💫Кольцо Хроноса💫

1. Слизь, сахар и временные парадоксы Киоск Глэрга напоминал гигантскую каплю ртути, застрявшую в трещине реальности. Его стены пульсировали перламутровыми переливами, то растягиваясь до размеров ангара, то сжимаясь в куб метр на метр. Посетители проваливались внутрь через мембрану, которая щекотала кожу статическим электричеством. Над входом мигала неоновая вывеска: «СЛАДКАЯ СМЕРТЬ! ВКУСНО, ПОКА НЕ УМРЁШЬ! (Гарантия: 100% несъедобно или ваши деньги назад!)» Глэрг, существо неопределённой биологической классификации, копошился за прилавком. Его тело напоминало медузу, застрявшую в форме гуманоида — полупрозрачное, с плавающими внутри органами, похожими на мармеладных червей. Когда он двигался, от него отваливались кусочки желе, которые тут же заползали обратно, словно стыдясь своей оторванности. — Печенька-радость! Печенька-горе! — булькал он, шлёпая щупальцем по меню. Буквы тут же перестраивались, предлагая новые кошмары: Кексы с моторным маслом (аромат горелого WD-40); Пончики из антиматерии («Съешь два — станешь ничем!»); Пирожные «Чёрная дыра» с предупреждением: «Не жевать! Затягивает в сингулярность!». Но сегодняшний шедевр был особенным. В одном из закоулков Чёрного рынка, где время текло вспять, Глэрг выменял у старухи с лицом смятой газеты загадочный порошок. — Соль времени, — прошипела она, протягивая свёрток. Её пальцы оставляли на упаковке отпечатки из прошлых жизней. — Щепотка — вкус воспоминаний. Горсть — билет в завтра. Теперь Глэрг тряс над чашей с тестом пакетик, из которого сыпались искры. Хроно-дрожжи светились как огоньки святого Эльма, шипя при контакте с мукой из измельчённых астероидов. — Печенька-удача! — его голос звучал как пузыри в болоте. Тесто вздыбилось, превратившись в миниатюрный торнадо. Внутри вихря мелькали лица: старик, целующий женщину в платье 22-ого века; ребёнок, роняющий игрушечный космолёт; сам Глэрг, покупающий пакет молока в параллельной реальности. Потом всё схлопнулось, оставив идеально гладкую массу цвета космической пыли. — Идеально! — Глэрг тыкал щупальцем в тесто, оставляя вмятины, которые тут же исчезали. — Пахнет... ничем! Как и должно! Он не знал, что «ничто» — самый опасный аромат во вселенной. 2. Критик с ядовитым языком Мария «ЯдоБлогерша» Кринж пришла сюда не есть. Она пришла убивать. Её блог «Гастрономический ад» топил рестораны хлестче цианида. Суши-бар, где подавали рыбу, пойманную в канализационном портале; Кафе с «кофе» из переработанных батареек; Плантацию грибов, росших в скафандрах мёртвых космонавтов. Но киоск Глэрга был особенным. Здесь нарушались все законы — физики, логики и здравого смысла. — Мне ваш самый «смертельный» кекс, — сказала она, включая голокамеру. Объектив зафиксировал, как стена киоска пытается слизать с неё куртку. Глэрг вздрогнул, выронив щупальце в чан с кислотой. Его тело затряслось от восторга: — Печенька-восторг! Печенька-судьба! — он протянул ей кусок чего-то, напоминающего обугленный бетон. Мария взяла кекс. Он был тёплым, как труп в первый час после смерти. Надкусив, она ожидала взрыва вкусового ада, но... Первая секунда: Горечь старой аптечки. Вторая: Сладость прокисшего компота. Третья: Вкус бабушкиного подвала, где в 12-ть лет она нашла дневник отца с записью «Я тебя не хотел». — Это... возмутительно! — Мария закашлялась, делая вид, что задыхается. Её подписчики обожали театральность. — Вы