Why?.

Отец Чонгука вернулся, когда в маленьком доме уже пахло дымом и хвоей — Чонгук растопил камин. Они сидели в тишине, изредка перебрасываясь спокойными фразами о поездке, о продуктах. Из ванной вышел Тэхен, его волосы были влажными, а лицо — привычно отстранённым. Он замер на пороге, наблюдая за сценой: отец и сын, сидящие в спокойной тишине, не требующей слов. В его собственном доме разговоры с отцом были либо краткими отчётами, либо односторонними приказами. Такой простой, бытовой близости он был лишён. Его взгляд на мгновение задержался на них, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не ревность, а скорее странная, чужая тоска. Затем он отвёл глаза и, не говоря ни слова, прошёл к дивану, чтобы надеть обувь, снова надевая маску безразличия, скрывая то, что эта простая картина задела его за живое. Отец Чонгука, помешивая угли в камине, поднял взгляд на Тэхена, который молча надевал ботинки. — Завтра на рассвете собираюсь на озеро, — спокойно сказал он. — Клюёт там окунь, говорят. Поедешь со мной? В комнате на мгновение повисла тишина. Чонгук с удивлением посмотрел на отца. Тэхен замер, его пальцы застыли на шнурках. Он медленно поднял голову, его взгляд был откровенно ошеломлённым. Его никогда не приглашали. Ему приказывали, его терпели, от него требовали. — Я... — голос Тэхена, обычно такой уверенный, дрогнул. Он смотрел на управляющего, как будто видя его впервые. — Я не умею ловить рыбу, — наконец выдавил он, и это прозвучало не как отказ, а как признание собственной неполноценности. — Ничего страшного, — отец Чонгука мягко улыбнулся. — Научу. Свежий воздух и тишина... иногда это лучшее лекарство. Тэхен снова опустил взгляд на свои ботинки, но на этот раз его плечи были не так напряжены. —Хорошо, — тихо согласился он, и в этом одном слове слышалось нечто большее, чем просто ответ на приглашение. Вечер опускался на лес, окрашивая небо в густые сиреневые тона. Длинные тени от деревьев тянулись, словно пытаясь удержать последние лучи солнца. Воздух стал прохладным и свежим, пахнущим влажной землёй и хвоей. Тэхен молча шёл по тропинке, Хан шествовал рядом, его белая шерсть казалась призрачной в сгущающихся сумерках. Чонгук следовал чуть позади, чувствуя себя немного неуместно, но не в силах отказаться, когда Тэхен перед уходом коротко бросил: «Идём со мной». — Он не нападёт? — тихо спросил Чонгук, кивая на тигра. — Не сегодня, — так же тихо ответил Тэхен, не глядя на него. — Он сыт. И ему... нравится твой запах. Стал интереснее. Они шли несколько минут в тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев под ногами и тяжёлым дыханием Хана. — Твой отец... — Тэхен внезапно нарушил молчание, его голос прозвучал приглушённо. — Он всегда такой? — Такой? — переспросил Чонгук. — Спокойный, — Тэхен подобрал слово. — Говорит, не приказывая. Чонгук смотрел на его спину, на тёмный силуэт на фоне угасающего неба. —Да, — просто ответил он. — Он всегда такой. Тэхен ничего не сказал, но его молчание было красноречивее любых слов. Они продолжили путь, и в этом вечернем воздухе, наполненном невысказанными мыслями и хвойной свежестью, что-то между ними сдвинулось, стало чуть менее враждебным, чуть более понятным. Чонгук, подгоняемый тишиной и необычной откровенностью момента, осторожно спросил: — А твой отец? Он... какой он с тобой? Тэхен фыркнул, но в звуке не было привычной насмешки, скорее — горькая усталость. — Господин Ким? — он подчеркнул формальность, будто выстраивая стену. — Он говорит со мной, как с активом. Проверить отчётность, оценить перспективы, обсудить брак. Он не спрашивает, хочу ли я на рыбалку. Он приказывает явиться на встречу с очередным «перспективным» женихом. Он замолчал, смотря в темнеющий лес. — Он не смотрит на меня, Чонгук. Он смотрит на продолжение нашей фамилии, на наследника, на сделку. Я для него — красивая картинка в рамке, которую нужно выгодно продать с аукциона. В его голосе прозвучала такая голая, неприкрытая боль, что Чонгук на мгновение потерял дар речи. Он всегда видел лишь надменного, капризного омегу, но сейчас перед ним был просто одинокий человек, годами тосковавший по простому отцовскому участию. Чонгук остановился как вкопанный. Слова Тэхена, такие неожиданно уязвимые, отозвались в нём чем-то острым и знакомым — собственным чувством несоответствия, тоской по простому принятию. Не думая, не взвешивая последствия, он сделал два шага вперёд и просто обнял Тэхена. Омега застыл в полном шоке. Его тело на мгновение окаменело. Так близко, в объятиях альфы, без намёка