Колдовстворец: книга о соперниках

Сигнал будильника, звуковой механизм которого состоял из тонкостенных колокольчиков, был негромким, но всё равно заставил Василька вздрогнуть. А может быть, вздрогнуть его заставило нечто другое, ещё до того, как он это осознал — Кирий спал в его кровати. Причём очень близко — почти на нём. Воронцов обхватил его обеими руками, закинул на него ногу, и со стороны они, наверное, походили на идеальную пару — ленивца и ветку. Звон потревожил и Кирия, но тот не проснулся так быстро, что-то невнятно прошептал и попытался спрятать лицо где-то между шеей Василька и подушкой. Василёк сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, стараясь прогнать непонятно откуда взявшуюся панику. Хорошо, они в одной кровати. Хорошо, они всю ночь спали вместе. Ну и что? Секса у них не было. Поводы для страха отсутствуют… И тут он вспомнил про обскура. — Кирий, — тихо позвал он. Будильник осознал своими волшебно-механическими мозгами, что его игнорируют, и зазвенел громче. Воронцов резко открыл глаза и сел. Василёк щёлкнул будильник по циферблату, чтобы тот замолк. — Доброе утро… — неуверенно пробормотал он, зачем-то приглаживая волосы. Насколько добрым может быть утро, если в подземельях живёт обскур? Буквально бомба, килотонн так десять тротила. — Чёрт… — Кирий стыдливо съёжился и опустил голову. — Теперь слухи пойдут, что мы… ну… — Это никого не должно волновать. — Только это всех и волнует. Половина Волчьей башни живёт слухами и сплетнями. — А тебе не плевать? Мне вот плевать, — соврал Василёк. Ему не очень-то хотелось, чтобы однокурсники, да и все остальные ребята, обсуждали их с Кирием личную жизнь, но повлиять на слухи никак не мог, поэтому оставалось одно — сделать вид, что он выше этого. Пусть себе сплетничают. Неприятно, да, но не катастрофично. Не будет же он обижаться на шимпанзе в зоопарке за то, что те кидают в него шкурками бананов. Тут дело не в том, что кто-то заслуживает получить шкуркой по лицу, а в том, что бросаются ими обезьяны с неразвитым мозгом. — Заглянем к Эсме, — полувопросительно предложил Василёк. — Надо что-то придумать. И поскорее. Воронцов кивнул. Они довольно неловко выбрались из кровати. Оба были одеты, поэтому оставалось только наложить чары на одежду, умыться и причесаться. Кирий прошмыгнул в уборную, а Василёк принялся приводить в порядок волосы и расправлять заклинаниями складки, образовавшиеся на рубашке и штанах. Он старался не думать об обскуре — всё равно не придумает ничего толкового. Надо было основательно засесть втроём, устроить мозговой штурм и решить, как и кому сообщить о такой находке. Взвесить плюсы и минусы, в общем, подойти делу с умом и без эмоций. «Только эмоции моими решениями и управляют, — сам того не желая, подумал Василёк. — Логичнее всего сообщить директору об опасной тёмной твари, обитающей в его школе, а дальше уже не моя зона ответственности. Но я не хочу, чтобы из-за этого пострадал Кирий. И добыть такой ценный ресурс для Полярис — заманчивая перспектива. Надежда, жадность и любовь — вот, что мной движет. А никакая не логика». Он так и замер с рукой, поднесённой в выглаженному чарами воротнику. Любовь… «Рано ещё о любви говорить! — мысленно прикрикнул он на себя. — Мы знакомы всего два месяца. Нельзя на таком сроке называть коктейль гормонов громкими словами». — Вась, — позвал его Кирий, и в груди Василька внезапно разлился такой жар, что сердце замерло и руки ослабели. И его отражение в зеркале залилось таким румянцем, что можно было бы особыми чарами запечатать изображение и использовать в качестве светофора. Воронцов подошёл к нему и встал за плечом. — Семейная реликвия? — он кивнул на отражение. Василёк не сразу понял, что речь идёт о медальоне. — Да… Типа того. Вроде как персидская работа. Кто-то из пра-пра-пра привёз из дальней поездки. — Красивый. Они стояли молча, глядя в зеркало. Василёк смотрел на Кирия, а тот — на него. Казалось, Воронцов собирается что-то сказать, но никак не решается. Надо