Осенняя Астер

POV Автор

- Жить вместе? Очень интересно! – прозвучал резкий голос в дверном проёме кухни. Баки и Ольга вздрогнули. Она встала с деревянного стула и посмотрела на вошедшего. Он с закатанными рукавами рубашки и смешно перепачканной мукой щекой застыл, как школьник, застуканный за шалостью. - Доброе утро, Говард… – пробормотала она, виновато бросив взгляд на брата. Говард лениво опёрся плечом о дверной косяк и прищурился: - Значит, вот как нынче начинается окончание школы. Кофе, блинчики... разговоры о совместной жизни. - Это не совсем то, что ты думаешь… – начала она, но брат только поднял бровь. - Да брось, Оля! – брат перевёл взгляд на шатена – Итак, кто у нас тут? Человек, рискнувший подставить лицо под наши семейные будни? - Джеймс, сэр, – ответил Барнс, слегка наклоняя голову, не зная, то ли руку протянуть, то ли держаться ближе к плите – Приятно познакомиться. Говард сделал шаг вперёд, приглядываясь с усмешкой: - Сэр? Не знаю, пытаешься ли ты подкупить меня манерами или боишься, но я ваш ровесник как бы. - Извини, просто не каждый день знакомишься с родственниками возлюбленной. – улыбнулся Баки, наконец пожав руку. - Но скажи-ка, Джеймс, – брат сел за стол, потянув к себе кружку кофе – Ты серьезно на неё настроен? Если вы даже провели уже первую совместную ночь. - Никакой «первой ночи» не было! – перебила Оля, раскрасневшись. - Ага, – хмыкнул брат, делая глоток – Я, между прочим, не слеп. Хотя ладно, может, я и слеп, но не глуп. Он в той же одежде, в которой заходил за тобой вчера, я через окно видел и утро, а он уже здесь…и ты делишься блинчиками. Это либо свадьба, либо… ну, давай назовём это «домашний завтрак». - Я просто очень люблю её блинчики. – Барнс неуверенно усмехнулся. - Ага. Все любят её блинчики, пока не узнают, что она кладёт в них корицу. Вещь, между прочим, подозрительная. Как и ты, Джеймс. - Перестань, Говард. Мы просто... мы пробуем быть вместе. По-настоящему… – Оля закатила глаза. Брат на секунду стал серьёзным, посмотрел на Ольгу, потом снова перевёл взгляд на Баки: - Ну что ж, парень. Только учти. У моей сестры характер, как у грозы над Ист-Ривер. Красиво, но лучше не злить. А если обидишь, я напишу тебе письмо. Чернилами. Через «уважаемый подлец». - Я не собираюсь её обижать. Я с ней всерьёз. – кивнув, тихо ответил Баки. - Ладно. – Говард встал из-за стола – Тогда продолжайте свой роман. Только потише. И оставьте мне хоть один блинчик, в конце концов. Когда брат ушёл в коридор, Ольга прижалась лбом к груди Баки и прошептала: - Это… было даже мягче, чем я ожидала. - Думаешь, он меня примет? - Он уже принял. Просто он знает, через что мы прошли и у него язык наждачка, как и у меня. - А я люблю наждачку. Особенно, если она из Бруклина. – он улыбнулся, поцеловав её в висок. - Хорошо, я запомню, – она чмокнула его в щеку – Такс, жди меня здесь, я оденусь и спущусь, пойдем к Стиву наведаемся. Она пошли в комнату, а он помыв посуду принялся ждать её в гостиной. Через минут двадцать послышался звук на лестнице, Баки повернул голову и на его лице расплылась улыбка. - Чудесно выглядишь родная… – он скользнул взглядом по её образу, в глазах играли искры. Ольга решила надеть сарафан с пышными рукавами и где слегка открывались ключицы, он подчеркивал её талию, а горчичный цвет подчеркивал яркость её рыжих волос. Поправив локон у ушка, она произнесла: - Спасибо дорогой, идем? – она подошла к нему и взяла под руку, он лишь кивнул улыбаясь, и они вышли из дома. Улица уже прогрелась утренним солнцем, по булыжникам стучали каблуки прохожих, запах свежеиспечённого хлеба доносился от лавки на углу. Ольга