на желание или игру — этого никогда не случалось. Даже Хан насторожился, но, почувствовав отсутствие угрозы, лишь настороженно наблюдал. Сначала Тэхен не реагировал. Затем, медленно, почти невероятно, его руки поднялись и легли на спину Чонгука. Нежно. Не чтобы оттолкнуть или притянуть, а просто... чтобы держаться. Они стояли так в сгущающихся сумерках, два силуэта на лесной тропе, и в этой тишине было больше понимания, чем во всех их предыдущих разговорах, вместе взятых. Чонгук медленно отстранился, его руки остались на плечах Тэхена. В полумраке его лицо казалось серьёзным и искренним. — Мне жаль, — тихо начал он. — Что всё так сложно. Но... — он сделал паузу, подбирая слова. — Мне нравится, когда ты вот такой. Не тот, кто командует и дразнит. А вот этот. Настоящий. Тэхен смотрел на него широко раскрытыми глазами, его обычная маска была полностью сброшена, оставив лишь уязвимое изумление. — Ты... — голос Тэхена дрогнул, и он снова опустил взгляд. — Будь таким всегда, — закончил Чонгук, и в его словах не было приказа, а лишь тихая, тёплая поддержка, которую, возможно, Тэхен ждал всю свою жизнь. Он отпустил его плечи и сделал шаг назад, давая пространство. Воздух между ними снова наполнился тишиной, но на этот раз она была не неловкой, а мирной, как и тёмный лес вокруг них. Они вернулись в дом, где отец Чонгука уже накрыл на стол. Простая, но вкусно пахнущая еда стояла в центре. — Садитесь, — улыбнулся он. — Устали с прогулки, надо подкрепиться. Тэхен, снова надевший маску лёгкой отстранённости, покачал головой. —Благодарю, но я не голоден. Он бросил быстрый взгляд на Чонгука, полный немого вопроса и ожидания. Чонгук, всё ещё находящийся под впечатлением от их разговора в лесу, тоже покачал головой. —Я тоже пока не хочу, отец. Мы... мы пойдём в комнату. Отец посмотрел на них с лёгким удивлением, но лишь кивнул. —Как знаете. Еда будет ждать, если проголодаетесь. Тэхен развернулся и направился в сторону комнаты Чонгука, его шаги были быстрыми и решительными. Чонгук последовал за ним, чувствуя, как тишина между ними снова сгущается, но на этот раз она была наполнена не конфронтацией, а тяжёлым, невысказанным пониманием чего-то нового, что только что родилось между ними в вечерних сумерках. Дверь в комнату Чонгука закрылась, отгородив их от мира. Тэхен прислонился к стене, его взгляд был задумчивым и отстранённым. Чонгук, чувствуя напряжение, нарушил тишину. — Я за всё это время так никого из твоих женихов и не увидел, — начал он осторожно. — Отец... господин Ким... он что, действительно жалился над тобой? Из-за того, что ты никого не выбрал? Тэхен горько усмехнулся, глядя в окно на тёмный лес. — Жалился? — он повторил это слово с такой горечью, что Чонгук почувствовал холодок по спине. — Нет, Чонгук. Он не жалился. Он... информирует. Он напоминает мне о моих обязанностях, о том, что время идёт, а я продолжаю «неоправданно затягивать процесс». — Он передразнил холодный, деловой тон отца. — Для него это не вопрос чувств. Это — стратегия. Слияние активов. Укрепление позиций. А я — капризный актив, который отказывается приносить ожидаемую прибыль. Он повернулся к Чонгуку, и в его глазах снова вспыхнул знакомый огонь, но на этот раз он горел не насмешкой, а яростью и бессилием. — Так что нет, он не жалился. Он просто дал мне понять, что моё личное «нет» его больше не устраивает. Чонгук медленно подошёл ближе. Он осторожно, почти с благоговением, поднял руку и прикоснулся ладонью к щеке Тэхена. Кожа под его пальцами была прохладной. Тэхен замер, его глаза широко распахнулись от неожиданности. Затем он медленно, почти незаметно, наклонил голову, прижимаясь щекой к его ладони. Это был нежный, безмолвный жест, полный доверия, которое он так редко кому-либо позволял. — Ты не заслуживаешь, чтобы с тобой так обращались, — тихо, но твёрдо сказал Чонгук. Его большой палец мягко провёл по его скуле. — Ты заслуживаешь большего. Тэхен закрыл глаза, его длинные ресницы отбросили тени на бледные щёки. Когда он снова заговорил, его голос был сдавленным шёпотом, полным уязвимости и страха. — Перестань, — прошептал он. — Перестань быть таким... Иначе я... я могу по-настоящему в тебя влюбиться. Эти слова повисли в воздухе между ними — тихие, опасные и необратимые, как признание, которое нельзя забрать обратно. Чонгук не убрал руку. Напротив, его прикосновение стало ещё увереннее. Он смотрел в глаза Тэхена, в эту бурю страха, надежды и тоски, которую он там видел. — А что, если это не так уж и плохо? — его голос прозвучал так же тихо, но