было идти, всё-таки обскур — вещь, не терпящая отлагательств, однако Василёк не двигался с места. Ладонь Кирия осторожно коснулась его правого плеча. — Не болит? — Нет. Всё зажило. — Можно посмотреть? Василёк кивнул прежде, чем до него дошла суть вопроса. Краска залила лицо ещё сильнее, но отпираться было уже поздно. Он просто застыл, пока Воронцов расстёгивал пуговицы его рубашки подрагивающими пальцами. Кирий не дошёл даже до середины, не стал расстёгивать полностью, и просто сдвинул воротник, обнажив плечо. На месте раны остался розоватый шрам, слегка выступающий над поверхностью кожи. — Медсестра сказала, он пройдёт в течение недели, — поспешно сказал Василёк. — Но зачем-то предлагала оставить, говорила, что некоторые ребята их коллекционируют. — Хороший повод раздеться перед девчонками, — пробормотал Кирий, не отводя глаз от плеча Василька. — И рассказывать, откуда какой, пока они лапают твои шрамы. У нас Миша любитель. Правда, шрамы у него, в основном, с Травологии и Магозоологии, потому что он дебил. Василёк хмыкнул. Воронцов медленно поднёс руку к шраму, но так и не дотронулся и торопливо и неловко поправил рубашку. — Давай зайдём на кухню, возьмём еды для Эсмы, — предложил он каким-то странным, изменившимся голосом. — Если ей можно. — Ну, внутреннего кровотечения у неё вроде бы нет, так что давай. А то она умрёт от тоски по нормальной еде. До этого дня Василёк не знал, где находится такое полезное место, как кухня, хотя стоило бы, ведь туда можно заходить в любое время, и работники, по словам Кирия, ничуть не против одарить заглянувшего студента едой в разумных пределах. Путь туда оказался довольно заковыристым, и, конечно же, трудно запоминающимся. Зато дверь выглядела ярко и заметно, потому что сложно было не заметить барельеф с изображением Никифора Прожорливого, чьё пузо выдавалось вперёд на половину коридора. Василёк сразу же догадался, как открывается дверь — судя по светлому пятну на бронзовом пузе, его надо было потереть. Кухня оказалась огромной, чуть ли не больше обеденного зала, только потолки здесь были невысокими. Гудела волшебная вентиляция, высасывая душный пряный пар, а между низенькими столами суетились домовики. Василёк поджал губы. — Они получают оплату, — шёпотом напомнил ему Кирий. Тот кивнул, понимая, что спорить сейчас бессмысленно, и, в общем-то, почти неважно, какое на этот счёт мнение у Воронцова — они оба всё равно не в силах ничего изменить прямо сейчас. Да, формально, домовики получили все права, они могли уволиться в любой момент и найти работу получше или просто жить на пособие и ничего не делать… Но эта кухня была подстроена только под домовиков. Ни человек, ни кентавр, ни какое-либо другое существо, кроме, разве что, гоблина, не смогли бы работать за низкими столами и сидеть на маленьких стульчиках. Воронцов попросил у одного из домовиков три порции того, что подавалось на завтрак. Тот и правда был только рад исполнить просьбу и даже не поинтересовался, какого это Кощея ученики пропускают приёмы пищи. Уже через десять минут они были у дверей лазарета. Медбрат подозрительно покосился на свёртки с едой, затем сверился с каким-то журналом и неохотно кивнул. — Она в тридцать седьмой палате, — сообщил он, указывая, куда идти. Прежде, чем войти, Василёк постучал. — Залетайте! — отозвался радостный голос Эсмы. Акопова лежала на кровати с тем же злополучным справочником, который Магда, видимо, давала почитать всем скучающим, и который нанёс психологические травмы многим и многим студентам. — Дошла до соплеотсоса? — поинтересовался Василёк, садясь на стул. Напряжённый Кирий сел рядом и ссутулился, будто пытался стать меньше. — Дошла. Замечательная вещь. — Мы тебе поесть принесли. — Правда? — Эсма так и подскочила. — Господи, как же круто… А то мне с утра вручили сраную овсянку без соли и сахара. У них тут еда на всех одинаково диетическая, и пофиг, с чем ты лежишь — с отравлением или переломом пятки. — Ну что врачи говорят? Всё будет нормально? — Говорят, что