смешиваете отходы с тоской? У вас есть лицензия на психологическое насилие?! Глэрг замигал внутренними органами, пытаясь понять комплимент: — Секретный ингредиент — любовь! — он имел в виду ржавый гвоздь, найденный на свалке времён. Мария уже открывала рот для очередной ядовитой тирады, когда её словно ударило током. Сначала в виски — как будто в мозг вогнали раскалённый гвоздь. Потом по всему телу пронеслись миллионы игл, вышивающие на нервах узор из чужих воспоминаний. Видение №1: Она стоит на берегу фиолетового моря. Песок скрипит, как кости мертвецов. Волны пахнут ментолом и кровью. Рядом мужчина в плаще из тумана говорит: — Ты умираешь, Мария. Его лицо размыто, но голос... Голос она узнаёт. Это её собственный тембр, искажённый эхом. Видение №2: Больничная палата. Стены цвета увядшей розы. Механизмы, похожие на спрутов, присосались к её телу. Тот же голос: — Ты умираешь. Дата на стене: 12.23.2145 — через пять лет. Мария очнулась на липком полу. Глэрг тыкал в неё щупальцем, оставляя слизкие следы: — Печенька-обморок? Печенька-экстаз? Она вскочила, швырнув в него голокамерой. Аппарат провалился в его тело, как в болото. — Что вы, чёрт возьми, в них положили?! — её голос сорвался на визг. Глэрг съёжился, став размером с футбольный мяч. Его щупальца нервно перебирали пустой пакет из-под хроно-дрожжей. На этикетке, написанной шрифтом Брайля для слепых богов, значилось: «Побочный эффект: 1 кекс = 5 лет жизни. Предупреждение: Не принимать с молоком, надеждами или совестью.» Где-то в глубине киоска зазвенел колокольчик. Первый покупатель сегодняшнего кошмара уже стоял на пороге... 3. Пять лет за пять минут Мария схватилась за липкий прилавок, пытаясь удержать равновесие. Пол под ногами дышал, как живой организм, а воздух пах жжёной плазмой и детскими страхами. Она сглотнула ком горечи, застрявший в горле — тот самый привкус, что остался после кекса. — Это... галлюцинация? — прошептала она, глядя на свои дрожащие руки. На запястье светились цифры — 5:00:00 — обратный отсчёт, вписанный прямо в кожу. Глэрг пульсировал за стойкой, его желеобразное тело переливалось всеми оттенками тревоги. — Печенька-восторг! Печенька-шок! — он протянул ей стакан жидкости цвета моторного масла. — Пей! Это поможет! Мария отшатнулась. Внутри стакана что-то шевелилось. И тут случился второй удар током. На этот раз видение пришло ярче. Она стояла на берегу фиолетового моря, но теперь детали проступили чётче. Песок под ногами состоял из микроскопических часовых шестерёнок. В небе плыли облака в форме черепов, источавших запах лаванды и разложения. Мужчина в плаще из тумана держал в руке её голокамеру. На экране — она сама, лежащая в больнице. — Ты умрёшь, Мария, — его голос был похож на скрежет стираемой плёнки. — Через пять лет, три месяца и четырнадцать дней. Она попыталась закричать, но фиолетовая вода хлынула ей в рот. Третье измерение. Больничная палата. Стены покрыты штампами «Кибертек». Мониторы показывали её жизненные показатели: Сердцебиение: 0. Мозговая активность: всплески бессмысленных чисел. Время до распада личности: 00:00:00. — Ты умираешь, — сказал тот же голос. Теперь он исходил от врача с лицом-голограммой. — Но ты уже знала это, да? Мария очнулась, вцепившись в горло Глэрга. Его тело колыхалось, как желатиновый десерт. — Что вы в них положили?! — её крик разорвал воздух, заставив дрогнуть даже светофор над