шагала рядом с Баки держа его за руку. - Мы делаем крюк. – заметил он, скосив на неё взгляд с усмешкой. - Потому что ты выглядишь помятым дорогой, – ответила она, окинув его наряд быстрым взглядом. – Рубашка мятая, воротник как будто жил своей жизнью. - Звучит, как признание в любви. С пощечиной. - Давай, зайдём к тебе, переоденешься, причешешься, приведешь себя в порядок. Я подожду на улице, обещаю, в дом не полезу. - А я, между прочим, всю жизнь мечтал о том, чтобы ты влезла в мой дом, – пробормотал он, но тут же добавил, подняв руки – Шутка. Хорошо, только быстро. Они свернули за угол, и вот уже показался его дом. Он остановился перед крыльцом и оглянулся: - Если услышишь грохот, это я воюю с платяным шкафом. Просто знай: я не сдаюсь без боя. - Я в тебя верю, – усмехнулась она, скрестив руки – А я пока постою здесь, посмотрю, как соседи поливают цветы и, может, обзаведусь новым другом каким-нибудь старичком. Баки уже поднимался по ступенькам, но вдруг обернулся: - Кстати, а если Стив опять решит шутить про «влюблённых подростков», ты прикроешь меня? - Я скажу, что мы просто делаем исследование. Наблюдаем, как вымирает одинокий холостяк Барнс. - Беспощадно, мисс Астер. – он усмехнулся и скрылся за дверью. Ольга осталась на улице, прислонившись к перилам. Ветер легко теребил подол её платья, а через открытое окно она услышала, как внутри хлопнула дверца шкафа и кто-то сердито выругался вполголоса. Она улыбнулась. Спустя минут десять дверь снова распахнулась. Баки вышел на крыльцо, уже в чистой белой рубашке и штанах, с расчесанными волосами. - Ну как? Произвожу впечатление, достойного вас кавалера? - Намного лучше. Теперь ты выглядишь не как парень, который ел блины в спешке. Он протянул ей руку: - Тогда вперёд. К Стиву и к бесконечным подколам. - Подколы часть программы. Они засмеялись, и, зашагали вместе по старым тротуарам Бруклина. Старое крыльцо хрипло отозвалось эхом на стук каблуков и тяжелыми шагами по деревянной лестнице. Баки постучал в дверь, а Ольга вглядывалась в знакомое окно, с вечно перекошенной занавеской и горшком базилика, который Стив выращивал уже третий год, будто упрямо хотел доказать: даже в Нью-Йорке может быть что-то зелёное и живое. - Он должен быть дома. – улыбнулась она. Баки кивнул, но едва друг открыл дверь, улыбки сошли с лиц. В квартире было подозрительно тихо, ни запаха кофе, ни звука радио, которое Стив обычно слушал. Даже дверь открыл не так, как всегда, без «где мои любимые разрушители тишины», без смеха. Стив стоял в проёме бледный, как будто не спал ночь, волосы растрёпаны, глаза покрасневшие. Он взглянул на них, но не с привычным озорством, а как будто только что пришёл из больницы и оставил там часть себя. - Привет, – сказал он глухо – Проходите. - Стиви… что случилось? – Ольга остановилась в дверях, внимательно вглядываясь в друга – Ты будто… Он молча прошёл в гостиную, сел на край дивана, ссутулившись, сцепил пальцы. Баки осторожно закрыл за ними дверь. Они молча последовали за ним, уже не ожидая весёлого чаепития. - Маме хуже, – наконец сказал Роджерс, почти шёпотом – Ей поставили диагноз. Подтвердили. Это… туберкулёз. Наступила тишина, тяжёлая, как олово. Даже часы на стене вдруг тикали слишком громко. - Как? – Ольга присела рядом, положив руку ему на плечо – Она же… она просто простыла, ты сам говорил… - Мы думали, что это пройдёт. Простуда, бронхит, что угодно, – он покачал головой – А потом начался кашель. Постоянно. Слабость, лихорадка … один из пациентов... Был уже на последней стадии. Она ухаживала за ним. И не знала. Не вовремя сказали. Баки подошёл ближе, присел на корточки