в нём не было и тени сомнения. Тэхен замер, его дыхание застряло в горле. Он искал в глазах Чонгука насмешку, игру, но нашёл лишь ту самую честность, которая пугала его больше всего. — Ты не понимаешь, — голос Тэхена дрогнул, это была уже не просьба, а отчаянная попытка защититься. — Это... всё усложнит. Для нас обоих. — Всё и так уже сложно, — парировал Чонгук, его большой палец снова провёл по его коже, успокаивающе. — Может, стоит перестать бороться и просто... почувствовать? Он не настаивал. Он просто стоял, предлагая свою поддержку и эту новую, пугающую возможность — возможность позволить себе чувствовать и быть чувствуемым, без масок, без игр, без притворства. Тэхен медленно отстранился, и рука Чонгука опустилась. Он отвернулся, его взгляд снова стал отстранённым, будто он снова возводил стены, кирпич за кирпичом. — Ты не тот, кто мне нужен, — проговорил он, и его голос снова приобрёл привычные холодные, отточенные нотки. Он говорил не своими словами, а словами отца. — По статусу, по положению... Ты не та партия, которую одобрил бы мой отец. Ты — слуга. А я — наследник. Между нами пропасть, Чонгук. И некоторые вещи невозможно преодолеть, как бы сильно этого ни хотелось. Он произнёс это с такой ледяной убеждённостью, словно заучил эту речь наизусть. Но в его глазах, прежде чем он окончательно опустил веки, мелькнула тень такой мучительной боли, что было ясно — эти слова резали его самого гораздо сильнее, чем они могли ранить Чонгука. Чонгук не позволил ему спрятаться. Он снова сделал шаг вперёд, заставляя Тэхена поднять на него взгляд. — А мне всё равно, что одобрит твой отец, — его голос прозвучал тихо, но с несокрушимой уверенностью. — И мне всё равно, кто ты по статусу. Я говорю о том, что чувствую. А я... — он сделал паузу, глотая воздух, но его взгляд не дрогнул, — ...я уже влюблён в тебя. В того настоящего, что прячется за всеми этими масками. И что бы ты теперь ни делал, ты не сможешь этого изменить. Признание повисло в воздухе, густое и необратимое. Тэхен замер, его защита треснула, обнажив шок и растерянность. Он смотрел на Чонгука, словно видя его впервые — не слугу, не альфу, а человека, который осмелился полюбить его вопреки всем правилам, всем запретам. Его губы дрогнули, но он не смог ничего сказать. Вместо слов его рука медленно поднялась и легла на грудь Чонгука, прямо над бешено колотящимся сердцем. Это был не жест отторжения, а молчаливое, потрясённое принятие. Принятие того, что игра окончена, и началось нечто настоящее, пугающее и неизбежное. Тэхен выдохнул, и этот звук был похож на падение последней стены. — Ты... сумасшедший, — прошептал он, но в его голосе не было осуждения, лишь потрясённое смятение. — Это самоубийство. Для нас обоих. — Тогда умрём вместе, — без тени сомнения ответил Чонгук. Он взял Тэхена за запястье — не грубо, а твёрдо, и потянул к себе, стирая последние сантиметры между ними. Их губы встретились в поцелуе, который был совсем не похож на все предыдущие. В нём не было борьбы, не было игры на грани. Была лишь тихая, всепоглощающая уверенность и обещание. — Я боялся, — признался Чонгук, отрываясь на секунду, чтобы коснуться его лба своим. Его дыхание было тёплым на его коже. — Боялся своих чувств, боялся тебя, боялся этого. Но сейчас... сейчас я не боюсь ничего. Он посмотрел ему прямо в глаза, и его взгляд горел такой искренней преданностью, что у Тэхена перехватило дыхание. — И я буду каждый день, каждую минуту напоминать тебе, что люблю тебя. Пока ты не поверишь. Пока это не станет для тебя такой же правдой, как и для меня. Тэхен молчал несколько долгих секунд, его взгляд метался по лицу Чонгука, словно ища ловушку или намёк на ложь. Но находил лишь упрямую, бесхитростную правду. — Ты идиот, — наконец выдохнул он, и его голос дрогнул, срываясь на полусмех-полувсхлип. — Безнадёжный, глупый идиот. Но он не отстранился. Наоборот, его руки поднялись и вцепились в спину Чонгука, прижимаясь к нему так сильно, будто пытаясь впитать в себя его уверенность, его тепло, его безумную, безрассудную любовь. — Если он узнает... — прошептал Тэхен прямо ему в шею, и его голос был полон старого, знакомого страха. — Пусть узнает, — Чонгук крепче обнял его, его руки легли на его спину, защищая, укрывая. — Я не отпущу тебя. Никогда. И впервые за долгие годы Тэхен, всегда такой дерзкий и уверенный, позволил кому-то другому нести этот груз — груз ответственности, груз страха, груз надежды. Он просто стоял, зарывшись лицом в его плечо, и дрожал, сломленный и освобождённый одновременно.