переходом. — Секретный ингредиент! — Глэрг вынырнул из её хватки, оставив в руках Марии кусок слизи с золотистыми искрами. — Печенька-магия! Он тыкал щупальцем в пустой пакет. На этикетке, написанной шрифтом, который существовал лишь в четырёхмерном пространстве, значилось: «Хроно-дрожжи. Свойства: 1 кекс = 5 лет жизни (субъективное восприятие). Побочные эффекты включают экзистенциальные кризисы, спонтанные путешествия в личное будущее и необратимую тягу к самоуничтожению. Не смешивать с молоком, алкоголем или остатками самоуважения.» Мария уронила пакет. Цифры на её запястье сменились: 4:23:17. — Вы... вы украли у меня пять лет жизни! Глэрг съёжился, становясь размером с грейпфрут. — Печенька-ошибка? 4. Рынок временных бродяг Слухи расползались быстрее, чем слизь Глэрга. К утру очередь в его киоск змеилась через весь переход, оплетая алтари свадеб и лавки с крадеными воспоминаниями. Рептилоид-полиглот — существо с чешуёй цвета ржавчины размахивало кексом и орало на всех языках Галактики одновременно: — Я съел это и заговорил на китайском! И японском! И языке мёртвых цивилизаций Сириуса! Его хвост яростно стучал по полу, выбивая ритм: «Смерть-смерть-восторг!». На шее висел плакат: «Глэрг — бог вкуса!». Невеста-призрак — женщина в порванном платье, с лицом, исчерченным голограммами слёз, прижимала кекс к груди: — Я развелась... В уме... Трижды! — её смех превращался в истерический вой. — Он бил меня в каждой реальности! А теперь... теперь я свободна! Её пальцы проваливались сквозь кекс, как сквозь призрачную плоть. Трёхглазый мальчонка с кристаллами времени тыкал в Глэрга обломком трубы: — Дай ещё! Я хочу увидеть, как умрут мои родители! Его третий глаз плакал чёрной смолой. Глэрг, раздувшийся до размеров грузовика от всеобщей любви, раздавал кексы щупальцами: — Печенька-мечта! Пять кредитов за пять лет волшебства! Мария ворвалась как торнадо, сбив с ног торговца ностальгией. Тот упал, рассыпав банки с надписями «Первая любовь» и «Последнее прости». — Прекрати это, чудовище! — она вскочила на прилавок, залитый липкой субстанцией. — Ты не даёшь им опыт — ты крадёшь их время! Глэрг моргнул (если это можно назвать морганием) всеми своими 17-ю глазами: — Но они счастливы! — он указал на старика, который танцевал танго с голограммой давно умершей жены. — Они не понимают, что эти «годы» вычитаются из их жизни! — Мария схватила руку старика. Под кожей светились цифры: 00:07:32. — Видишь? Через семь минут он умрёт! Старик улыбнулся, обнажив дёсны с золотыми имплантами: — Зато я снова молод! Спасибо, печенька-бог! Глэрг дрожал, как желе на виброплатформе. Его щупальца обвисли: — Печенька-грусть? Печенька-апокалипсис? Внезапно женщина-призрак закричала. Её тело начало распадаться на пиксели: — Он вернулся... Он найдёт меня... Её голограмма-муж материализовался позади, подняв кулак. В последний миг женщина рассыпалась, как битая голограмма. Толпа замерла. На запястьях у всех горели цифры. — Вы все умрёте сегодня! — завопила Мария. — Эти кексы — яд! Рептилоид прыгнул на неё с рыком. Мария едва увернулась, но её голокамера разбилась о стену, выпустив рой голограмм-ос. — Убейте её! — орал трёхглазый ребёнок. — Она хочет украсть наше счастье! Глэрг съёжился до размера мыши, прячась под столом. Его щупальце потянулось к аварийной кнопке — подарку Капитана К’Тарра, который он никогда не понимал, как использовать. Торговец