогда Крис встаёт рядом, и они вместе щёлкают ручкой, выглядывая в гостиную. Тихо. У двери спальни быстро обнаруживается застывший Минхо. Он напряженно ждёт — и ждёт то ли нападения, то ли чуда. Хоть чего-нибудь. Пожалуйста. Однако Джисон у входной двери, кажется, не собирается делать ничего из этого. Он не смотрит с враждебностью, нет, это… закрытость? Если переводить Джисона на язык электротехники, то иногда у него просто постепенно садятся батарейки, а иногда случается скачок напряжения, после которого вырубается абсолютно всё. В таком случае он не против побыть с кем-то, но с ним лучше не разговаривать — это сложная ситуация, Чан знает и, чувствуя болезненный укол в сердце, понимает, почему Джисон пришёл даже в таком состоянии. Ему больше некуда пойти. Вся его семья, которая может помочь, здесь. Просто… пока не словами. Не объятиями, не расспросами, не вниманием, даже со стороны своего парня — поэтому Джисон, ни с кем не здороваясь, проходит мимо, практически по стенке, и исчезает за дверным проёмом кухни. Да, они все несомненно рады, что он пришёл, но когда Чан пересекается взглядами с остальными детьми, то это оказывается очень больно — наблюдать за общей растерянностью и беспомощностью, обращёнными к их капитану. Сделай что-нибудь, Чан-хён. Господи, это не должно выглядеть так. Их праздник не должен выглядеть так. Чан вздыхает. Ладно. Ладно, ничего страшного, уже проходили, это не самый худший расклад из всех возможных, он что-нибудь придумает и вернёт нужную атмосферу. Желательно с самыми минимальными потерями. — Вы готовы? Они все кивают и, не сговариваясь, собираются у дивана. Чан успевает забыть, что на нём надето, и не сразу понимает, почему все резко переключают внимание с Джисона и теперь пялятся на него. — Бан Кристофер Чан, — шепчет Джин шокированным фальцетом его мамы, которая впервые застукала его с парнем. — Боже мой, а я уже думал, что ты его никогда не наденешь. Сынмин вдруг наклоняется практически к самому оголённому прессу и тянет за цепочку на талии, будто проверяя, настоящая она или нет. Он смотрит на съежившегося, невольно втянувшего живот Чана снизу вверх, на его лице не становится меньше удивления, и… Крис не знает, что должен сказать в своё оправдание. Твою мать, почему бы никому не прокомментировать, например, медсестричку Джина в кровище и на каблуках, красивый вырез на рубашке Чанбина или зеркальность очаровательных цирковых костюмов Сынмина и Чонина? — Блядский боже. Чан не сразу понимает, что ругательство срывается с губ крошки Яна, прикрывающего ладонью рот. Крис краем глаза замечает, как Феликс кивает ему, и в эту же секунду готов провалиться сквозь землю от стыда. Окей, он отчасти может понять их реакцию, Чан очень редко так одевается, если это не выступление, но это просто слишком и- — Чан-хён, дай мне один шанс, умоляю, — наконец-то подаёт голос оживившийся Сынмин, и смущение Криса доходит до точки кипения, переходя в состояние лёгкого раздражения, поэтому он поднимает того почти за шкирку. Однако не успевает он избавиться от внимания Сынмина, как чувствует подозрительный взгляд Минхо на своей щеке. Щеке, которую целовал Феликс. О нет, Чан не будет это объяснять. Не сейчас. Вместо этого он молча показывает ему рукой — а заодно и всем остальным — что нужно отодрать свои глаза и мозг от мышц их капитана и вернуться к Джисону. Под тихий грохот тарелок из столовой Чан шёпотом проводит короткий инструктаж: — Садимся. Делаем всё, что он просит, разговариваем с ним, но не навязываемся. Просто… будьте расслабленными. Он включится постепенно. Всё будет хорошо, окей? — Да, просто не давите, — соглашается Чанбин и косится на Минхо. — Особенно переживающие бойфренды. Он закатывает глаза, толкая его локтем, но все в кругу понимают, что эта колкость — правда. Чан кладёт ладонь на плечо Минхо и не отпускает до тех пор, пока они не начинают накрывать на стол. И… кажется, всё идёт вполне хорошо? Джисон ещё ни с кем не разговаривает, но послушно выполняет просьбы и вообще помогает столько же, сколько и остальные, если не больше, потому что он не отвлекается. Чанбин очень старается заставить всех оживиться, и Чан не может не улыбаться, замечая, что у него как всегда получается. Он сам подхватывает, все подхватывают — и дом снова понемногу наполняется привычным шумом детей в своей естественной среде обитания — рядом друг с другом. За столом Чан оказывается сидящим во главе с Чанбином и Чонином по бокам. Со стороны одного, естественно, Джин, другого, естественно, Минни, а напротив Чана, между Феликсом и Минхо, садится Джисон. Криса определённо успокаивает то, что они трое будут на виду — есть возможность присматривать. Этим он и занимается, но как многозадачный человек, ещё успевает есть, помогать и разговаривать с остальными. Передать кому-нибудь что-нибудь. Посмотреть на Джисона, потягивающего через трубочку домашнюю пина-коладу. Посмеяться с Чанбином. Посмотреть на Минхо, который никак не взаимодействует с Джисоном напрямую, но, может быть, сплетает с ним ноги под столом. Спросить Чонина, нужно ли ему что-нибудь. Посмотреть на Феликса, к плечу которого приваливается Джисон. Похвалить еду. Снова посмотреть на Джисона и заметить, как он уже заканчивает с целым бокалом коктейля и просит Чанбина сделать новый. — Я сделаю, и мы вытрясем с Чана тост, — обещает он, вставая. Чан фыркает, невольно косясь на свой стакан с соком. Ну конечно. Куда без этого. А потом он переводит взгляд ещё раз на Джисона. Кажется, его уже немного развезло: до сих пор прижимаясь к Феликсу, он то самозабвенно качает головой, как под что-то ритмичное, то всё время резко дёргает ей, когда переговаривается с Ли, смазанно улыбаясь. Феликс поддерживает с ним разговор и тоже смеётся, но… как будто сжимает свой бокал слишком сильно. Или Чану кажется? В любом случае… ладно? Слишком резво начал, с кем не бывает? Джисон всё равно дома и среди своих, на крайний случай уложат в спальне и… — Чан-хён? Несколько раз моргнув, чтобы вернуться к команде, он смущённо улыбается и встаёт со своим стаканом. Чан окидывает всех взглядом. Улыбаются, ждут, смотрят на него с ответной любовью. Дети. Ещё немного времени уходит на то, чтобы подумать, с чего начать, и прочистить горло. Ему нужны мягкость и тепло в голосе — пусть это будет слышно каждому. — Наверное, я говорю вам примерно одно и то же каждый год, но я правда никогда не перестаю быть благодарным вам. За то, что однажды согласились со мной работать и в итоге проделали такой путь, что стали моей второй семьёй. За ваше упорство, преданность, искренность и любовь. За то, что вы разделили мою мечту вместе со мной. Я также никогда не перестану бесконечно восхищаться вами как талантливейшими профессионалами, работать с которыми для меня настоящая честь. Любить вас как лучших друзей, младшеньких и платонических родственных душ. Быть вашим Чан-хёном, который безумно гордится своими детьми, и на каждый наш и свой день рождения загадывает счастье для всех вас. Я так рад расти рядом с вами, вместе с вами, общим победам и вашим личным, что, наверное, не мог бы и представить себе более подходящего пути, чем этот. Я бы никогда не отказался от него, потому что знаю, что буду рядом с вами, что бы ни случилось. Спасибо вам ещё раз. Я люблю вас больше всего на свете и безумно надеюсь, что смогу делиться с вами своей любовью и творческим вдохновением ещё долгие-долгие годы. Стол погружается в полную тишину буквально на мгновение, а затем взрывается одобрительными криками, звоном бокалов и ответными нежностями для Чана. Он замечает чьи-то блестящие мокрые глаза, покрасневшие щёки, сощуренные в щёлочки от смеха глаза и чувствует… гордость? Да, пожалуй. Она большая и лёгкая, как воздушный шарик, почти лопающийся от любви, и Чану хочется потрепать всех по волосам, обнять, приподнять на руках и потрясти, поймать каждый взгляд и- Только когда Чан снова проверяет Джисона, эта восторженная гордость быстро переходит в фоновый режим. Один взгляд — и как будто нырнул под воду. У него снова уже нет половины бокала. Джисон никогда так быстро не пьёт. Чан слышит краем уха, что начинается круг замечательных тостов, которые полностью понимают только они ввосьмером. За будущие большие сцены, за их фанатов, за ночи репетиций, за травмы, за сопли и слезы, за ссоры, за целые дни на студии, первые победы, поддерживающих партнёров и друзей, самого Чана, новенького Феликса… Джисон тем временем пьянеет. Он даже не пьёт, он скорее… нервно заливает в себя бокал за бокалом? Он хихикает невпопад, как фальшивая нота в хоре, он пристаёт к Феликсу, чья неловкость в улыбке уже становится очевидной для Чана, он теряется в пространстве, он задевает рукой бокал, но его успевает поймать Минхо. И на его лице тоже мелькает паника. Сразу после этого Чан кладёт телефон себе на бедро и печатает. bang!chrischan Бельчонок, хочешь выйти подышать? Ненавязчивое сообщение на пробу. Чан не может игнорировать состояние Джисона — никто не может, но он надеется, что все последуют его совету и оставят малыша для Криса. Просто чтобы не все разом обратили на него всё свое внимание. Когда Джисон смотрит вниз, его лицо на мгновение