я дебилка, но, в целом, вернусь в норму через пару дней. — Не так уж они и неправы, — хмыкнул Василёк. — Нападать на обскура было очень глупо. — Очень глупо было стоять и ничего не делать! — огрызнулась Акопова и яростно откусила большущий кусок от куриной ножки. — Если на тебя дементор ринется, ты тоже возьмёшь паузу на постоять в уголочке и поразмышлять, а не атипичный ли он? И пока будешь решать, тварь ты дрожащая или право имеешь, он тебе душу высосет. Кому, блядь, вообще при виде обскура придёт в голову не мысль «Кощеева жопа, он сейчас меня убьёт, если я ничего не сделаю», а «Блин, а может, он не хочет меня убивать? Постою, подожду, что ли»? — Хорошо, мы напали на него, и с этим уже ничего не поделаешь, — Василёк решительно оборвал её возмущения, видя, что Кирий с каждым её словом горбится всё сильнее. — И тем не менее, очевидно, что он не желал нашей смерти. Когда на меня должны были обрушиться столы, он удержал их и спас меня. — А потом оно… он… позвал меня, — тихо пробормотал Воронцов, не поднимая глаз. — Я только собирался поиграть на флейте, когда тени начали… они почти потащили меня к вам… — Я так понимаю, обычно обскур жил в том помещении с круглым окном, где ты играешь. Но когда привидения активизировались к Велесовой ночи, он спрятался в заброшенном классе, не зная, что мы с Эсмой там тренируемся. — А мы, сволочи этакие, попали в него случайным заклинанием, — фыркнула Акопова. Потом её лицо стало серьёзным. — Вообще-то я много об этом думала. Помнишь лекции Карпеля? Он говорил, что обскуры сохраняют часть разума и эмоций. Например, они прекрасно узнают тех, кого ненавидят, и в первую очередь атакуют их. А если есть человек, который им очень дорог, могут даже успокоиться в его присутствии. — Раз этот обскур не агрессивный, значит, он уже убил тех, кого ненавидел… Кирий поёжился. Василёк не выдержал и потянулся к его ладони, почти судорожно сжавшей колено. Эсма почему-то ухмыльнулась. — Ещё я долго думала над тем, как его отсюда вытащить, — помолчав примерно с минуту, ровно столько, чтобы хватило дожевать мясо, сказала она. — Предположим, он действительно не желает зла никому, кроме отдельных личностей. Но обскур — всё равно что животное, одни эмоции, инстинкты и маленькая капелька памяти. Если к животному приблизится отряд гвардейцев, оно запаникует. А в панике может натворить что угодно. Половину замка разнести, например. Васильку нечего было возразить — слова Эсмы звучали разумно. — Поэтому, — продолжала Акопова, — мы не можем просто взять и тайно провести Правдина с отрядом в Колдовстворец. — А ещё потому, что на школе стоят защитные чары, — робко вставил Воронцов. — Сюда не может войти никто, кроме персонала, студентов и тех, у кого есть разрешение директора. — Дракула в жизни не позволит Правдину войти. А значит, мы должны сами вывести обскура за пределы замка и передать гвардейцам. И без участия Кирия нам никак не обойтись. Он единственный, кто может контролировать это существо. — Я должен убедить его пойти с нами? Как? — Сыграй ему. Ты же именно так с ним общаешься. Василёк совсем не хотел нагнетать. Особенно учитывая то, с каким жаром он убеждал подругу, что обскур — чуть ли не ручной котик, которого можно чесать за полуматериальным ушком, не опасаясь быть убитым или тяжело раненым. Но и закрывать глаза на опасность авантюры, в которую они собирались ввязаться, не мог. — Нам нужна какая-то другая подстраховка. Кирий не должен… — Я в деле, — быстро ответил Воронцов. Его голос наконец зазвучал уверенно. — Это я приручил обскура и теперь именно что должен его отсюда убрать. Надо было что-то на это возразить, найти рациональную причину, почему Кирий не должен так подставляться, но с рациональностью все они попрощались ещё на том этапе, когда решили не сдавать тёмную тварь Дракуле. Василёк уже признался самому себе, что им движут эмоции. Они же двигали и Кирием, так какое право он имеет оспаривать решение Воронцова? — Уверен? — тихо спросил он. Кирий кивнул.