кристаллами швырнул в Марию камень времени. Он пролетел сквозь неё, состарив стену на век за секунду. Женщина с лицом, как смятый театральный билет, пыталась укусить её за ногу. Даже ребёнок плевал в неё кислотой из третьего глаза. Мария отступала к выходу, натыкаясь на тела тех, кто уже начал распадаться. Их конечности превращались в цифровую пыль, оставляя на полу узоры из последних воспоминаний. — Остановите это! — её голос сорвался. — Вы же... Раздался грохот. Потолок киоска обрушился, и в проёме возник силуэт Капитана К’Тарра с дымящимся плазменным топором. — Шоу окончено, — прорычал он. — Следующий, кто тронет девчонку, станет моим новым поясом. Толпа рассеялась, как дым. Глэрг выполз из-под обломков, дрожа всем телом: — Печенька-смерть? Мария схватила его за шишковидный отросток, служивший шеей: — Ты вернёшь им всё. Каждую секунду. На её запястье горело: 00:00:49. 5. Смерть в кондитерской Мария стояла перед витриной с кексами, чьи глазурные поверхности переливались ядовитыми оттенками. Её рука дрожала, но не от страха — от ярости. Глэрг, съёжившийся за прилавком в комок нервной слизи, булькал что-то о «печеньке-раскаянии». — Вы действительно хотите... — начал он, но Мария перебила, хватая кекс с полки. Тот был холоднее космического вакуума. Надпись на этикетке гласила: «Кекс „Экзистенциальный ужас“. Гарантия прозрения!». — Наука требует жертв, — она оскалилась, глядя на обратный отсчёт на запястье: 2:14:37. — А я уже мёртвая женщина. Что мне терять? Откусив, она ожидала боли, взрыва, чего угодно. Но вкус был... обычным. Как дешёвый мармелад из детского сада на Марсе. Видение №3 Комната. Не больница, не берег. Просто серая коробка с вентиляционным отверстием в потолке. Мужчина в плаще из статических помех сидел за столом, на котором лежали её сломанная голокамера, пакет хроно-дрожжей с вырванной этикеткой, фотография отца, которого она никогда не видела. — Ты умираешь, Мария, — он повернулся. Лица не было — только проекция её собственных черт, искажённых как в кривом зеркале. — Через три года, семь дней и... — Заткнись! — она швырнула в него стулом. Тот прошёл сквозь голограмму, разбив стену. За стеной открылся космос. Не чёрный, а цвета ржавчины. Звёзды кричали на языке, который жёг мозг. Мария упала на колени, выплюнув кусок кекса. Он превратился в живой комок червей, которые тут же сгорели в лучах неоновой вывески. — Первый кекс — пять лет. Второй — три, — она тыкала пальцем в воздух, где светились цифры её оставшейся жизни: 1:99:99. — Ты не продаёшь счастье. Ты торгуешь смертными приговорами! Глэрг дрожал, как желе в землетрясении. Его щупальца вытягивались к ней, словно ища защиты: — Я... хотел печеньку-радость. Как в рекламе... — Какая реклама?! — Мария пнула стенд с кексами. Те рассыпались, превращаясь в песок времени. — Ты слепой слизняк! Ты даже не понимаешь, что творит твоя „магия“! Она схватила его за шишковидный отросток и потащила к выходу. Толпа, ещё минуту назад требовавшая кексов, разбегалась при виде её горящих глаз. — Собирай своих „клиентов“. — Она швырнула Глэрга в лужу хроно-дрожжевой пыли. — Ищи всех, кто ел эту дрянь. Иначе я превращу тебя в начинку для своих будущих обзоров. 