***

Первые лучи утра робко пробивались в комнату. Чонгук проснулся первым. Его рука всё ещё лежала на талии Тэхена — тёплый, живой контакт, который уже не казался таким запретным, как раньше, хотя лёгкий трепет сомнения ещё оставался. Он почувствовал, как тело под его рукой шевельнулось. Тэхен медленно открыл глаза, и его взгляд, ещё мутный ото сна, встретился с его взглядом. В них не было ни удивления, ни раздражения, лишь глубокая, спокойная осознанность. — Отец скоро придёт, — тихо прошептал Чонгук, не убирая руки. — Мы же... должны идти на рыбалку. Если ты ещё помнишь. Тэхен не ответил сразу. Он потянулся, как кот, выгибая спину, и его талия на мгновение сильнее прижалась к ладони Чонгука. — Помню, — наконец проронил он, его голос был хриплым от сна. — Но, может, скажем, что проспали? — Он приоткрыл один глаз, и в его глубине вспыхнула знакомая озорная искорка, но на этот раз без тени насмешки, а с лёгкой, почти беззаботной игривостью. В этой простой фразе было столько непривычного для него спокойствия и принятия, что Чонгук почувствовал, как последние остатки его сомнений тают, как утренний туман за окном. Тэхен перевернулся на живот и придвинулся ближе к Чонгуку, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он лениво поцеловал его в уголок губы, а затем устроился поудобнее, положив голову на его подушку. — Помассируй мне плечи, — попросил он, его голос был приглушённым и немного сонным. — Всё затекло. Чонгук недоверчиво фыркнул, но его руки уже поднялись, чтобы лечь на напряжённые мышцы Тэхена. —На этот раз я не поведусь. Знаю твои уловки. Тэхен тихо рассмеялся, его плечи вздрогнули под его ладонями. —На этот раз я говорю правду. Мне правда нужен массаж. — А что тогда было нужно в прошлый раз? — спросил Чонгук, начиная разминать узлы на его плечах. — В прошлый раз, — Тэхен повернул голову и подмигнул ему через плечо, — я рассчитывал, что мы переспим. Но нам помешал твой отец. Его слова были произнесены с такой лёгкой, непринуждённой откровенностью, что Чонгук на мгновение застыл, а затем рассмеялся — тихо, с лёгким смущением. Он продолжил массаж, но теперь в его прикосновениях появилась новая, тёплая нежность. Они оба знали, что игра изменилась. Границы стёрлись, и на их месте возникло что-то новое — хрупкое, но настоящее. Чонгук, не прекращая массажа, переместился выше, устроившись верхом на его бёдрах, чтобы лучше проработать спину. Его вес был уверенным, но не тяжёлым. Тэхен слабо застонал от удовольствия, но затем его голос приобрёл знакомый, томный оттенок: —Предупреждаю, одним массажем на этот раз снова не закончится. Чонгук фыркнул, его пальцы сильнее вжались в напряжённые мышцы у основания лопаток. —Ты всегда не о том думаешь. Может, просто насладишься тем, что есть? Но даже говоря это, он чувствовал, как его собственное тело начинает откликаться на близость и на этот провокационный шёпот. Он знал, что Тэхен прав — между ними редко что-то заканчивалось так, как планировалось. И, возможно, в глубине души он и сам на это надеялся. Чонгук, чувствуя под пальцами узлы напряжения, нашёл особенно тугую точку у него на пояснице и аккуратно, но уверенно надавил на неё. Тэхен резко вдохнул, и из его груди вырвался низкий, непроизвольный стон облегчения и наслаждения. — Ты... — Чонгук наклонился, его губы почти касались уха омеги, и прошептал с притворным упрёком, — ...слишком сладко стонешь. Нас могут услышать. Тэхен, вместо того чтобы замолчать, приоткрыл глаза и посмотрел на него через плечо с вызывающей ухмылкой. Затем он снова застонал — на этот раз намеренно, громче, протяжнее и гораздо более интимно, хотя давление пальцев Чонгука почти ослабло. — А что такого? — прошептал он притворно-невинно, заставляя альфу сглотнуть. — Пусть услышат. Может, догадается, что его сын в надёжных руках. Это была чистая провокация, игра с огнём, и они оба это знали. Но вместо того чтобы остановить его, Чонгук лишь глубже вдохнул, чувствуя, как его собственное сердцебиение учащается, а по телу разливается знакомое, пьянящее тепло. Чонгук продолжал разминать напряжённые мышцы, его движения стали медленнее, более