рядом, глядя прямо в лицо другу: - Стив… Что врачи говорят? - Лечат. Пробуют. Но каждый день всё хуже. Она теряет вес. Устаёт от пары шагов по квартире. Иногда не может встать с постели – Стив провёл рукой по лицу – А я сижу рядом и не могу сделать ничего. Просто держу воду, меняю компрессы. Смотрю, как она сгорает. Ольга обняла его, крепко, как только могла. - Ты не один, – сказала она тихо – Мы с тобой до конца. Всегда. - Я знаю. Просто… – он резко выдохнул – Я всегда думал, что худшее, что может случиться это потерять работу. Потерять дом. А тут мама. Та, которая каждый день по утрам приносила мне апельсины и говорила, что «всё ещё можно пережить, если есть чай и кто-то, кто тебя любит». Баки сжал ему плечо: - Ты не сдавайся. Она сильная. И ты тоже. - Не знаю, как быть сильным, когда каждый вечер слушаешь, как она кашляет так, будто лёгкие вываливаются наружу. Ольга прижалась к другу, глядя на него со слезами на глазах: - Значит, будем сильными вместе. Они сидели рядом молча, пока за окном ветер шуршал по карнизу, и Бруклин жил своей обычной жизнью: спешил, гудел, дышал. А в этой маленькой комнате было трое. И между ними тишина, в которой пряталась поддержка, дружба и несказанное: «Я рядом до конца. Всегда».

*Прошло почти два месяца.*

Каждый день начинался и заканчивался тревогой. Но рядом всегда были Баки, Ольга и Эли. Сначала просто заходили с едой, с новостями, с анекдотом, чтобы разрядить воздух. Потом это стало рутиной: Астер и Хантер приносили горячий бульон и яблочный пирог, от которого мама Роджерса едва-едва улыбалась, а Барнс лекарства из аптеки, нужные бумаги, иногда просто сидел у кровати, тихо читая газету вслух, пока она дремала. Иногда Стив не мог выговорить ни слова. Он просто сидел на стуле у окна, сжав кулаки, не в силах встретиться с их глазами. И тогда Ольга просто молча садилась рядом, клала ладонь на его руку. Без слов. Без объяснений. Только тепло. - Ты не обязан говорить, – шептала она – Мы просто рядом. Этого достаточно. Баки взял на себя всё, что только мог. Закидывал грязное бельё в прачечную, приносил чистые рубашки. Иногда оставался ночевать на раскладушке в кухне, чтобы Стив мог хотя бы раз в неделю нормально поспать. - Мы не спасатели, – говорил он как-то вечером, когда Стив в отчаянии сжимал голову руками – Но мы твоя команда. А команда не уходит, когда становится трудно. Стив, уставший, с красными глазами, только кивнул. Иногда были редкие хорошие дни, когда мама Стива чувствовала себя лучше, когда кашель отступал, когда она даже просила почитать ей вслух. И тогда Баки тихо садился у изголовья и доставал книгу ту самую, которую она когда-то подарила Стиву. - Помнишь? – слабо улыбалась она – Вы с моим сыном дрались за неё, когда вам было по одиннадцать. - Он рвал страницы, – бормотал Стив с кухни – Я их склеивал. - Потому что ты был слишком приличный, – усмехнулся Баки — Я знал, как достать тебя. – все трое засмеялись, немного натужно, но по-настоящему. В плохие дни они не уходили. Оля стирала холодным полотенцем лоб Сары, когда та задыхалась от кашля. Баки и Эли стояли рядом, держа Стива за плечи, когда он, сжав зубы, едва сдерживал слёзы. - Я не знаю, как ты это выдерживаешь, – как-то прошептала рыжеволосая шатену, когда они вышли подышать ночью на лестничную клетку. - Потому что это не про меня, – ответил Баки – Это про нас. Мы его опора. А он бы никогда не оставил нас, будь мы на его месте. Письма для врачей, новые рецепты, поездка за дорогостоящим порошком, который «вдруг может помочь», всё они делали вместе. Плечом к плечу. Без жалоб. Без пафоса. Иногда Стив упрямо говорил: - Я