6: Рецепт спасения Киоск Карлоса пах войной. Не метафорически — старый солдат-повар использовал настоящий порох как приправу. На стене висел плакат: «Суп „Забытьё“ — для тех, кто хочет пережить войну дважды!». — Нужен суп, который вернёт украденное время, — Мария вломилась внутрь, сметая банки с надписью «Страх дезертира» и «Адреналин снайпера». Карлос, человек с лицом как топографическая карта минного поля, не отрывался от котла: — Легко сказать. А из чего варить? Время не поймаешь в сито. — Из этого! — она швырнула на стол мешок с остатками хроно-дрожжей. Порошок высыпался, образуя спираль — символ бесконечности — на засаленном дереве. Глэрг, прилипший к потолку от страха, булькнул: — Печенька-раскаяние? — Заткнись и помоги, — Мария схватила нож-мачете с полки. — Режем ингредиенты: ненависть, отчаяние и... — Надежду, — неожиданно сказал Карлос. Он открыл холодильник, откуда вырвался свет. Внутри лежали кристаллы, похожие на слёзы. — Собрал на поле боя. Называют „Последние иллюзии“. Они работали в бешеном ритме. Мария рубила дрожжи, которые шипели и превращались в змей. Карлос бросал в котёл кристаллы, те взрывались мелодиями забытых песен. Глэрг плакал кислотными слезами, случайно создавая нужный pH-баланс. Суп закипел чёрным водоворотом. На поверхности возникали и лопались лица: мать, теряющая ребёнка; солдат, целующий голограмму; сам Глэрг, впервые пробующий сахар. — Кто первый? — Мария протянула ложку старику. Он выпил. Толпа замерла. — ГДЕ МОИ ПЯТЬ ЛЕТ?! — его крик поднял ворон из ржавых труб. Лицо покрылось трещинами, сквозь которые виднелся череп. — Я... Я ЖЕ БЫЛ МОЛОДЫМ! Мария сглотнула. Правда жгла горло хуже самого супа: — Они внутри. Теперь это просто... воспоминания. Старик застыл. Потом рассмеялся — звук был похож на скрип ветхой двери: — Я танцевал с ней... Я СНОВА ТАНЦЕВАЛ... Он вышел, шатаясь, оставляя за собой капли жидкого времени. Толпа ринулась к котлу, сметая всё на пути. Правда (которую Мария унесла в могилу). Суп не возвращал время. Он дробил его на осколки, засовывая глубоко в подсознание. Люди забывали о смерти, но их клетки продолжали отсчёт. Кексы Глэрга стали наркотиком — попробовав раз, они возвращались снова. — Ты создала вечный двигатель безумия, — прошипел Карлос, наблюдая, как женщина-призрак пьёт суп и тут же покупает новый кекс. Мария смотрела на свой обратный отсчёт: 00:00:01. Где-то в глубине души она знала — третьего кекса не будет. Эпилог: Печенька-надежда Алтарь свадеб дышал тишиной. Голограммы роз, обычно цветущие ядовитым неоном, потускнели до бледно-розового — цвета заживающих ран. Мария сидела на груде ящиков с надписью «Хрупко! Содержит разбитые обещания», пригубливая вино из фляги Капитана К’Тарра. Напиток пах гарью и апельсиновой цедрой — точь-в-точь как плазменные гранаты её отца. — Вы знали, что смерть пахнет лавандой? — спросила она, ловя взгляд капитана. Тот чистил ножом грязь из-под ногтей, где застыли осколки хроно-дрожжей. — В третьем видении... там, где я лежала в больнице... Воздух был пропитан этим ароматом. Как будто кто-то пытался замаскировать разложение. Капитан хмыкнул, бросая взгляд на дронов Кибертека. Те копошились у киоска Глэрга, собирая крошки заражённого теста щупальцами-пылесосами. — Лаванда — цвет траура на Терминусе-7, — пробурчал он. — Там верят, что её запах отпугивает хроно-стервятников. Мария проследила за его взглядом. Один из дронов поднял обугленный кекс, сканируя его голубым лучом. На корпусе машины красовалась новая надпись: «Опыт Вечности: 10 лет за 10 минут! Скоро!». — Они превратят его „радость“ в