вдумчивыми. — Вчера... — начал он, подбирая слова. — То, что мы говорили... Ты всё ещё думаешь, что это безумие? Тэхен замер под его руками, его дыхание на мгновение застыло. Затем он расслабился, и его голос, когда он заговорил, прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в подушку: — Это есть безумие. Самое настоящее. Опасно, безрассудно и совершенно невозможно. — Он сделал паузу, и когда он продолжил, в его тоне появилась странная, новая нота — не страха, а принятия. — Но... не всё безумие обязательно должно быть плохим. Иногда именно безумные вещи... оказываются единственными, которые имеют смысл. Он перевернулся на бок, чтобы посмотреть на Чонгука, и в его глазах не было ни насмешки, ни сомнений. Лишь тихая, ясная решимость. — Так что да. Это безумие. Но, кажется, я готов сойти с ума вместе с тобой.

***

Они спустились вниз, застав отца Чонгука уже сидящим за столом с двумя кружками кофе. — А, вот и вы, — он улыбнулся, пододвигая одну из кружек к Тэхену. — Как раз собирался будить. Рыба ждать не будет. В этот момент из гостиной, с дивана, поднялась массивная белая голова. Хан, проснувшийся от их шагов, лениво потянулся, оголив внушительные клыки в зевке. Отец Чонгука с лёгкой дрожью в голосе кивнул в сторону тигра: —Признаться, ваш... питомец сегодня утром меня изрядно напугал. Проснулся от того, что он пристально смотрит на меня с дивана. Жутковатое зрелище, знаете ли. Тэхен небрежно поманил пальцем, и Хан, фыркнув, спрыгнул с дивана и лениво подошёл, чтобы потеться о его ногу. — Он просто охраняет, — равнодушно проронил Тэхен, потягивая кофе. — Привычка. Ничего личного. Но Чонгук заметил, как его пальцы на мгновение сжали кружку чуть сильнее. Даже в этой, казалось бы, беззаботной сцене, тень власти и опасности, которую представлял Тэхен, всегда была рядом, напоминая о пропасти, разделявшей их миры. Они доели завтрак под лёгкий, но ощутимый груз невысказанного. Отец Чонгука собрал снасти, его движения были привычными и размеренными. Тэхен наблюдал за этим с странным, отстранённым любопытством, словно видел ритуал из другого мира. Когда они вышли на порог, отец обернулся к Тэхену. —Вы готовы, молодой господин? Тэхен кивнул, его взгляд на мгновение встретился с взглядом Чонгука. В нём не было ни насмешки, ни высокомерия — лишь тихое, общее понимание того шага, который они собирались сделать вместе. Хан последовал за ними как тень, его присутствие было молчаливым напоминанием о том, кто они есть на самом деле, даже пытаясь притвориться обычными людьми на утренней рыбалке. Этот день обещал быть не просто отдыхом, а новой главой в их запутанной истории, где роли господина и слуги, альфы и омеги, начали переплетаться самым неожиданным образом. Лодка резко качнулась, заставив отца Чонгука схватиться за борт. Но его взгляд был прикован не к хищнику, а к Тэхену. — Хан, хватит! — его голос прозвучал не со страхом за себя, а с острой тревогой. — Успокойся, ты перевернёшь нас! Господин Тэхен может пострадать! В этот момент лодку снова качнуло, и Чонгук инстинктивно прижался к Тэхену, ища опоры. Тэхен, вместо того чтобы оттолкнуть его, наоборот, обхватил его за плечи, стабилизируя их обоих. — Всё в порядке, — Тэхен сказал это скорее отцу, чем Чонгуку, его голос был удивительно спокоен. Он резко щёлкнул пальцами. — Хан. Место. Тигр, услышав тон, который не терпел возражений, немедленно лёг, уткнув морду в лапы, но продолжал смотреть на воду с обиженным ворчанием. Отец выдохнул с облегчением, его плечи опустились. Он смотрел на Тэхена, который всё ещё держал его сына, и в его глазах читалась не тревога, а что-то более сложное — понимание, что этот капризный, опасный омега в какой-то момент стал для кого-то защитой, а не угрозой. Отец Чонгука наконец почувствовал долгожданную поклёвку. Ловким движением он подсек и начал вываживать, его лицо озарилось редкой, чистой улыбкой. На крючке бился крупный, серебристый окунь. — Вот он! Смотри! — радостно воскликнул он, поворачиваясь к сыну и Тэхену. Но в этот самый момент белая молния метнулась в лодке. Хан, до этого лежавший с видом оскорблённого достоинства, одним