проясняется. Он настораживается, но через мгновение уже делает вид, что ничего не случилось, и продолжает пить и странно улыбаться. Прочитано. Без ответа. Чан ловит встревоженный взгляд Чонина. Сделай что-нибудь. Что-нибудь. bang!chrischan Сон, ты выглядишь правда плохо Можешь потрогать меня ногой под столом и мы выйдем, окей? Или напиши как обычно цифру от 1 до 10, я пойму Чан видит, что Джисон читает его сообщения, и с замиранием сердца ждёт хоть какой-нибудь реакции. Когда он поднимает голову от телефона, кажется, что ничего не происходит, но улыбка Джисона уже куда менее беззаботная и куда более кривая, чем до этого. Они все это чувствуют. Бегающие от Джисона к Чану и наоборот взгляды, заминки в речи, сложенные на коленях руки, неловкий смех, беспомощность в глазах — тревога передается по цепочке, как чума. Может быть, стоило изначально оставить его Минхо? Феликсу? Самому отвести в сторону и поспрашивать? Порадовать и расслабить его в обстановке без алкоголя под рукой? Что Чан должен был сделать? Что он должен сделать сейчас? Что-нибудь, Чан-хён, что-нибудь. Пожалуйста. Не то чтобы ему хочется признавать, что он слегка теряет контроль над ситуацией, но… bang!chrischan Джисон? Ты пугаешь нас, пожалуйста, поговори с кем-нибудь Джисон просто смахивает уведомление, громче всех смеясь с чьей-то шутки. Никому больше не смешно, но все стараются поддержать его по инерции, с ужасом осознавая, что это уже не работает. Нужно… господи, возможно, Джисон в один момент устанет и успокоится? И если правильно подобрать тему и заход, то Чан сможет снять напряжение с остальных? Только… Минхо вдруг тянет к Джисону руку. — Джисон. Единственное значимое слово среди искусственного шума. Среди людей, не увлечённых создаваемым им шумом на самом деле, а чутко прислушивающихся и присматривающихся к тем, кто может покончить с этим. Имя падает с языка Минхо, как уже делало миллионы раз, и Джисон дёргается от тёплого прикосновения к плечу, как от кипятка. Бокал всё же улетает на пол, Минхо не ловит его в этот раз, даже не стараясь — нахрен стекляшку, Джисон, милый, посмотри на меня, по-смо-три. Он смотрит. И выражение его лица как будто тоже трескается. С тем же треском проваливается общая попытка сделать вид, что всё в порядке. Первая дрожь проходит по столу, когда разбивается бокал. Вторая — когда Джисон с опущенной головой вскакивает из-за стола и ударяет по нему ладонью. Несколько мгновений он стоит, с силой сминая пальцы в кулаках, а затем шумно сглатывает и просто уходит. В полной тишине раздаются только тяжелые шаги и один злой всхлип, вырвавшийся как будто незапланированно, раньше времени. Чанбин отмирает практически сразу. Он бросает неоднозначный взгляд на Минхо — господи, лишь бы не снова эти двое, только теперь уже из-за парня Минхо тире второго человека из трёх, ради которых Чанбин бы буквально взорвал Землю — и тоже торопливо встаёт из-за стола. — Джисон! Джисон! Чан переводит взгляд на Минхо, который зажимает себе рот в такой потерянности и вине, что у него сердце разрывается напополам. — Какого. Хрена. — Я не… Я не знаю… Он закрывает лицо руками целиком, трясясь, а последнее слово практически тонет в сухом икающем всхлипе. Чан принимает решение быстро. С Минхо все остальные, они уже сидят вокруг него и гладят по плечам и спине. С Джисоном один Чанбин, и Чан себя не простит, если не будет сейчас рядом с ними двумя. — Простите, — извиняется Крис на выдохе, тоже приобнимая Минхо и прекрасно осознавая, что никто нихрена не понимает, за что именно он извиняется, и тоже встаёт из-за стола. — Я к Джисону. Он объявляет это всем, но в первую очередь Минхо, чтобы успокоить. Боже, Чан знает, как сильно он сожалеет, что был придурком, что не предотвратил этот момент, что сейчас просто не в состоянии пойти за Джисоном — и совершенно не может винить его. Только себя. — Я с тобой. — Я тоже! — Я не думаю, что ему нужно больше двух людей сейчас, — Чан пытается пригвоздить Феликса и Хёнджина к их местам типично капитанскими тоном и взглядом. — Останьтесь с Минхо. О нём тоже нужно позаботиться. Он не оборачивается, когда широким шагом уходит в сторону гостиной, но знает, что за ним никто не следует. Чан замирает по центру буквально на пару секунд, а затем всё так же решительно сворачивает через спальню на балкон. Он медлит ещё раз перед тем как заглянуть, только теперь уже не ища, а боясь. Крис видит широкую спину в чёрной спортивной кофте и крепко обвивающие её сильные руки. Две прижавшихся друг к другу головы, тёмную и шатенистую, обе слегка курчавятся. Подрагивающие плечи и едва способные устоять ноги, которым не даёт подкоситься лишь чужая мёртвая хватка. Чанбин всегда держит Джисона крепко-крепко. Чан выдыхает. На балконе ещё тепло, но он всё равно чувствует, как холодеют внутренности и конечности. — Джисон. Почему-то он не думает, что Джисон всё ещё на взводе — он думает, тот уже пережил вспышку злости, перетёкшую в тихие слёзы, что немного пришёл в себя в знакомых уже столько лет объятиях и что он сейчас не будет кидаться на Чана. Думает. И так сильно ошибается. Поэтому когда Джисон отрывается от Чанбина и открывает рот, Чана начинает тошнить от подскочившего в самое горло сердца. — Что? Ты всё ещё хочешь поговорить? Извини, что выгляжу недостаточно весело, — в голосе Джисона слышны отголоски его смеха за столом, но уже окончательно поломанного и хрипящего, как помехи на радио. — Я не спал всю ночь, а утром у меня была сильная паническая атака, когда я проснулся один без единого сообщения или записки от Минхо. Потом стало лучше, знаешь, особенно когда мы связались. Мне просто нужно было немного покоя, чтобы никто не заострял на мне внимания, а позволил присоединиться к празднику и надраться в абсолютно безопасной обстановке, но ты стал написывать, ещё и Минхо сверху, и я просто… У Чана подкашиваются колени, однако его поймать некому. Господи, он же знает. Он же всё это знает, он знает Джисона как свои пять пальцев и никогда бы не причинил ему боли, так какого хрена? В своё оправдание он может сказать, что волновался, что Джисон перепугал их всех, что все вокруг не знали, что делать, что на него невозможно было не обращать внимание, что… Что Чану очень, очень жаль. Что он снова не смог помочь. И в этот раз сделал даже хуже. О господи. — Написывать? — уточняет Чанбин, ещё держа Джисона за плечо, спокойный, как удав. Его волшебная невозмутимость, простота и практичность никого никогда не бесят, а только делают то, что должны — успокаивают, даже если вокруг гребаный апокалипсис. Чан не то чтобы ощущает его сейчас, но… Во всём этом правда есть что-то разрушительное. Опять. Опять, опять, опять. — Он писал мне, пока мы сидели за столом, — бросает ему Джисон и обращается к Чану, делая глубокий вдох. Его лицо красное и заплаканное, а глаза кристально ясные и пронзительные, как будто совсем не он пил как не в себя пять минут назад. — Чан-хён. Я понимаю, очень люблю тебя, благодарен и всё такое, но просто… найди уже чувство меры. Пожалуйста. — Сон, справедливости ради, мы уже правда не могли это игнорировать. Я не знаю, что Чан писал тебе, но… я не думаю, что он заслужил это. Никто бы из нас не заслужил, детка. Если бы Бог не отобрал у Чана голос за то, что он такой придурок и совершенно не может совладать с собой в последнее время, он бы обязательно сказал Чанбину «спасибо». Джисон задумывается, растерянно прикладывая к нижней губе два пальца с красным и синим лаком на ногтях. Стыдится. — Я… правда было заметно? — Ты не почувствовал? — Не знаю. Я не знаю, — Джисон снова прячется в плече Чанбина и стонет. — Как же плохо протрезветь за три секунды, господи. Теперь я буду хранить вечный обет молчания, я уже наговорил всякой херни на эмоциях, с меня хватит. — Спорим, если я скажу тебе, что ты разбил Чану сердце, то ты сразу откажешься от обета? Джисон приподнимает голову. Молчит, комкая пальцами белую рубашку. Теперь страшно ему — придётся… придётся отвечать за свои слова. За поведение, за игнорирование, и Джисон, виновато глядя на Чана, уже открывает рот, как тот выставляет ладонь вперёд и качает головой. — Всё в порядке. Мне жаль, если я перегнул. Он глотает обиду, глотает вину и беспомощность, глотает желание уйти. Запереть, запереть, запереть. Всё в порядке. — Простите меня. Оба, — тихо говорит Джисон, вставая между ними и беря каждого за руку. — У меня какое-то обострение с приходом Феликса. Или это у всех так? Я не только счастливее и активнее раз в пять больше, чем до этого, но и переживаю за всех тоже сильнее раз в пять. Страшно потерять всё, что у меня есть. И я всё ещё иногда скучаю по вам. Это… оказалось правда тяжелее, чем я думал, — не слыша ничьего ответа, Джисон почти падает на Чана, обнимая. — Чанни, прости меня, я просто сорвался, а ты попался под руку. Ты ни в чем не виноват, слышишь? Спасибо, что хотел позаботиться обо мне. Как и всегда. Блин, я… я могу забрать все свои слова обратно? Пожалуйста. Мне очень жаль. Ох. Ну… Чан не уверен, что они исчезнут из его головы с той же легкостью, с какой об этом говорит Джисон. Но всё равно улыбается и треплет его по волосам. — Конечно, — Хан в его руках вдруг снова