Гарри Поттер и Бал упавших масок

[СЦЕНА: Кабинет директора. Ночь. Круглая комната. На стенах — портреты бывших директоров, все они притворно спят, но уши их настороженно подрагивают. В центре — массивный дубовый стол, заваленный бумагами. На нём — изящная серебряная ваза, в которой вместо цветов торчат три нервно дёргающиеся указки.] [МИНЕРВА МАКГОНАГАЛЛ в строгом халате и ночном колпаке с помпоном, на котором вышит свирепый гриффон. Она пытается сосредоточенно подписывать документы, но её перо раз за разом яростно ломается.] МАКГОНАГАЛЛ (сквозь зубы, одному из ломающихся перьев) Пятое за вечер... Будь ты проклято, бюрократическое исчадие ада! «Отчёт об использовании леденцов в качестве метафоры на уроках трансфигурации»... Кто это вообще придумал?! [На стене за её спиной висит большой, пышно оформленный портрет. АЛЬБУС ДАМБЛДОР в нём не просто сидит — он позирует. Он подпирает рукой щёку, его глаза мерцают с фатальным сочетанием загадочности и нескромности.] ДАМБЛДОР (голос звучит медово и в то же время навязчиво) Минерва... Прости, что прерываю твой благородный труд. Но мне внезапно пришла в голову одна мысль. О лимонных леденцах. Ты не находишь, что их вкус — поразительная аллегория неразделённой любви? Сначала — такая кислота, что сводит скулы... а потом, если проявить терпение... такая сладость... МАКГОНАГАЛЛ (не оборачиваясь, сжимает очередное перо так, что из него вытекают чернила) Альбус. Я предупреждала. Ещё одно слово о лимонных леденцах как метафоре чего бы то ни было, и я найду ту кисть, которой тебя дорисовали, и совершу с ней акт неподобающей трансфигурации! ДАМБЛДОР (вздыхает, но в глазах игривые искорки) О, эта твоя суровая внешность... Она всегда скрывала пламя, способное растопить даже самое холодное сердце. Помнишь тот бал? Тот единственный бал... Ты была в платье цвета верескового мёда... А я... я предложил тебе не танец, увы, а лимонный леденец. Ибо испугался, что танец может быть слишком... откровенным признанием. МАКГОНАГАЛЛ (вскакивает, колпак съезжает набок) Испугался?! ТЫ?! Ты, который смотрел в глаза Гриндельвальду и Тому Реддлу, испугался ТАНЦА? Не смей нести эту ахинею! Ты просто... ты всегда предпочитал оставаться загадкой! Даже когда нужно было сказать простые слова! [На соседнем портрете ФИНЕАС НИГЕЛЛУС приоткрывает один глаз и язвительно хмыкает.] ФИНЕАС О, наконец-то! Я ждал этого сорок лет! Продолжайте, продолжайте! Это лучше, чем пьесы того магла... Шекспира, кажется? Хотя у того герои хоть умирают красиво, а не тонут в сиропе ностальгии. МАКГОНАГАЛЛ и ДАМБЛДОР (хором) ЗАТКНИСЬ, ФИНЕАС! ДАМБЛДОР (возвращается к Минерве, голос смягчается) Прости. Ты права. Я был глупым стариком. И сейчас я... всего лишь тень, привязанная к слою краски и сентиментальным воспоминаниям. Но видеть тебя каждую ночь... одну, с этими бумагами, с этой ношей... Зная, что я при жизни добавил тебе столько забот... Это куда горше, чем самая кислая конфета в мире. МАКГОНАГАЛЛ (отворачивается, но плечи её слегка вздрагивают) Не... не лезь ко мне в душу, Альбус. Не сейчас. Не когда я должна утверждать «План по противодействию несанкционированному применению приворотных зелий среди учащихся восьмого года». ДАМБЛДОР (задумчиво) Приворотные зелья... О, какая тонкая материя. Помнишь, Гораций как-то раз попытался... МАКГОНАГАЛЛ (оборачивается, и в её глазах — целое море невысказанного) Я помню всё, Альбус! Каждый твой взгляд, полный тайных планов! Каждую уклончивую фразу! Каждый этот чёртов лимонный леденец, который ты подсовывал мне, будто это объяснение! Я не хочу больше твоих конфет! Я хотела... я хотела услышать хоть раз... [Она замолкает, понимая, что говорит слишком громко. Портреты вокруг притворно храпят с удвоенным усердием.] ДАМБЛДОР (очень тихо) Что ты хотела услышать, Минерва? [Долгая пауза. Макгонагалл смотрит на свои руки, на сломанные перья. Потом поднимает на него взгляд. В нём — вся прожитая жизнь, вся война, вся невысказанная нежность.] МАКГОНАГАЛЛ (шёпотом) Ничего. Забудь. У нас у всех есть свои кресты. И свои... призраки. [Она снова садится, берёт новое перо. Оно не ломается. Дамблдор на портрете смотрит на неё с безмерной печалью и нежностью. Он медленно достаёт откуда-то лимонный леденец, смотрит на него и убирает обратно.] ДАМБЛДОР (зрителям, так тихо, что слышно только в первом ряду) Иногда самые сильные чары — это те, что мы так и не решились произнести. И самые прочные клетки — те, что мы построили вокруг собственного сердца. Сладость, которая никогда не станет реальной... Возможно, в этом и есть её горькая совершенность. [Занавес медленно закрывается. Последнее, что мы видим — Минерва, сгорбившаяся над бумагами, и Дамблдор в портрете, бесконечно смотрящий на её спину.] КОНЕЦ АКТА I