стремительным движением выхватил рыбу прямо из рук отца и, отпрыгнув на корму, с громким чавканьем начал её пожирать. Наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь хрустом костей и довольным урчанием тигра. Отец Чонгука смотрел на пустой крючок с застывшим выражением полного недоумения и обиды. Тэхен прикрыл глаза рукой, но его плечи заметно дёргались от беззвучного смеха. — Ну что ж, — наконец проговорил отец, смиряясь с судьбой. — Хотя бы кто-то остался доволен уловом. Чонгук, глядя на эту абсурдную сцену — на рассмеявшегося Тэхена, на огорчённого отца и на чавкающего Хана, — вдруг почувствовал, как внутри него что-то отпускает. Все барьеры, все страхи и условности на мгновение исчезли, оставив лишь эту нелепую, но по-своему совершенную картину. И он сам не смог сдержать тихого смешка. Тэхен, всё ещё смеясь, строго посмотрел на Хана. — Хан, хватит. Отдай, — скомандовал он, но тигр лишь прижал остатки рыбы лапами и заурчал ещё громче, бросая на него вызывающий взгляд. — Я сказал, оставь, — голос Тэхена стал твёрже, и в нём зазвучала сталь. Хан на секунду замер, его уши прижались, но он не отступил. В этот момент рядом с лодкой плеснула очередная рыба. Белая тень метнулась так быстро, что это было почти неразличимо для глаза. С громким всплеском Хан прыгнул в воду, оставив в лодке лишь брызги и изумлённые лица. — Хан! — крикнул Тэхен, вставая и раскачивая лодку ещё сильнее. — А ну назад, сейчас же! Но тигр, словно не слыша, плыл, его мощные лапы легко рассекали воду. Через несколько секунд он вернулся, высоко держа в зубах новую, ещё бьющуюся добычу. Он грациозно выпрыгнул в лодку, отряхиваясь, и ледяные брызги окатили всех без разбора. Устроившись на своём месте, он с торжествующим видом принялся за новую рыбу, мокрый хвост довольного хлопал по дну лодки. Тэхен тяжело вздохнул, вытирая воду с лица. —Простите, — сказал он, глядя на промокшего отца Чонгука. — Он... иногда забывает о манерах. Но в его глазах, несмотря на показное раздражение, читалась скрытая нежность к своему непослушному питомцу. Чонгук набросил плед на плечи Тэхена, всё ещё мокрые от брызг. Отец, уже с новой наживкой на крючке, спокойно сказал через плечо: — Всё в порядке, сынок. Пусть ест, раз уж так ему хочется. Чонгук кивнул, но его взгляд был прикован к Хану. Тигр, насытившись, тщательно вылизывал свою уже сухую шерсть, мурлыча так громко, что звук отдавался вибрацией в деревянном дне лодки. — Как он... к тебе попал? — тихо спросил Чонгук, глядя на зверя. — Он же не домашний питомец. И не из цирка, я думаю. Тэхен потянул плед плотнее, его взгляд смягчился, следуя за движениями Хана. — Нет, не из цирка, — он покачал головой. — Я нашёл его в нашем лесу, когда мне было лет десять. Он был крошечным, слепым комочком, почти мёртвым от голода. Мать, видимо, убили браконьеры. — Он замолчал на мгновение. — Я пронёс его в дом под курткой и выходил. С тех пор он не отходит ни на шаг. В его голосе не было ни хвастовства, ни сентиментальности. Были лишь простые факты, за которыми скрывалась глубокая, нерушимая связь, непонятная для посторонних. Чонгук смотрел на огромного зверя, который мог разорвать человека за секунду, но сейчас мурлыкал, как домашний кот, и понимал, что за маской холодного омеги скрывается история, которая многое объясняла. Тэхен, устроившись поудобнее под пледом, наблюдал, как Чонгук неуверенно держит удочку. — А ты вообще умеешь рыбачить? — спросил он, и в его голосе снова появились знакомые нотки лёгкой насмешки, но на этот раз беззлобной. — Или ты здесь просто для антуража? Чонгук покраснел и поправил хватку. —Ну... в теории я знаю, как это делается. Отец показывал. Но на практике... — он с сомнением посмотрел на свою удочку, — ...