вздрагивает, и Чан пытается заглянуть ему в лицо, чтобы проверить, не плачет ли он снова. О нет, у него большие, жалостливые, мокрые глаза, и Крис сейчас умрёт от желания подарить ему всю свою нежность и поддержку. Точнее, умрёт вместе с Чанбином, который обнимает Джисона со спины, и теперь они зажимают его между собой, как обычно всегда делали, чтобы уберечь его. — Эй, бельчонок, мы тоже скучаем. И тоже волнуемся, но в конечном итоге всё налаживается, правда? Мы втроём до сих пор вместе, зависаем на студии до глубокой ночи и смеёмся над старыми шутками, над которыми не перестанем смеяться никогда. Я всё ещё ужасно горжусь тем, что вы решились съехаться со своими парнями, потому что это так… серьёзно и по-взрослому. Но даже если мы все взрослеем и что-то меняем, то это не должно означать, что мы больше не можем проводить время так, как проводили его раньше. Чан знает Джисона лучше самого себя. Чан говорит ему то, что хотел бы вбить в голову себе, потому что полностью понимает его и знает, что это ужасно больно и тяжело. То, что он прячет в себе, он ни за что не пожелает переживать Джисону. Только не он, нет — и теперь это не подсознательная паника, из-за которой Чану хотелось написать сотню сообщений, а осознанная тревога, поэтому её оказывается легче держать под контролем. — О нет, ты забрал мой комментарий про скучание по трираче. Ладно, окей, тогда… Феликс? Я знаю, мы все очень по-разному поехали крышей, но по-моему в этом есть что-то… закономерное? Слишком исключительный мальчишка, чтобы прижиться у нас без потрясений. Уже было, проходили, разве что он ангел во плоти, в отличие от наших с тобой демонят. Но дело даже не в этом, а в том, что… когда подпускаешь к себе кого-то близко, то скорее всего сталкиваешься со сложностями, ну, понятно почему, правда? Твои тараканы, чужие тараканы, всё такое. И с ними придётся считаться, но мы все всегда рядом, чтобы помочь или хотя бы поддержать. И меня это успокаивает каждый раз. Никто из моих близких не остаётся один, и я очень злюсь, если появляется малейший намёк на нефункциональность моей мантры последних лет. И мы всё ещё никуда не разваливаемся, Сонни, все чересчур дорожат друг другом, чтобы даже допустить мысль об уходе, я знаю это. Джин в порядке рядом со мной, обещаю, и рядом со всеми вами тоже. Минхо тоже сейчас с остальными, да и не только сейчас — вообще всегда. И Ликс уже не остаётся один в нашей команде и особенно живя с Чаном. — Чан, — вдруг подхватывает Джисон и смотрит ему в глаза. — Пообещай, что с тобой всё тоже будет хорошо. Чан почти давится вдохом. Сначала хочет сказать, что у него и так всё хорошо, но почему-то передумывает. — Будет, Сон, обязательно, — он убирает волосы ему за ухо и ободряюще улыбается. Фактически он не соврал. Когда-нибудь ведь будет, правда? Вопрос только в том, что… что именно Джисон мог заметить? Или он трясёт с него обещание про в целом? Хотя скорее всего что-то заметил — потому что тоже знает Чана лучше, чем он сам себя. В любом случае, Джисон удовлетворённо кивает, а затем роняет голову обратно Крису на плечо и вздыхает. — Простите, я, возможно, испортил нахрен всю вечеринку? Простите. — Цыц! — резко шикает на него Чанбин. — Сон, потрясающий торт от Феликса и коробки подарков — и я клянусь, что все спасены. Об этом никто не вспомнит уже через пять минут, если ты сам этого не захочешь. — Минхо, — слабым голосом напоминает Джисон, и они оба понимают, что он имеет в виду. — Я очень хочу утешить его сейчас, но не… не разговаривать. — Я думаю, он поймёт, если ты отложишь это на попозже. Просто постарайтесь помириться и повеселиться, окей? Джисон сопит, потираясь щекой о голую кожу Чана, и мурлычет: — Звучит как план. Через пару минут он вдруг начинает ёрзать в его руках, и Крис быстро понимает, что его пытаются то ли пощекотать, то ли полапать. В любом случае, Джисон тоже, блин, заметил, в чём он сегодня. — Ах да, — он выпутывается из всех объятий, чтобы смотреть на Чана с расстояния. — Ты не хочешь объясниться? — Эм… красный дресс-код? — делает неуверенную попытку Чан. — Ага. Ага. Джисон многозначительно кивает, откровенно сканируя его взглядом с ног до головы, а затем загадочно переглядывается с Чанбином. — Где твоё целомудрие, Чан? — вдруг с возмущением спрашивает Джисон, размахивая руками. — Посмотри как мы с Чанбином завёрнуты. А ты что? Хочешь, чтобы на тебя мальчики смотрели? — Не-е-ет, — сдавленно тянет Чан, смеясь и едва успевая прикрыться руками, когда Джисон лезет пощекотать его открытый живот. (Хотя вообще-то хочет. Один конкретный, правда — но кому он в этом признается? Джисону — нет, Чанбину — нет, себе… угх). — Да хочешь-хочешь, я знаю! Ни стыда ни совести! — Мне можно, у меня нет бойфренда! — И ты наконец-то решил им обзавестись, признавайся! Сонни, ты только посмотри, на нём уже кто-то оставляет помадные следы! Бесстыдник! — Чанбин щекочет его выше, под мышками и за шею. Чан смеётся и визжит так сильно, что не может пошевелиться и вырваться из их рук — поэтому приходится покорно ждать, пока не раздастся встревоженный стук в стекло соседней двери, со стороны столовой. О, эм, да. Их определённо было слышно — по крайней мере последние пару минут. — Почему не позвали на четвертование Чан-хёна? Чан закатывает глаза — даже если бы он не видел говорящего, он бы всё равно знал, кто это. И даже не из-за голоса. — Подслушивал, Сынмо? — с вызовом интересуется Чанбин, выглядывая из-за Чана и складывая руки на груди. — Нет? — фыркает Сынмин, как будто его слова — это что-то само собой разумеющееся. — Я уважаю вашу конфиденциальность и право на серьёзные разговоры. Я почти заплакал, правда. Они втроём переглядываются. Чан даже не знает, блефует Сынмин или нет. С другой стороны, они не то чтобы вываливали кучей какие-то секреты, кажется..? Трирача обожает свою команду, им, типа, нечего скрывать — а это практически вся суть их разговора. — Иди уже, голова от тебя сейчас заболит, — морщится Чанбин и прогоняет Кима рукой. Тот коротко хохочет, прежде чем сказать тише и серьёзнее: — Там Минхо стоит. Сынмин смотрит на них исподлобья ещё несколько секунд, давая им время на обдумывание, а затем снова скрывается в столовой. Минхо действительно оказывается рядом, потому что практически в то же мгновение появляется в их поле зрения, только за стеклом. Он больше внимателен и сосредоточен, чем встревожен или напуган, но Чана всё равно поражает то, что они вывели из строя Минхо. Не то чтобы Джисон его слабое место, Крис не любит так выражаться в отношении чьих-то близких людей, но явно… очень чувствительное. Он бы сломал лицо каждому, кто довёл его парня до такого состояния, но что делать, если ты сам к этому причастен? Точнее… Минхо ведь даже не знает точно, что причина не только в нём. И Джисон должен ему сказать об этом прямо сейчас. — Оставим вас на пять минут, пока будем переезжать в гостиную, — Чанбин озвучивает мысли Чана быстрее и уводит его за собой, перед этим похлопав Джисона по плечу. Сам Чан напоследок коротко улыбается на его ещё одно искренне виноватое «прости». Боже, они с Феликсом такие крошки, это просто невыносимо. К слову, о Феликсе. Когда они встречаются в гостиной, Чан буквально чувствует ту силу воли, с которой ему приходится сдержаться и не запрыгнуть на него. Но Феликс находит компромисс с самим собой, падая в крепкие руки Чана после недолгого молчания между ними — тот ловит его и слегка приподнимает, вжимая в себя. — Детка, как дела? — Испугался, — честно признаётся Феликс, потому что скрывать это бессмысленно. Его сердце, которое Чан обязательно почувствует грудью, если сосредоточится, тоже болит — он знает, он понимает его, поэтому позволяет им немного поигнорировать всё и всех вокруг, просто обнимаясь и перешёптываясь. Правда, вопрос времени решает не Чан: им дают всего несколько минут, прежде чем гонят обжиматься на диван, если они не собираются помогать. Крис думает, что был бы не против, честно говоря — да, ему внешне полегчало после балкона, но Феликс — это дом, и с ним стало бы совсем хорошо. Дом, пластырь, солнечный лучик, солнечный зайчик, свет в окне, привычный запах, разделённый на двоих, чистая прохладная постель, тёплый душ после долгого дня, зелёный чай спокойным поздним утром, здоровый восьмичасовой сон на ортопедическом матрасе под утяжелённым одеялом — Чан, кстати, редко спал так же хорошо, как сегодня, и прошлый раз был тоже с Ликсом. Он даже не уверен, что когда-либо в чужих руках получал больше защиты, чем отдавал успокоения, а ведь иногда даже Чан-хёну нужен поцелуй в макушку. Он мог бы утыкаться Феликсу в худую грудь и дремать вместо терапии, серьёзно, он бы с удовольствием сделал это сейчас, но… у них вроде как годовщина группы, и вроде как от них ждут помощи, и вроде как Феликс уже успевает отстраниться и умчаться на кухню. Блин. Ладно. Они прибираются, решая, что хватит с них обеда на сегодня. Теперь бардак из посуды отчасти переносится на кофейный столик — возможно, даже хорошо, что он небольшой, и на нём ничего не помещается кроме торта, бокалов и десертных тарелочек. Пока все ждут Минхо и Джисона, Феликс вытаскивает из холодильника большой, очень