оружие, — она сжала флягу так, что металл запищал. — Думаете, успеем остановить? — Мы? — К’Тарр усмехнулся, доставая из кармана смятый патрон. Вместо пороха внутри перекатывались зёрна времени — подарок Бабушки Люси. — Я — солдат. Ты — блогер-призрак. А он... — он кивнул на Глэрга, копошащегося у своей новой вывески. Глэрг напоминал растаявшую свечу. Его вывеска «ПЕЧЕНЬКА-ИЗВИНЕНИЕ. БЕСПЛАТНО» мигала грустным жёлтым цветом. Внутри киоска, теперь похожего на надгробие, лежали идеальные кексы — круглые, румяные, смертельно скучные. — Попробуйте... э-э... печеньку-раскаяние? — он протянул тарелку девушке с лицом, исцарапанным хроно-червями. Та фыркнула, швырнув кекс в стену. Лакомство разбилось, обнажив начинку из обычного джема. — Где взрыв вкуса?! Где мои пять лет боли?! — заорала она, царапая стены когтями. — Ты обманул нас, слизняк! Глэрг съёжился, собирая осколки. Его щупальца дрожали, роняя капли прозрачной слизи — может, слёзы, может, пот. Мария щёлкнула голопроектором, выводя в воздух заголовок: «Как я пережила смерть (трижды) и не сошла с ума (спойлер: почти)». Текст пульсировал ядовито-зелёным — цветом её отчаяния. — Нужно больше драмы, — пробормотала она, вставляя скриншот своего хроно-счётчика с отметкой 00:00:01. — И меньше правды. Её пальцы зависли над клавишей «Опубликовать». Где-то в подсознании звучал голос мужчины из видений: «Ты умираешь, но смерть — это твой единственный хит». — Чёрт, — она вырубила проектор. На столе осталась лежать фотография отца — единственный не цифровой артефакт в её жизни. За спиной заскрипела дверь. Карлос вошёл, неся тарелку дымящегося супа. Запах сводил с ума — смесь корицы, пороха и чего-то неназванного. — „Раскаяние“ по-домашнему, — он поставил тарелку рядом с фотографией. — С луком из слёз и морковью из ностальгии. — Они всё равно вернутся к нему, — Мария ткнула ложкой в суп. На поверхности возникло её отражение — на десять лет старше. — Даже зная правду. — Люди любят боль, — Карлос достал из-за уха сигарету, скрученную из страниц военных отчётов. — Особенно чужую. Они молча смотрели, как дроны Кибертека увозят последние крошки дрожжей. Глэрг махал им щупальцем на прощание, словно провожая друзей. Когда стемнело (искусственная ночь Кольца окрасила небо в цвет моторного масла), Глэрг забрался на светофор. Его желеобразное тело обвило стойку, как амёба, тоскующая по симбиозу. — Печенька-надежда? — спросил он у пустоты, роняя вниз кекс. Тот упал к ногам Капитана К’Тарра, расколовшись на две идеальные половинки. Внутри не было начинки — лишь записка: «Прости». Капитан раздавил кекс сапогом. Взгляд его упёрся в счётчик светофора: «ДО ЗЕЛЁНОГО СВЕТА: 100500 ЛЕТ... (ИЛИ СКОЛЬКО ТАМ ОСТАЛОСЬ)» — Идиот, — пробурчал он, доставая из ножен плазменный нож. — Надежда — не вкус. Её не продашь. Где-то вдали Мария нажала «Опубликовать». Статья взорвала сеть. Люди требовали больше — больше боли, больше смерти, больше «честности». А Глэрг, слезая со светофора, нашёл у своего киоска первого за день «клиента». Трёхглазый ребёнок тыкал пальцем в бесплатный кекс, плача смолой: — Это... не щиплет. Где прежний вкус? — Внутри, — солгал Глэрг. — Просто представь. Ребёнок ушёл, разочарованный. Глэрг смотрел ему вслед, повторяя как мантру: — Печенька-надежда... Печенька-надежда... Пустота ответила ветром, принёсшим запах лаванды. Где-то в лабораториях Кибертека стартовал обратный отсчёт.