кажется, рыба имеет на этот счёт своё мнение. Тэхен фыркнул. —Теория. Классика. В этом доме все помешаны на теории. — Он кивнул в сторону отца Чонгука, который с завидным спокойствием забрасывал свою снасть. — А вот он... тот точно знает, что делает. — Он практик, — с гордостью сказал Чонгук. — Всю жизнь этим занимается. — Вижу, — Тэхен откинулся на скамью, его взгляд скользнул по спокойной воде. — Может, стоит поучиться у мастера, а не полагаться на сухую теорию? Прежде чем твой отец поймает всю рыбу в этом озере, а мы с тобой так и останемся с пустыми руками. Чонгук с лёгкой обидой надул губы, но не смог сдержать улыбки. — А ты-то сам умеешь? — парировал он. — Или только критиковать мастера? Тэхен поднял бровь, явно развлечённый его ответом. —О, наконец-то у щенка прорезались клыки. Мило. — Он лениво махнул рукой. — Нет, не умею. Мне никогда не позволяли заниматься чем-то столь... приземлённым. Моё образование включало в себя экономику, историю искусств и три языка, но, увы, не включало навыков выживания с удочкой в руках. В его голосе прозвучала не жалость к себе, а скорее циничная констатация факта. Он смотрел на отца Чонгука, чьи движения были такими уверенными и естественными, и в его глазах мелькнуло то же самое странное любопытство, что и утром. — Так что, возможно, нам стоит учиться вместе, — заключил Тэхен, и в его тоне снова появился вызов, но на этот раз направленный не на Чонгука, а на саму ситуацию. — Что скажешь? Готов показать мне, что там в твоей драгоценной теории?. Отец Чонгука, услышав их разговор, обернулся с доброй ухмылкой. — Теория теорией, парни, но рыба клюёт на практику, — сказал он, его голос был спокойным и уверенным. — Подвиньтесь, сынок, дай-ка я покажу господину Тэхену азы. Чонгук послушно отодвинулся, а отец пересел между ними, взяв удочку Тэхена в свои натруженные руки. — Всё дело в том, чтобы чувствовать, — начал он, мягко показывая движение. — Не просто держать, а слушать удочку. Рыба — она хитрая. Она сначала пробует, щиплет, а потом уже решается. Вот тут-то её и надо подсекать. Резко, но не сильно. Он посмотрел на Тэхена, и в его глазах не было и тени подобострастия, лишь спокойное желание научить. — Попробуйте, господин. Рука должна помнить движение. Не думать, а чувствовать. Тэхен, обычно такой насмешливый, слушал с неожиданной серьёзностью. Он взял удочку обратно, его пальцы скопировали хватку отца. — «Чувствовать, а не думать», — повторил он за ним, и в его голосе прозвучала лёгкая ирония, но в его движениях появилась сосредоточенность. — Интересная концепя. В моём мире всё ровно наоборот. Удочка в руках Тэхена резко дёрнулась, изогнувшись в дугу. — Тащите! — скомандовал отец Чонгука, его голос прозвучал возбуждённо. — Это крупный экземпляр! Тэхен, с азартом, которого в нём ещё никто не видел, начал неистово сматывать леску. Отец помогал ему, и вскоре на борт вылетела огромная, серебристая щука, отчаянно бьющаяся на дне лодки. — Держите её! — крикнул отец, но Тэхен, окрылённый успехом, уже наклонился. — Я сам! — воскликнул он и потянулся к добыче, забыв обо всём на свете. В этот самый момент Хан, решивший, что это новая игра, весёлым прыжком бросился к рыбе. Его мощное тело с грохотом ударилось о борт лодки. Тэхен, не успевший схватить скользкую щуку и потерявший равновесие из-за резкого крена, с коротким, больше удивлённым, чем испуганным возгласом, полетел за борт, прямо за своей уплывающей добычей. Наступила секунда оглушительной тишины, нарушаемая лишь всплеском и довольным урчанием тигра, который наконец-то добрался до новой игрушки. Несколько секунд на поверхности воды расходились лишь круги. Сердце Чонгука замерло. — Тэхен! — его крик был полон чистой, животной паники. Он уже начал стаскивать с себя куртку, готовясь прыгнуть. — Господин Тэхен! — голос отца прозвучал с таким же ужасом, его лицо побелело. Мысли о последствиях, о гневе Ким-старшего, пронеслись вихрем в его голове. Даже Хан, насторожившись, издал тревожный, низкий вой, бегая по краю лодки и вглядываясь в воду. Именно в этот момент, пока все трое в ужасе смотрели в одну точку, с противоположного борта раздался тихий всплеск, а затем — влажные шаги. Тэхен, обливаясь, грациозно втянулся в лодку и уселся на своё место, как ни в чём не бывало. Он взял полотенце и начал спокойно вытирать свои тёмные, мокрые волосы. — Вы так шумели, — проговорил он, и в его голосе слышалась лёгкая, насмешливая усталость, — что можно было подумать, я утонул. Я всего лишь поплыл за своей добычей. — Он кивнул