красивый, украшенный фруктами и ягодами торт и вручает Чану свечки. Он неуверенно косится на Феликса, боясь даже дышать на него, но тот лишь весело отмахивается рукой и кивает на торт. Как будто просит не свечи воткнуть, а подначивает бросить его кому-нибудь в лицо. Чан сдаётся и — нет, никому ничего в лицо не бросает — вставляет свечки с такой сосредоточенностью, что Феликс смеётся и щебечет ему под руку про радиоактивность. Смущённому Крису хочется оправдаться тем, что он скорее воткнёт нож в руку, чем позволит себе испортить его чудесный торт, но он стоически не открывает рот до тех пор, пока не заканчивает. А когда хочет ответить Феликсу, их уже зовут: — Можете нести! Они оживлённо переглядываются, понимая, что Джисон и Минхо вернулись. Господи, хоть бы не зарёванные и не злые, а самые счастливые бельчата-котята на свете. Или… или хотя бы успокоившиеся, да. Феликс зажигает свечи с куда большей лёгкостью и скоростью, чем Чан вставлял их. Он, естественно, идёт позади, и его лицо отчего-то тоже трескается от гордости, хотя торт делали только Феликс и Джисон — ну, про помощь второго он узнал из коротеньких усталых разговоров с Ли вчера, пока он готовился ко сну. Наверное, Чана просто безумно радует то, что они смогли вернуть всё, как было до этого. Как и должно быть. Вернули командой. Комната наполняется криками и хлопками ещё до того, как торт оказывается на столике, и Чан понимает, что успел заскучать по непрекращающимся шуму и движению. — Ликси, это выглядит очень красиво! Боже, ты умница. — Ликс, спасибо огромное, ты правда отлично постарался. Феликс застенчиво смеётся, заправляя прядь волос за ухо, и сердце Чана подпрыгивает особенно сильно. — Это был фит с Джисоном. — Джисон написал три строчки-и, — канючит Джисон, откидываясь назад, как будто даже не достоин упоминания, но в его голосе слышен искренний смех. Он выглядит намного лучше, а Минхо… ну, тоже? Умиротворённо, вот. Правда, Чан не видит никаких сплетённых ручек, сопливых влюблённых взглядов и всякого такого, но решает не докапываться до мелочей. Не всё сразу, ага-да, принято. — Это тоже труд, — настойчиво подмечает Феликс, подмигивая, и садится рядом с Ханом на диван. Сам Чан занимает кресло — не самое удобное место для присматривания, но зато близкое к Ликсу. А вот то, что напротив него развалилась королевская чета (точнее, это Джин раскидывает свои длинные конечности во все стороны и постоянно ползает по Чанбину, за что уже получает пару укоризненных взглядов от Минхо), он даже не знает, как оценить, положительно или отрицательно. Посмотрит на их поведение спустя десять-пятнадцать минут, очевидно. По левую руку от Чана на полу сидят отказавшиеся от стульев крошки-клоуны-демонята — не то чтобы его устраивает их наименьшая попадаемость в поле зрения из-за разницы в высоте между креслом и полом, но возможно ли вообще найти для них безопасное место? Точнее, безопасное не для них, а тех, кто находится рядом? О, Чан спустя столько лет сильно сомневается в этом. — Окей, вы хотите все вместе задуть или..? — Вместе, конечно, — Джин пытается придвинуться поближе к столу, но в процессе с него с тихим «ой» слетает туфля. Чанбин молча идёт на радикальные меры, перехватывая своего парня поперёк талии и усаживая на колени так, что теперь Хёнджин явно не сдвинется с места. Туфля, конечно, заботливо возвращается с пола на его ногу. — С этой секунды можете все начать просить небеса, чтобы Чан-хён почаще носил топы и корсеты. — Твою мать, Джин, теперь мне придётся придумать другое желание. — Вы можете все заткнуться хотя бы на несколько секунд? Чан тихо смеётся, прикрывая глаза. Как жаль, что он сидит один и даже не может ни за кого спрятаться. Но на самом деле он любит тот момент, когда они все молча загадывают желание — в этом всегда есть какое-то особенное волшебство. Немного тайны и непривычной тишины, много ощущения единения и мечт о будущем — Чан считывает это по родным задумчивым, сосредоточенным, решительным и расслабленным лицам, когда подглядывает одним глазом, потому что не может сдержаться. И он не соврал, когда сказал, что сам каждый год желает для своих детей счастья, каким бы оно для них ни выглядело — карьерным, семейным, балансирующим между тем и другим или просто… как возможность наслаждаться жизнью без тесных рамок и преград. Им даже не нужно считать, чтобы одновременно открыть глаза, задуть свечи и в один голос воскликнуть: — С днём рождения, Stray Kids! И всё возвращается в родную для них стихию хаоса. Нарезать, налить, передать, принести, поругать за неосторожность, украсть, шлёпнуть по руке, поменяться кусочками, завалиться на пол, дать укусить с рук клубнику, сфотографироваться на Кодак Сынмина, ещё много раз похвалить Феликса (и Джисона), переглянуться, смеяться, смеяться, смеяться — у Чана болят скулы от улыбки, и он ничего не может с этим поделать. Он чувствует себя намного расслабленнее, чем за обеденным столом, глядя на осторожно общающихся Минхо и Джисона, которые вроде помирились, но вроде ещё отходят и стараются не давить друг на друга. Глядя на Феликса, который… господи, он просто прекрасен, Чан почти готов заплакать от того, насколько сильно ему идёт быть счастливым, и одновременно с этим он боится, что если задержит взгляд на Ли дольше десяти секунд, то уже просто не сможет оторваться и выпадет из реальности. Так что… он смотрит на Чонина, по привычке набивающего рот едой, как будто кто-то из старших собирается её отобрать у него (ладно, так действительно бывает, но сам Чан так не делает — наоборот подложит своё, если нужно), смотрит на Сынмина, который немножко обсессивно выкладывает ягоды на край тарелки, вероятно, чтобы съесть их последними. Смотрит на Хёнджина, который снова поменял позу и теперь сидит на Чанбине боком, не особо изящно, а скорее как ребёнок на коленях Санта-Клауса. У них одна тарелка с двумя кусочками, которую держит Джин и очень бодро орудует ложкой. — Джинни, не торопись, подавишься. — Ты не понимаеф, я хочу посмотреть на подафки, — жалуется Хёнджин с набитыми щеками. Чанбин улыбается, вытирая крем с уголка его губ, и ждёт ещё некоторое время, прежде чем объявить на весь стол: — Мой муж просит принести подарки, — Джин замирает, почти икая от смущения. — Хотите? — Без понятия, где их раскладывать здесь, — первым бормочет Джисон, осматриваясь, прежде чем забить на это и согласиться намного оживлённее: — Но да, пожалуйста. Быстро получив одобрение от всех остальных, Чанбин кое-как вылезает из-под Джина, и Чан тут же вскакивает за ним, чтобы помочь, потому что для восьми коробок нужно больше рук. Не то чтобы они прямо подписаны, но по дизайну более чем понятно, где чья — даже Феликса заставили украсить свою, когда он приезжал с Чаном за мелочёвкой из мастерской Хёнджина. Морской дизайн уже был понятно кем украден, так что Феликс, задумчиво пожевав губы, уверенными мазками широкой кисти закрасил всю коробку нежно-голубым, а сверху покрыл её белыми пухлыми облаками, кружком солнца и точечками, похожими на веснушки — «птички, самолётики и всё такое». Такие вот у них с Ликсом парные картонные пейзажи — Чан почти хихикает вслух от этой мысли, когда видит их рядом друг с другом в своих руках. Им приходится снова реорганизовать пространство, чтобы развести более-менее контролируемый бардак, позволить кому-то продолжать умирать от ягодно-сахарной комы и при этом не заляпать всё вокруг сладким кремом. Чан с Чанбином в это время носятся вокруг столика с предупреждающим «дзынь-дзынь, доставка для…» (для самой очаровательной поп-панк-принцессы Ли Феликса, для любимого в семье ребёнка Ян Чонина, для маленькой и не менее любимой дряни Ким Сынмина — и всё в таком роде). Но даже получив на руки коробку, никто не спешит совать их внутрь — все дожидаются уборки и раздачи, чтобы достать подарки одновременно, как на Рождество. Чан садится в кресло со своей синей коробкой с пузырьками и рыбками последним. Ставит её на колени. Заговорщически переглядывается со всеми остальными. Раз, два, три. — Кому отсосать за эти кисти, признавайтесь? — Я хочу проглотить эти дайсы. — Минни, нас увезут на одной скорой, потому что я сожру свой родохрозит. Первое, что достаёт Чан — это коробочка с серёжками. Гвоздики с большими, бросающимися в глаза сердечками и жемчугом — и он, блять, уверен, что это драгоценное украшение. Отсосать за него он, конечно, не готов, как и проглотить его, но… Хёнджин просто сумасшедший, как и всегда. Мелочь в подарок он представляет себе, типа, вот так, и никто с этим ничего не может поделать. — Очень рад, что кто-то из вас не побоялся достать мне эту жуткую героиновую дрянь, притворяющуюся полезным зелёным чаем. — Кое-кто не читал общий чат и не в курсе, что дресс-код моей коробки — розовый, и поэтому купил мне чёрные спортивные перчатки, да? Чан не поднимает головы, пряча улыбку, и продолжает неторопливо вытаскивать свои подарки, чтобы продлить себе минуты почти детского восторга. Лаки и глиттер — скорее всего от Джисона. Несколько нашивок на джинсовку — Чан не уверен, вероятно, Минхо или Сынмин. Очередная кепка, на которую он честно Чанбину наныл. Пухлый чёрный планнер в твёрдой обложке на резинке — м-м… видимо какая-то комбинация из Чонина, Сынмина или Минхо. Чан открывает его больше ради интереса, чем поиска ответа, и застывает на первой же странице. Ох. «Чанни-хёну с огромной любовью и благодарностью!» «Лучшему капитану и другу от всего сердца!» «Для твоих супер-пупер важных капитанских и не только дел. Мы тебя очень любим!» «Бро навсегда<333» «Крису Бану, самому невероятному человеку, которого я когда-либо встречал!» «Спасибо за твой свет, Чан-хён! Без твоего я бы не нашёл свой» «Для Криса, который привёл меня домой. Я люблю тебя, дорогой» Разные почерки, разные надписи, подписи и рисунки — Чан узнаёт каждого. Блять, боже, нет, он не будет плакать прямо при всех. Не будет. На всякий случай он пролистывает дальше, прекрасно зная, что если найдёт что-нибудь ещё, то начнет позорно хлюпать носом, но оно того явно будет стоить. И на некоторых страницах Чан действительно замечает тоже разные надписи той же чёрной ручкой, только небольшие и на полях — «не забудь сделать перерыв!», «когда ты ел в последний раз?», «ты достаточно спал сегодня?», «тебе нужна помощь? напиши нам обязательно!», «отличная работа, Чанни!» и всё в таком духе. Чан глотает слёзы, стараясь как можно скорее и незаметнее переключиться на что-нибудь другое, чтобы не выдать себя, и внезапно нащупывает прикреплённый к задней обложке планнера браслет, который заметил не сразу. Чан открепляет его и рассматривает. Простенький, двойной, сплетённый из фиолетово-синих ниток, и судя по надписи из круглых бусин-букв, у кое-кого должна быть её первая часть… Он поднимает глаза на Феликса и понимает, что им подарили парные подарки. Тот тоже читает послания от всей команды в своём белом блокноте, усыпанном узором из мелкой ярко-голубой незабудки, и сияет как три солнца, растроганно прикрывая рот маленькой ладонью. Чан видел этот блокнот, его просили оставить там свою небольшую подпись и несколько посланий на других страницах, но он не думал, что у него будет что-то похожее. И Феликс тоже обнаруживает с обратной стороны браслет и заинтересованно отклеивает его. Цвета его нитей — жёлтый и оранжевый. Надпись, составленная из бусин, тоже есть — и там сто процентов «he was sunshine». Феликс перехватывает взгляд Чана — они оба потрясены, смущены и счастливы. Когда происходит маленький обмен эмоциями, Ли наклоняется к нему поближе и спрашивает: — I was midnight rain? Чан слегка растерянно бросает взгляд на свой браслет, показывая только его завязки, а потом кивает Феликсу. Улыбается ещё шире. Чувствует несколько умирающих клеток мозга от ответного заливистого смеха облегчения — как будто ему хотелось, чтобы парный браслет оказался именно у Чана. А знать Феликсу о том, что у него на браслете на самом деле написано «I was gay», совсем необязательно. Боже, теперь нет никаких сомнений в том, что Сынмин с Чонином как минимум приложили к этому руки, а скорее всего — предложили всем подписать планнер и в подарок положили самодельную бомбу замедленного действия. Чан обычно старается носить всё, что ему дарят из украшений, но что делать с этим браслетом, он совершенно без понятия, честно говоря. Однако эта проблема сразу отходит на второй план, как только Чан слышит визг Хёнджина. — Карточка! Карточка со мной! Даже в протекторе с наклеечками, боже мой. Я бы купил сам себя, я клянусь, я такой здесь хорошенький, — он поднимает сияющий взгляд прямо на Криса. — Чанни-хён. Это же ты меня фотографировал, да? Чан смущённо кивает. О, они, кажется, все добрались до второй части его подарков примерно одновременно. — У нас у всех такие есть? — Чонин крутит головой, чтобы убедиться в этом, а потом вдруг говорит: — Я хочу биасить Хёнджина, можно поменяться? Хёнджин с готовностью протягивает ему свою карточку, забирая чужую, и Сынмин следует их примеру: — Меняю на Чанбина, видимо? — Тогда я заберу Минхо! — Джисонни, хочешь поменяться? — Нет, подождите, я всё-таки хочу Феликса. В какой-то момент Чан немного теряется во всех перемещениях карточек, не успевая следить за чужими руками, а поэтому просто сидит, бездумно улыбаясь и подпирая щёку кулаком. Пусть развлекаются как хотят, лишь бы не совали вилки в розетки и не игрались со спичками. — Чанни, а у тебя есть карточка? …И включается он обратно только тогда, когда после этого вопроса все поворачиваются к нему. Чан прочищает горло и смеётся. — Ну я… я не стал делать самого себя, это было бы по-дурацки, нет? — Поздравляю, теперь тебе по-дурацки нужно сделать семь штук себя, — сухо отвечает Минхо, как будто и вправду обиделся на то, что ему не досталась карточка с Чаном. — Я бы тоже носил твою, — застенчиво признаётся Феликс, при этом уже засунув под чехол Минхо, когда-то снятого Крисом. Но всё равно… ох. — А ты бы кого себе взял? — с откровенным любопытством спрашивает у Чана Джисон, хлопая глазами. — О, эм… вы буквально спрашиваете меня о том, кого из детей я люблю больше? Чан зачем-то обводит всех глазами, будто действительно собирается выбирать (нет), ненадолго задерживается на Чанбине с розовой повязкой с бантиком в волосах и большими пластмассовыми очками в стиле Хеллоу Китти (абсолютно нормальная картина на самом деле), а затем на мгновение пересекается взглядами с Феликсом. Чья карточка спрятана у него в ящике стола. Не то чтобы он любит его больше, просто… — Я сделаю себе всех вас, понятно? Это угроза. Я не могу так выбирать. Я фанатею по каждому, — категорично заявляет Чан и проводит по кругу указательным пальцем, желая как-нибудь выкрутиться и при этом ничем не выдать себя. Хотя, конечно, вряд ли здесь кто-то подозревает о его маленьком секретике. — Фу, какой ты скучный, Чан-хён, — Сынмин кривит губы, снова заглядывая в свою коробку. Чан даже не видит смысла закатывать глаза или отвечать, да и в ту же секунду его начинает волновать совсем не язвительный комментарий. У него ведь тоже ещё что-то лежит в коробке — Чан отвлёкся и забыл, хотя до этого подумал, что остался подарок от Феликса. Так что последней ему попадается маленькая жестяная коробочка. Сверху она «подписана» вырезанными буквами и обклеена всякой всячиной — видимо, по ассоциациям с Чаном — а внутри… О. О боже. — О, это… тоже парные штуки? Групповые? Джинни, покажи, кто у тебя… Боже, это мышонок? У меня медвежонок, какая прелесть! — Это бельчонок! Крошечный бельчонок! Боже, вы только посмотрите! — Это такой точный реальный размер Нинни, с ума сойти. У самого Чана… хм? Маленькая фигурка похожа на волчонка, но… — Чан-хён, это хаски, — с видом эксперта комментирует Хёнджин, причём ему хватило мимолётного взгляда с другого конца дивана, чтобы определить это. — О-о, а ты разбираешься? Хёнджин бросает на Минхо, крутящего в руках чёрного котёнка, жутко оскорблённый, почти убийственный взгляд. Затем молча встаёт с коленей Чанбина и под наблюдением семи любопытных пар глаз скрывается за дверьми мастерской, чтобы через несколько минут появиться с… Домиком на дереве. Большим игрушечным домиком на дереве. Чан слышит смущённое хихиканье со всех сторон и тоже не сдерживается, прикрывая рот ладонью. Такой вот бойхуд в их третий десяток — но никто, кажется, жаловаться не собирается. Даже наоборот: как только домик оказывается на столе, с горки уже скатывается маленький фенек, а бельчонок занимает качели с другой стороны. — Феликс, у тебя самого есть? — спрашивает Хёнджин, для которого авторство подарка более чем очевидно. Хотя скорее всего это поняли все, просто он озвучил первым. — Могу принести белого котёнка, если нет. Оскорблённый до глубины души Феликс выглядит менее убийственно, но всё равно угрожающе. Ну, насколько так может выглядеть белый котёнок. — Я самодостаточный, финансово независимый и уважающий себя двадцатитрехлетний мужчина, — гордо чеканит он каждое слово, пока копошится в своей сумке, а затем достаёт оттуда маленькую фигурку и показывает её Хёнджину. — Конечно же у меня есть с собой котёнок-сильвашка в кармане. Никто больше не стесняется? Не-а. У всех есть по фигурке? Да. Других препятствий никто больше не нашёл, поэтому… они просто играют. Почти как в детстве, только без длинных осознанных сценариев, но всё ещё с беготнёй по столу и домику, приглашениями в гости, высокими пищащими голосами, утопичной идеальной жизнью и маленьким вредным щенком, который очень хочет разрушить её хоть у кого-нибудь. Чан в один момент оставляет своего хаски сидеть с ним на самом верхнем этаже (ну то есть в полной опасности, скорее всего произойдёт похищение, убийство или всё вместе), потому что внезапно отвлекается на Джисона, который ставит своего бельчонка к котёнку Минхо. — Хочешь дружить со мной, котёнок-хён? — спрашивает Хан тоном смущённого детсадовца, который подошёл познакомиться с новым другом. Чан видит, как взволнованно сглатывает Минхо и отвечает в тон: — Очень хочу. Их фигурки пытаются то ли пожать друг другу лапы, то ли обняться, а потом убегают на самую верхушку дерева — Чан даже не успевает растаять, как слышит возглас Джина: — О боже, смотрите, там котёнок Феликса и хаски Чана целуются! — Тихо, не кричи, у них свиданка! Чан и Феликс, который, видимо, тоже оставил своего котёнка без присмотра буквально на три секунды, растерянно переглядываются