справлюсь сам. И тогда Эли только смотрела на него внимательно и отвечала: - Ты уже справляешься. Но это не значит, что мы уйдём. Со временем Сара чуть-чуть окрепла. Не вылечилась, нет, но стали появляться часы, когда она могла сидеть в кресле у окна, улыбаться, разговаривать. И в один из таких вечеров, когда четверо друзей снова сидели на кухне, пили чай из одного заварочного чайника, Стив вдруг сказал: - Я бы не выдержал без вас. Знаю это точно. Он говорил просто, тихо, не глядя им в глаза. Но в голосе его было всё: признательность, уязвимость, братство. Баки похлопал его по спине, Оля и Эли слегка сжали его руки. - Мы рядом, – сказала Астер – Пока надо. И даже дольше.

––––––

Было утро, но солнце не спешило подниматься высоко, свет был блеклым, будто город сам чувствовал, что произошло что-то невозвратное. Ольга с Баки только собирались выйти из её дома, когда в дверь резко постучали. Три глухих удара. Тяжёлых, как молотком по сердцу. Открыла Астер. На пороге стояла Эли и с трудом произнесла: -… Я…маме сказали на работе…Стив…Его мать… она этой ночью… ушла. Слова рухнули на пол, как посуда. Неслышно. Но с осколками. До дома Роджерса они дошли почти бегом. Дверь была приоткрыта. В квартире стояла мёртвая тишина, та самая, которую не нарушает даже скрип половиц. Стив сидел у окна, в рубашке с расстёгнутым воротом, сжав в руках платок. Он не плакал. Он был камнем. Бледным, выжатым, уставшим камнем. - Стив… – прошептала Ольга, подходя ближе. - Она уснула. Просто… не проснулась. – не поворачиваясь, глухо ответил он. Баки подошёл, сел рядом, молча. Не трогал, не жал, просто был рядом. Эли обняла его с другой стороны, положив голову на его плечо. Стив сидел между ними, как между тремя стенами, сдерживающими горе, пока он сам не может. - Она знала, что вы рядом, – прошептал он – Говорила: «У моего мальчика есть те, кто держит его, даже когда земля уходит из-под ног». Похороны были через три дня. Погода испортилась: на кладбище хлестал ветер, небо нависало тяжёлым серым куполом. Глиняная дорожка раскисла, зонт в руках Ольги дрожал от порывов. Люди говорили тихо, быстро, как будто хотели поскорее уйти отсюда, сбежать от этой реальности. Стив стоял у гроба, лицо было бледным, глаза сухими, но в них стояла такая боль, будто внутри рушился целый мир. Когда служитель начал читать прощальные слова, он шагнул вперёд и просто наклонился к гробу, положив туда маленький белый платок, её любимый, с вышитыми инициалами. - Спасибо, – сказал он, одними губами. После этого Оля подала ему руку, крепко, как якорь. Баки и Эли встали рядом, за его спиной. Они не говорили. Не утешали. Не «держись», не «всё будет хорошо», потому что не было слов, которые могли бы убрать дыру в груди. Было только молчание. И присутствие. Непоколебимое. После похорон они отвезли его домой. Стив сел в кресло у окна, то самое, где когда-то сидела его мама. Комната пахла её духами и сухими цветами. Эли сделала чай, поставила рядом. Баки и Ольга разложили старые фото на столе. - Я не знаю, как жить теперь, – прошептал Стив – Утром я встал и тишина. Без неё всё чужое. - Живи по чуть-чуть, – ответил Барнс – День за днём. Я с тобой до конца. Мы рядом. - И будем, – добавила Ольга – Когда захочешь молчать, мы будем молчать. Когда захочешь говорить, будем слушать. А если не захочешь ничего, просто будем сидеть рядом. Стив посмотрел на них. Медленно. Глаза полные слёз. Первая слеза скатилась по щеке, как дождь по стеклу. Оля и Эли обняли его. Баки накрыл их троих руками. И в этой тишине было всё: прощание, боль, и то, что останется навсегда, дружеская любовь, которой хватит четверым.