на огромную щуку, которую всё ещё держал в руке. — Не собирался же я просто так её отпускать. Не думая, не видя ничего вокруг, кроме мокрой спины Тэхена и осознания того, что секунду назад он мог его потерять, Чонгук бросился вперёд и обнял его сзади, прижавшись лицом к его мокрой рубашке. — Ты идиот! — его голос дрожал, прорываясь сквозь сдавленные рыдания. — Я думал... я думал, с тобой что-то случилось! Тэхен замер, его руки с полотенцем застыли в воздухе. Он почувствовал, как дрожит тело альфы, прижатое к его спине. Отец Чонгука смотрел на них широко раскрытыми глазами, но не произнёс ни слова, понимая, что стал свидетелем чего-то слишком личного, слишком настоящего. Затем, медленно, Тэхен опустил полотенце. Его рука поднялась и легла на руку Чонгука, сжимавшую его плечо. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно говорило громче любых слов. — Всё в порядке, — тихо проговорил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни отстранённости. — Я же сказал, я просто поплыл за рыбой. Чонгук резко отпрянул, как будто его ошпарили. Его взгляд упал на лицо отца, и он увидел там не гнев, а глубокое, шокированное понимание. Инстинктивно, годами вбитая привычка заставила его низко поклониться. — Простите, отец, я... — он запнулся, не зная, что сказать. Отец Чонгука медленно поднял руку, прерывая его. Его взгляд был серьёзным, но не осуждающим. Он смотрел то на сына, то на Тэхена, который сидел, всё ещё мокрый, с невыразимым лицом. — Сынок... господин Тэхен, — его голос был тихим, но весомым в наступившей тишине. — Что... что происходит между вами? Это... — он сделал паузу, подбирая слова, — ...нечто большее, чем просто отношения слуги и господина, не так ли? Вопрос повис в воздухе, прямой и неизбежный. Пришло время отвечать, и от их ответа зависело всё. Тэхен открыл рот, чтобы взять слово — вероятно, с какой-нибудь отточенной, уклончивой фразой, которая сохранила бы видимость приличий. Но Чонгук был быстрее. Он выпрямился, его глаза горели решимостью, смешанной со страхом. — Я люблю его, отец, — прозвучало тихо, но с такой неоспоримой ясностью, что Тэхен замер, его собственные слова застряли в горле. — И он... я думаю, он чувствует то же самое. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, какие проблемы это может принести. И если... если из-за этого тебе придётся искать новую работу, я прошу прощения. Я никогда не хотел тебе навредить. Он снова поклонился, на этот раз в безмолвной мольбе о прощении. Отец Чонгука смотрел на сына, и его лицо выражало целую бурю эмоций — шок, беспокойство, но также и странное облегчение. Он медленно покачал головой. — Встань, сынок, — сказал он мягко. — Менять работу не придётся. Он перевёл взгляд на Тэхена, и его голос приобрёл твёрдые, почти отеческие нотки. — Господин Тэхен, мой сын только что положил к вашим ногам всё, что у него есть. Его честь, его будущее, моё будущее. Я надеюсь, вы понимаете вес таких слов. И я надеюсь, вы оправдаете это доверие. Это был не вызов, а просьба. Просьба отца, который только что принял невероятную правду и теперь пытался защитить своего ребёнка в мире, где их любовь была сродни мятежу. Тэхен медленно поднял взгляд. Влажные волосы прилипли ко лбу, но в его глазах не было и тени прежней насмешки или защиты. Он смотрел на отца Чонгука с непривычной для него серьёзностью, а затем перевёл взгляд на самого Чонгука. — Я... — его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. Он сжал кулаки, словно ища опоры. — Я не прошу прощения за то, что чувствую. Я не умею это делать. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Но я понимаю вес его слов. И ваших. Он посмотрел прямо на отца Чонгука, и в его взгляде читалась стальная решимость. — Я даю вам своё слово. Ничто — ни мой отец, ни условности, ни весь этот проклятый особняк — не причинит вреда вашему сыну. Пока я дышу. Это не было красивым обещанием. Это была клятва, вырванная из самой глубины его существа. И впервые за долгое время он говорил не как капризный наследник, а как человек, готовый нести ответственность за того, кого он, против всех правил и логики, полюбил.