и действительно находят своих зверят под самой нижней лестницей, тесно прижавших свои мордочки друг к другу. Ну… ладно, спасибо, что не похитили, не убили, не четвертовали и не заставили участвовать в сатанинском жертвоприношении, наверное..? (Чан сейчас сгорит от стыда и желания надрать Сынмину уши, даже если к этому причастен Чонин. Ким старше, пусть отвечает за них обоих). И он не знает, становится ему лучше или хуже, когда он снова переводит взгляд на Феликса. Кончики его ушей и щёк тоже слегка красные, но он кажется таким… очарованным. Чану что-то щекочет живот изнутри. Как будто его сердце только что рассыпалось на тысячу кусочков, и каждый из них превратился в бабочку. — Эм… полагаю, они теперь живут своей жизнью, да? — Феликс посмеивается, и его сверкающие глаза встречаются с абсолютно не замечающими ничего другого вокруг чановыми. — Хочешь оставить их вместе? …он боится, что если задержит взгляд на Ли дольше десяти секунд, то уже просто не сможет оторваться и выпадет из реальности. Раз. Два. Три. Чан не думает о том, как именно стоит ответить. Что можно отшутиться и продолжить. Он просто мотает головой и говорит одно слово, совершенно не уверенный в том, что оно об игрушках: — Да. Но и не уверенный в чём-либо другом. Четыре. Пять. Феликс так красиво улыбается ему, выглядывая из-под шляпы. Чан почему-то только сейчас замечает, что его губы уже тронуты красным, как… Как зацелованные. Шесть. Семь. Он пропустил момент, когда Феликс успел использовать его подаренный тинт. Крис следит за его шевелящимся ртом, но практически не слышит, что он говорит. (Хотел бы он… отплатить ему за поцелуй в щёку и сделать его губы такого же цвета? И чтобы никто ни о чём даже не догадывался, думая, что Феликс просто накрасил их?) Восемь. Девять. — Ты выйдешь за меня замуж, хаски-хён? — А? — Они все нас торопят! — пытается оправдаться Феликс, слишком смущённый, чтобы повторить своё предложение. — Но ты можешь не соглашаться, если не уверен. Чан сначала теряется так сильно, что не может ничего из себя выдавить, но… Это же просто игра, верно? Ненастоящие они, ненастоящее тайное свидание, ненастоящий поцелуй, ненастоящее предложение, ненастоящая свадьба, так? Но если да, то почему Чан взволнован так сильно, будто ему предлагают что-то реальное? Десять. — Я… да, я выйду? — он смеётся, потому что нельзя выглядеть слишком странно. Но Чан знает, что он попал. Он всё равно поглядывает на Феликса, когда они устраивают целую мелодраму из трёх свадеб игрушечных зверушек, которые при этом всём ещё и друзья женихов, шаферы и цветочные мальчики — с позицией одного Сынмина никто не спорит, поэтому у них есть настоящие парные фотографии на фоне их женящихся фигурок. Чан сворачивает себе уши в трубочку, чтобы не слышать ничьих похабных шуток, просто отслеживая по реакции Феликса, чтобы никто не переходил черту и не доводил его до состояния совсем уж громко воющей сирены. На самом деле ему… ему идёт красный. Ему идёт быть покрасневшим — щеками, ушами, губами. Особенно когда он расслаблен или даже слегка пьян, но таким Феликс был только для Чана в прошлую пятницу. И это… отзывается каким-то приятным удовлетворённым мурчанием внутри. — Мы можем сделать вид, что всё, что будет дальше — это развлечения на наших свадьбах? — Если в список развлечений входит кинковый секс, то я категорически против. — Пф. Ханжа. — Извращенец. — Заметь, не я первый сказал про секс. Я ещё недостаточно под градусом для этого. — Отныне ни капли алкоголя для Хван Хёнджина. Давайте все представим, что ему двенадцать. — Тогда он не сможет выйти замуж, Сынмо. — Какая трагедия для меня, боже, как мне жаль. Кое-кто не сможет говорить «мой муж» через каждые два, а не три слова, как это происходит сейчас, эх, а ведь так хотелось… Чан смотрит на Феликса, грызущего яблоко в карамели, видимо, вместо поп-корна. Когда на всю комнату раздаётся такой хруст, будто он разом сломал себе пять зубов, все поворачиваются к нему и на его невозмутимое «пводовжайте» коротко смеются — и реально продолжают. Вместо Чана убрать несколько осколков карамели с его рта решается Джисон — и Крис не может оторвать взгляд от чужого пальца вблизи, кажется, ещё больше покрасневших губ. От маленькой благодарной улыбки. От веснушчатой щеки, набитой яблоком. От спадающих на лицо подкрученных волос, которые заправляет за ухо уже Чан и получает такую же кроткую улыбку, только… Трепетнее, что ли? — Феликс, у нас два правила на голосовании, которые тебя не совсем касаются, но на всякий случай говорю. Во-первых, не отдавать голос за своего бойфренда, а во-вторых, не голосовать за себя. Окей? Крис бросает на него взгляды украдкой во время голосования. Феликс даже не думает — сразу набивает Хёнджину сообщение и отправляет. Сам Чан вписывает Ликса, и ему ни капельки не стыдно за свой совершенно непредвзятый объективный выбор. Он не любит его больше всех остальных, просто… Просто Феликс самое прекрасное существо на свете — и никто не посмеет с ним поспорить. Даже Чанбин. — В этот раз дела обстоят следующим образом: один, один, два и четыре. Хотите угадать? — Четыре — это Чан, да? — Там точно должен быть Феликс. — Один балл для… Джина? И ещё один для Чанбина? — У Феликса два, наверное? Про королевскую чету, оказывается, верно. Про Феликса тоже. И да, четыре — это Чан. Они все сошли с ума. Когда Чанбин, как прошлогодний победитель, торжественно надевает на него пластмассовую корону, они с Феликсом снова пересекаются взглядами — и Крис читает на его лице полное одобрение. Чан стоит во весь рост перед столиком, Чанбин чуть ли не держит его за руки, чтобы не закрывался ими, и Феликс молча, открыто пробегается по нему глазами. Его дыхание как будто замирает на несколько секунд от… от восхищения? И это ощущается ценнее и волнительнее, чем сама победа. Чан не жалеет, что пришёл в таком виде — это стоит того ради взглядов Феликса. Что в ванной, что сейчас. — У вас всех сегодня есть, что надеть на голову? Фу, даже неинтересно с вами… Но можно я всё-таки принесу что-нибудь, а? — Не-а. — Приноси, Джинни, всё хорошо. — Да окей-окей, приноси, Джинни, только скажи своему мужу, чтобы перестал на меня так смотреть. Когда Хёнджин, сияя, снова уносится в мастерскую и притаскивает с собой немного реквизита, они фотографируются ещё несколько раз, и Феликс потом примеряет то шляпу, то венок из искусственных роз, то шляпу с венком вместе, спрашивая Чана, как лучше. Как будто он может ответить что-то помимо заверяющего «тебе всё идет» и забрать свои слова обратно, даже когда Феликс дует губы и жалуется, что Чан ему совсем не помогает. Он смеётся. Вместо того, чтобы сказать, что он такой красивый, всегда и везде, боже, настолько красивый, что Крис периодически забывает дышать и до сих пор не может нормально включиться обратно в происходящее вокруг. — Кто-то помнит, где я оставил свою гитару? — Я помню, где твою гитару оставил я. — Что у тебя за обострение сегодня? Только бы поболтать и поднасрать кому-нибудь. Чонин-а, держи своего щенка на поводке, пожалуйста. — Я думал, что мы завершили арку приколов об этом, когда кто-то из вас подарил его Чонину. — Тебе подарили что и кто? Вы с ума сошли, им же по двенадцать! — О боже, хён, заткнись. Сейчас я схожу за гитарой. — Давай-ка я лучше сам. Я больше не хочу, чтобы ты лапал мою детку, понятно? Когда Джисон всё же возвращает себе гитару, Чан в хоре разношёрстных голосов слышит в первую очередь Феликса. Наверное, все слышат, потому что он самый заметный, но… вряд ли кто-то ещё чувствует мурашки по всему телу. Хотя это даже не то же самое, что и слышать его шёпот в наушниках или хриплый после сна голос. Возможно, Чан просто редко воспринимает его пение вне творческой работы. Возможно, Чан просто подсознательно понимает, что если утратит связь с рациональностью, то уплывёт в сторону сексуального самопознания, и это будет ужасно. Ужасно странно, стыдно и неуместно. Он смотрит на прикрытые глаза Феликса, как будто это может помочь ему отвлечься от его голоса и непрактичных мыслей. Но нет, конечно: Чан просто перескакивает на осознание, что это он рисовал эти стрелки, держа Ликса за лицо. Чувствовал его мягкую кожу под пальцами, на ощупь на щеках похожую на персик, задевал веснушки, едва дышал и стоял так близко. Чан искренне благодарен себе, что смог собраться тогда и не сойти с ума — иначе он бы нарисовал самые отвратительные стрелки в своей жизни и, вероятно, больше никогда бы не заговорил с Феликсом. И тем более не осмелился рассматривать его так много, как сейчас. — Всем считать свои бокалы и рассчитывать, через сколько вы рискуете накидаться, а то я выгоню вас из игры. — По-моему ты слишком серьёзно относишься к настолкам. — Ну так конечно, это редкое место, где он может потешить свое самолюбие. — Я бы сказал интеллектуально унизить и хоть как-то валидировать свои навыки. — Это то же самое. — Хён, ради бога, ты тоже заткнись и просто забирай карты. Они пьют перед сеансом настолок практически каждый раз, когда собираются все вместе — так веселее, если действительно не переходить черту. Точнее, играют все, но пьют не все, потому что хоть кто-то должен оставаться полностью