––––––

Лето двигалось особенно тёплым и медленным темпом, с пыльными улочками Бруклина, запахом горячего асфальта и звоном велосипедных звонков в утренней дымке. Четверо друзей почти не расставались: гуляли по набережной, ели мороженое у старика Морри возле книжной лавки, собирались по вечерам у Стива, где теперь, после смерти его матери, стало особенно важно, чтобы дом не пустел. Жизнь снова набирала ритм. Не прежний, он уже никогда не вернётся. Но новый, более тёплый, взрослый и цепкий. Баки и Ольга наконец перестали притворяться, будто между ними ничего не происходит. Это было официально. Он держал её за талию, она поправляла ему воротник, Стив хмыкал в сторону, а Эли закатывала глаза и каждый раз требовала: - Только не при мне. Или хоть отойдите за угол. У меня чувствительная душа. И желудок. Они смеялись, спорили, делали фото на старый фотоаппарат Эли, та таскала его повсюду, уверяя, что «когда-нибудь это всё станет история». Июль 1936 года выдался жарким лениво-жарким, душным, с раскалёнными тротуарами, запахом пыли и уличной выпечки, звоном далёких колёс телег и криками мальчишек, поливающих друг друга из жестяных вёдер. В этом городе жизнь никогда не останавливалась. Даже если кто-то внутри неё не знал, как дышать. У Стива день рождения был четвертого июля. Все знали, что он не хотел его отмечать. После смерти матери прошло меньше двух недель, и в этот раз дом казался ему особенно пустым. Она всегда готовила пирог с корицей, заворачивала подарок в газету, а на завтрак приносила апельсины, традиция с самого детства. Теперь никого. И ничего. В день его рождения Стив проснулся от странного звука на кухне. Запах кофе, лёгкое гудение радио, чей-то смех, это всё не могло быть сном. Он вышел из спальни босиком, в майке и подтяжках и застыл. На кухне за столом сидели Барнс, Астер и Хантер. На плите чайник, на столе пирог с корицей. А рядом корзинка с апельсинами. - Доброе утро, именинник, – улыбнулась Ольга. - Ты не думал, что мы тебя отпустим, правда? – добавил Баки, вручив ему кружку. - Не праздник, – пожала плечами Эли – Просто… утро, когда тебе нужно напомнить, что ты жив, любим и не один. Стив опустился на стул, смотрел на них молча, не в силах говорить. Только через несколько секунд выдавил: - Вы идиоты. Я вас люблю. - Знаем, – ответили хором. Они не делали шума. Просто остались с ним весь день: сходили в парк, покатались на лодке в пруду, ели мороженое с лавки у старого театра. Вечером они поднялись на крышу его дома, зажгли свечу в пироге, и он сам задувал её, тихо, с улыбкой и с фотографией матери, которую он держал у сердца. Через два дня пришло письмо. Эли схватила его с порога, влетела к Стиву как вихрь и, раскрыв, буквально закричала: - Приняли! Нью-Хейвен! Я поступила! Журналистика! Представляете?! На миг в комнате стало тихо. Все замерли, Эли всегда шутила, всегда что-то придумывала… но сейчас она дрожала, глаза блестели, и это была правда. Оля вскочила первой, обняла её так, что обе едва не упали на пол. - Я горжусь тобой, Эль! Это… это невероятно! - Это значит, ты уезжаешь, да? – тихо спросил Стив, стоя у окна. Хантер взглянула на него и вдруг на мгновение совсем