трезвым, они убеждались в этом уже достаточно раз, чтобы в последующие быть предусмотрительнее. Обычно это Чан и Чанбин — в этот раз получилось так же, но они абсолютно не в обиде. Они не против, они легко могут повеселиться и без выпивки, ЗОЖ и ясность ума их радуют больше и всё такое, плюс они получают от этого некоторые приятные бонусы вроде ощущения нужности и компромата. Последний им не для корыстных целей, конечно, скорее чтобы посмеяться потом, но даже если он используется только так, то всё равно приятно иметь достаточно власти над остальными всего в одной запароленной папке на телефоне — Сынмин с Чонином на самом деле правы в этом, хотя Чану кажется, что иногда они придают этому слишком большое значение. С другой стороны, может ли он в полной мере понять их мотивы, будучи самым старшим в команде? Так что… да, обычно наблюдать за тем, как всех остальных понемногу размазывает, будучи трезвым, как стёклышко — это забавно. А в случае Феликса, покрывшегося знакомым румянцем, ещё и очаровательно. Они висят друг на друге с Джисоном, который наотрез отказался выпить ещё, потому что опьянение как будто снова накатило на него, только уже в виде сонливости. Они хихикают, бесстыдно пытаясь заглянуть в чужие карты, и на этот раз Чан спокоен: никаких фальшивых нот и тревожащей неуместности. Никто не смотрит на него просяще, все ленивые, расслабленные и абсолютно неспособные играть серьёзно. Даже Сынмин уже не возмущается снова залезшему Чанбину на колени Джину, с которым они в открытую действуют заодно, иногда флиртуя шёпотом и смазанно целуясь (ладно, может быть он всего разок кричит им уединиться в другой комнате, когда Хёнджин целует своего парня в шею, пока тот гладит его бедро — спасибо Минни, Чан о таком вслух не говорит, а остальным уже всё равно). У Минхо и Джисона к этому моменту, кажется, всё тоже довольно неплохо: Хан приваливает голову к чужому плечу, несмело, но с осознанием, что у него есть это право, кладёт руку поперек талии и поднимает глаза кверху — с такого положения взгляд Минхо, конечно, не поймаешь, но Джисону это и не нужно. Ему хватает кусочка знакомых шеи и линии челюсти, чтобы почувствовать себя спокойнее. Но Минхо решается ещё и закинуть ему на плечи руку, немножко даже доставая до Феликса, который так и не отлип от Джисона, практически ложась на него. Он тянет ладошку к бокалу Минхо, чтобы попробовать его вино, и внезапно сталкивается взглядом с Чаном. Он абсолютно не планирует выглядит осуждающе, хотя пошутил бы, что кое-кто обещал больше никогда не пить, но Феликс как будто воспринимает это именно как упрёк: округлив глаза, он стыдливо возвращает чужой бокал обратно и прочищает горло. Чан может только улыбнуться ему, пытаясь сказать «всё в порядке», но по ощущениям вместо этого его улыбка такая типа… «Я взорвусь, как только ты обратишь на меня внимание, безумно красивый пьяный ангел со съехавшей набок шляпой и слегка задравшейся юбкой». Чан убежал бы на исповедь прямо сейчас и прямо вот так, лишь бы его избавили о навязчивых мыслей о Феликсе и особенно кусочке обнажённого медового бедра. Чан сглатывает. О боже. Он хочет убежать хоть куда-нибудь, когда Феликс, как будто заметивший, как Крис пялится на его юбку, поднимается, поправляет её и, слегка шатаясь, садится рядом, на подлокотник кресла. Садится? О, нет, слишком скромно. Он разваливается на нём, наклоняясь к Чану. Они уже оба вылетели из раунда, так что могут позволить себе расслабиться. — Я смотрю, тебя обделили вниманием? — О, ну… — Крис мог бы оправдать своё глупое хихиканье алкоголем, но внутри него нет ни капельки спирта. — Я не жалуюсь. Феликс смущённо смотрит перед собой и вдруг говорит: — Извини, я снова выпил и боюсь к тебе подойти. — Серьёзно? — Я уже даже не знаю, что могу выдать при тебе такого же ужасного, но вдруг. Чан честно не понимает по лицу Феликса, шутит он или нет. Просто видит потемневшие глаза и красный, красный, красный — щёки, уши, губы. Они и не думают терять свой цвет, твою мать. — О, брось, значит, у тебя больше нет ничего такого в запасе, — на всякий случай успокаивает он Феликса и по следующему ответу с заминкой делает вывод, что Ли всё же действительно переживает за страдающую фильтрацию своей речи сейчас. — Ну… даже не знаю. Ладно, неважно. Как у тебя дела? Чан прислушивается к себе и на этот момент отвечает честно: — Лучше. Феликс в ответ выглядит не то чтобы подозрительным, просто… на всякий случай хочет перестраховаться? «Лучше» — это приемлемо, но это не значит, что Ли хочет остановиться на этой отметке. Он меняет позу, видимо, чтобы прижать к себе голову Чана и погладить, но спустя полминуты попыток признаёт своё поражение. — Блин, подожди… как это сделать… Я не понимаю. — Что ты хочешь? Обнять меня? — Чан смеётся, до этого просто позволявший делать с собой что угодно, а затем тоже пытается подобрать какой-нибудь вариант, бездумно, просто на словах: — Ты можешь, эм… Что? Что он может придумать? Нихрена он не думает, когда рядом пьяный, красный, ласковый, потрясающе одетый и приятно пахнущий Феликс. — На колени? Можно сесть на колени? — он нетерпеливо подпрыгивает на месте, как будто только этого и ждал. Можно я останусь в вашей команде? Можно я буду заботиться о тебе? Можно я буду обнимать тебя, ластится к тебе, спать и работать с тобой, висеть, прыгать, помогать, делать комплименты, готовить завтраки, проходить за тебя игры, благодарить, хвалить, ходить гулять, дарить подарки, смущать, очаровывать, целовать в щёку, делать ненастоящее предложение и залезать к тебе на колени, а ты, нахрен, никогда не будешь против, как самый слабый солдат Бога? О да, Ли Феликс, ты даже не представляешь, сколько власти есть в твоих маленьких ладошках. Больше, чем у папки с пьяными фотографиями команды на телефонах Чана и Чанбина и даже в информации из светлых голов крошек-демонят. — Окей, залезай, детка. Чан клянётся, что слышит тихое радостное «япи» со стороны Феликса, когда он торопливо стаскивает с себя шляпу, чтобы не мешалась. А не мешаться она должна ему для того, чтобы положить Чану голову на грудь, свернуться калачиком и поджать ноги. Быстро, просто, без сомнений и ерзаний. И ведь Феликс действительно помещается. Его приходится слегка придерживать, чтобы случайно не соскользнул, но в любом случае… Он такой маленький, господи, Крис сейчас завоет. Ему кажется, что он совсем скоро разучится дышать. Только через несколько минут он осмеливается вытянуть вперёд ноги и ещё немного съехать с кресла, думая, что Ликсу так будет удобнее. Ещё немного времени требуется для того, чтобы Чан начал делать нормальные вдохи и выдохи, а также поглаживать Феликса посмелее. Он не знает, кто и сколько вокруг на них пялится, но ловит слегка озадаченный взгляд Чанбина напротив. Чан, ну… разве что может едва заметно пожать плечами и забить. Он не собирается никому ничего объяснять, Феликс предложил ему, Чан не был против — и всё тут. Он чувствует размеренное дыхание Ли и никаких движений с его стороны, поэтому закономерно делает вывод, что он задремал — но либо это оказывается неправдой, либо он дремал до тех пор, пока из стопки настолок не вытащили «Твистер». Чан же готов захныкать, потому что пьяный «Твистер» — это настоящее изобретение дьявола, а не милашки Чонина. — Можно я буду крутить? Я просто в юбке… Или можно хотя бы переодеться? — А я в коротеньком халате, но мне уже так пофиг, Ликси. Надеюсь, что у тебя там смешные трусы, которые всех нас порадуют. — Надеюсь, что у тебя есть хоть какие-нибудь, и ты порадуешь нас их наличием. — Ну нихуя себе. Минхо-я, я думаю, что это ты так плохо на него влияешь. Мы все должны признать, что ты ужасно воспитываешь младших. — Зато они самые смешные мальчики на свете и всегда правы. А средний палец можешь засунуть в свою тощую задницу. Тебе всё равно понравится, я знаю, боже, просто замолчи. Феликс, ещё немного с вызовом похлопав глазами Хёнджину, уверенно нахлобучивает свою шляпу обратно и тянет за собой Чана в одну команду — приходится делиться, потому что поле не вместит в себя больше четырех человек. У него хрустит всё тело, ему холодно, потому что с него слез тёплый Феликс, он довольно уставший и сонливый, но да, конечно, милый, пойдём поиграем в игру, в которую я абсолютно не готов играть, зная, в какие позы придётся выворачиваться мне и вам. Знает-знает — и всё равно левая нога на синий, правая рука на красный, свернись-ка в бублик в свои двадцать шесть, Чанни. Спасибо, что Минхо, который может свернуться хоть в три бублика и простоять так час, не с ними сейчас на поле, иначе это всё было бы абсолютно бесполезно. Хотя… волнует ли Чана победа на самом деле? Честно говоря, перестала, когда Феликс стал ставить свои конечности поближе к нему, отчасти невольно, а отчасти как будто специально выбирая такие кружки, чтобы в какой-то момент почти нависнуть над Крисом лицом к лицу. Они сталкиваются глазами. Феликсовы притягательно искрятся, чановы — он готов поспорить, что в ужасе. Это не длится так долго, как ему кажется. Но Крис успевает в полной мере ощутить близость его тела, причём не мило сопящего на его собственном, а наклонившегося, частично накрывающего его собой. Феликс смотрит на него открыто, изучающе, более уверенно, чем Чан, который не хотел попасться на постоянном странном разглядывании. А теперь у них вроде как есть оправдание, почему они так пялятся друг на друга, просто… Это первый раз за вечер, когда Чан хочет отвести глаза и отойти подальше, но попросту не может, потому что играет. Как будто его поймали и теперь наказывают тем, чем он нагло занимался сам. Как часто Феликс ловил его взгляды и понимал, что Чан смотрел практически всё время, когда это было возможно? Действительно ли он понял, что Крис подсматривал за ним через зеркало? Что он очень хотел прикоснуться к обнажённой спине, обвести пальцами мышцы и веснушки, узнать, где ещё они есть у Феликса на теле, и снова почувствовать, как его горячая кожа ощущается под ладонями? Что ему безумно нравится, когда Феликс смущает его, и он хотел бы попросить больше? Слов, касаний, взглядов, действий — потому что Чану вообще-то нравятся его бабочки, его живо реагирующее на любую мелочь сердце, его отключающийся мозг, это хотя бы что-то, что происходит внутри него. Но его пугает представление о том, что могут видеть другие, потому что контролировать последовательность и логику своих реакций и стараться выглядеть нормальным снаружи — это… это новая внезапная проблема. Насколько Крис очевиден — не для самого себя, а для других? Что ты видишь перед собой, Феликс? Его взгляд ещё искрится весельем, но в глубине Чан замечает пристальную внимательность, будто он что-то ищет на его лице. Ответ. Ответ. Твой вопрос? О чём ты просишь, Феликс? Нет, нет, стоп, я знаю. Не говори. Но что ты видишь сейчас перед собой? Ты видишь мои горящие щёки, уши и след от твоего поцелуя? Мою воющую в голове сирену? Видишь их так же чётко, как я твои такие же опасно красные, зацелованные губы? Не размыкай их. Даже на чуть-чуть. Я знаю, что ты хочешь сказать. Я вижу твою… Чан не выдерживает и жертвует их победой, отрывая руку от пола, чтобы натянуть Феликсу шляпу на лицо. Они падают вдвоём, резко выдыхая, путая конечности и задевая бедного Чонина рядом (хотя он победил, так что бедного ли) — Ли бьёт Криса шляпой, вперемешку со смехом визжа, что он всё испортил, а Чан почти не защищается, чувствуя себя так, будто он спасся от утопления. Этот поступок — глупый, его запутанность — глупо, его страхи — глупо, его кризис родителя — глупо, но что ему с ними сделать? Чан не знает, и его грудь сдавливает изнутри от такой же глупой беспомощности. Он извинительно улыбается Феликсу, неловко улыбается остальным, кое-как объясняя свой поступок мимолётной шалостью, и кривовато улыбается сонному Джисону, который хлопает ладонью по месту на диване рядом с собой, приглашая сесть — «все в порядке, я абсолютно нормальный член общества, я просто веселюсь, улыбаюсь и совсем не веду себя странно, так что мне можно доверить оплату аренды, налоги и пистолет». Феликс остаётся рядом с другой группой играющих. Вряд ли он серьёзно обиделся, ну в самом деле... — Чанни. Это было жестоко. — Простите? — Чан издаёт смешок, залезая на пустой диван с ногами и стаканом воды в руке. — Надеюсь, вы не будете припоминать мне это до конца жизни. Джисон как будто только и ждал, когда к нему придёт тёплая человеческая подушка. Он укладывает Чана так, как ему удобно, и, просунувшись между разведёнными ногами, ложится ему на грудь — уф, такая работа у Криса сегодня, видимо. Большие плечи для опоры их команды, большая грудь для голов его дремлющих детей. — Они забудут об этом через пять минут, — бормочет Джисон, зевая. — А вот Ликс не знаю. Спи и бойся. — Я найду способ убедить его не душить меня подушкой во сне, — Чан снова коротко смеётся, а не получив ничего в ответ, гладит Хана по волосам и спрашивает: — Как дела? — Я не в разводе, ура, — он пытается звучать радостно, но накатывающая сонливость берёт своё, превращая его речь в ровное бурчание с небольшими интонационными акцентами. Это похоже на то, как если бы он разговаривал в очень хорошем сне. — Мы не стали долго болтать, просто остановились на основных штуках пока. Как видишь, понемногу всё возвращается обратно, так что… у меня нет никакого плохого предчувствия. Мы будем в порядке, обещаю. Чан безумно рад это слышать. А с тем, что он, вероятно, уже не оторвёт слова Джисона от своего сердца так просто, разберется как-нибудь потом. — Оставили до завтра? — Ага. Он пока ещё об этом не знает, но сначала мы должны трахнуть друг друга в качестве прелюдии к завтрашнему дню и более основательных извинений. — Джисон. — Я не буду извиняться за свою честность, только не перед тобой, — как же Джисону уже всё равно, просто фантастика. — Лучше скажи, что не злишься на меня. — Мне не за что, Сонни, — мягко говорит Чан, не задумываясь. Хан в ответ вдруг сжимает его ладонь и на эти несколько предложений выныривает из сна: — Я никогда не хотел с тобой ссориться, враждовать или обвинять в чём-либо. Не хотел, не хочу и не буду. Я должен был ответить тебе, а не… устраивать то, что я устроил. Чан довольно бездумно наматывает волнистые пряди на пальцы, но просит с максимальной искренностью: — Детка, не накручивайся так сильно. Я знаю, что ты никогда не хочешь сделать мне больно. У нас всех бывают такие моменты несдержанности, я понимаю, и… главное, что теперь у тебя всё хорошо. — И у нас? — И у нас. Он не лжёт. Он ничего больше не требует от родного, трогательно совестливого Джисона, с него более чем достаточно, просто… просто Чану уже нужно наконец-то заняться своим бардаком в голове и груди. И чужие слова, сказанные в порыве злости и явно не появившиеся из воздуха, стали довольно болезненным напоминанием об этом. — Оке-ей, — облегчённо тянет Джисон, вздыхая, и вдруг делает свой голос почти капризным писком: — Поверю, если покормишь меня. — Господи, Сон, — Чан под его невнятные мурчащие звуки несдержанно зарывается руками в отросшие волосы, делая из них полный беспорядок, потому что Сонни слишком маленький и хорошенький, а затем пытается кое-как выбраться из-под него, чтобы дойти до столика с закусками. — Окей, что ты хочешь? Когда в комнате наконец выключают свет, она погружается в приятный полумрак, рассеиваемый только точечно. Теперь это та часть вечеринки, где все расходятся по группам и уделяют друг другу внимание выборочно, а потом большая часть либо разъезжается по домам, либо продолжает в баре. Сложно предугадать, как будет в тот или иной раз, потому что вроде как в один момент все уставшие и сонные, но стоит только дать немного встряски, как дети уже совсем не против развеяться где-нибудь вне дома. Чан кормит с рук Джисона, который так и не засыпает, и вместе они смотрят, как Минхо, Джин и Феликс пытаются перетанцевать друг друга в «Just Dance», будучи под градусом, поэтому поначалу это очень увлекательно. Однако со временем становится понятно, что эти трое, очевидно, в любых условиях делают всё идеально. И это даже при своих, чисто на весёлом соревновательном энтузиазме, а так вообще… Травмы, похмелье, ссоры, таблетки — господи, как они все только не выступали, когда Чан не мог за кем-то уследить или был вынужден отпустить кого-то на сцену в сомнительном состоянии, но при этом его никто никогда не разочаровывал уровнем исполнения. Поразительные мальчишки, которые с каждым годом не перестают удивлять и прыгать выше головы. В любом случае, Джисон с Чаном все ещё могут немного пускать слюни на Минхо и Ликса — ну, разве что Крис не вздыхает и не приговаривает, какой Феликс красивый, хотя как обычно думает об этом в качестве своего нового хобби. Хёнджину как будто даже полезно разделить внимание с другими, потому что до этого он просто не отлипал от Чанбина, который сейчас шуршит чем-то на кухне с малышами. Чан всё равно обменивается с ним улыбками, когда тот периодически выглядывает в гостиную, чтобы проверить, как у кого дела, и, конечно, поддержать своего парня кричалкой. — Я хочу поспать. — Всё, наигрался? Нужен сончас? Маленький интроверт, засыпающий на любой поверхности, всё же побеждает в Джисоне. Это происходит каждый второй раз, если они задерживаются у кого-нибудь дома, так что… никто не посчитает странным, если он отлучится ненадолго отдохнуть. — Хочешь бесстыдно завалиться в спальню и подремать со мной полчасика? — Джисон бросает на Чана скорее тёплый, чем лукавый взгляд из-под ресниц и улыбается, когда он отвечает ему таким же. Или они? Вместе? Да, почему бы и нет — звучит хорошо. Чан мог бы просто полежать рядом, уткнувшись в телефон или в потолок. Посмотрит по настроению. — Я не очень хочу спать, но… пойдём, — он вздыхает, бросая взгляд на танцующую троицу. — Возьму тогда тебе беруши, а то их не успокоишь. Чан мог бы порычать на всех ради спокойствия Джисона, но как будто это сейчас совсем ни к чему. Докопавшись до Хёнджина с берушами, шепнув взволнованному такой просьбой Феликсу, что всё в полном порядке, и предупредив стайку пьющих крысок на кухне, Крис скрывается с Ханом за дверьми спальни со спокойной совестью и в надежде на то, что без них не случится никакой ядерной катастрофы. Так удивительно и естественно одновременно, что за все шесть лет существования команды он не перестаёт верить в лучшее.