посерьёзнела: - Да. Через полтора месяца. Но я не сбегаю. Я просто иду вперёд. А вы, глупцы, остаетесь в моём сердце. Особенно ты, Стив. Хочешь ты этого или нет. Он усмехнулся и кивнул, стараясь не показывать, как сжалось горло. Они знали друг друга с начальной школы. А теперь всё будет иначе. Прошла неделя. Тринадцатое июля. И теперь была очередь Эли. А вот она совсем не стеснялась праздника. Весь предыдущий день рассказывала им «инструкции». Они устроили вечеринку в переулке рядом с лавкой Мейсона, хозяин разрешил повесить гирлянды и включить старый проигрыватель. Они пели, смеялись, танцевали. Ольга крутилась в руках Баки, Стив неловко, но с улыбкой подхватывал Эли, пока та давала ему команды вроде: «левее, не на ногу!» и «да, теперь верни меня на землю, ты не король». - Это, наверное, лучший день рождения в моей жизни, – выдохнула она ближе к полуночи, сидя на бордюре с босыми ногами – Без шика. Зато с вами. - И последний день рождения в Бруклине, – напомнила Оля. - Но точно не последний с вами. - Это лето… странное. Больное. И при этом тёплое. Как будто мир всё ещё оставляет шансы. – вздохнув, сказал Стив. - Оно оставляет нам друг друга, – тихо сказал Баки – И это уже больше, чем достаточно. Они замолчали. Только гудела гирлянда, потрескивал патефон, и вечер июля тихо ложился на плечи, как старый плед, немного пыльный, но родной. Ольга тоже ждала письмо. Не одно, сразу три. Все в разные университеты. Но в один июльский жаркий вечер, когда солнце плавило крыши домов, Астер вышла на крыльцо с раскрытым конвертом и светящимися глазами: - Бруклинский колледж. Биохимия. Я остаюсь! – она почти кричала от радости, Баки схватил её, закружил на месте. - Ура! Ты остаешься с мной! С нами… Ты только представь: я буду бегать к тебе между пар пить ужасный кофе. - Только если ты притворишься студентом, – засмеялась она, прижимаясь к нему – Я не собираюсь объяснять остальным учащимся, что ты не маньяк, преследующий меня. - Честно, вы отвратительно милые. Надеюсь, Олю отчислят за чрезмерное счастье. – усмехнулась Эли. - А ты напиши об этом колонку, – добавил Стив, смеясь – «Как мои друзья слишком счастливы и почему это портит настроение». Остаток июля они проводили, будто ловя время руками. Кино по вторникам. Пирог у Ольги по пятницам. Карточные вечера на кухне у Стива. Мелкие ссоры, глупые песни, объятия на закате и разговоры до рассвета на крыше, где Эли однажды сказала: - Всё меняется, да? Мы расходимся. Но пусть кто-нибудь попробует сказать, что это конец. - Это начало, – ответила Ольга – Просто немного в разных направлениях. - Главное, что мы знаем, где начало, – добавил Баки – И друг друга. - А я… – Стив откинулся на спину, глядя в небо –…Я всё равно вас найду. Даже если вы уедете, повзрослеете, влюбитесь, разлюбите, всё равно. Потому что вы мои. И это не лечится. Плюс мы устроим проводы Эли и День Рождения Оли в один день. И они засмеялись легко, по-настоящему, как будто лето было вечным, а впереди не было ни расставаний, ни экзаменов, ни прощальных поездов. В ту ночь они не разошлись до утра. Потому что знали: как бы ни разошлись дороги, то, что они пережили вместе, уже стало вечностью.