***

Элефтерот позвонил рано — в половине девятого утра. Обычно он не звонил и не слал сов раньше девяти, уважая личное время подчинённых, но сегодня колдотелефон задребезжал за полчаса до начала рабочего дня, когда Лаврентий как раз одевался, чтобы выйти на площадку и трансгрессировать к штаб-квартире. Дребезжание показалось ему неприятным, почти больным, если можно было так выразиться в отношении устройства. Должно быть, решил он, колдотелефон вот-вот сломается. В нём, судя по звуку, разболталось зеркало. Прежде, чем снять трубку, он почему-то подумал, что почти все достижения магических технологий, сделанные до возникновения альянса Полярис, Ильверморни и Тяньлун, лицемерны. И колдотелефон, и колдорадио на самом деле позаимствовали у аналогичных маггловских приборов только внешнюю оболочку. А их основа — не электрические сигналы и радиочастоты, а сквозные зеркала. Одно зеркало находится у радиостудии, а второе, грамотно разбитое на множество осколков, распределено по тысячам колдорадиоприёмников. То же и с колдотелефонами — зеркало расколото на десятки осколков, осколки помещены в не очень-то сложно устроенные артефакты, вот вам и небольшая закрытая сеть. Одна только проблема — дозвониться любому участнику этой сети нельзя. Лаврентий может позвонить только на те колдотелефоны, в которых находятся осколки зеркала-близнеца, а не того же самого, что помещено в его телефон. То есть Элефтероту и колдотелефонистке Любе. А если надо поговорить, например, с Софьей, нужно сперва звонить колдотелефонистке, передать ей сообщение, а та уже дозвонится с ним до адресата. — Алло, Элефтерот? — Лаврентий знал, что это начальник, потому что Люба вряд ли приступила бы к работе раньше девяти. — Извини, что так рано. Со мной только что связалась Лилия Малинина, дело чрезвычайной важности. Трансгрессируй прямо ко мне в кабинет. — Но… — замялся Лаврентий, который до сих пор терялся, когда приходилось пользоваться служебным положением без крайней на то необходимости. Гвардейцы, как и полицейские, имели право трансгрессировать вне специальных площадок, если того требовала ситуация. Но сам Элефтерот не уставал повторять, что пользоваться этими полномочиями можно лишь тогда, когда это действительно необходимо, а не перемещаться туда-сюда просто так, только потому, что лень пройти лишние пять минут до площадки. — Это очень срочно. — Хорошо, сейчас буду. Лаврентий положил трубку, быстро надел ботинки и трансгрессировал. В следующую секунду он стоял уже у стола Правдина. Элефтерот был взволнован. Причём сильно. Он даже не нанёс маскирующее средство на нос, с которого никакими способами не удалось свести неестественную красноту после давнего проклятия. — Друг мой, — тихо начал Правдин. — Лилия сообщила нечто совершенно немыслимое. И это пока должно оставаться тайной. Ситуация крайне щекотливая и требующая особого подхода. — А что остальные?.. В кабинете, кроме них двоих, никого не было. Похоже, начальник собирался дать Лаврентию индивидуальное задание. — Они ещё не знают. Я не хочу раскрывать это широкому кругу лиц. Полагаю, именно ты поможешь мне разрешить проблему наилучшим образом. — Не Софья? — кажется, он не сдержал ноток ревности в голосе. — Софья прекрасный человек, специалист и боец. Но в ней есть излишняя жёсткость, тогда как ты обладаешь прямо противоположным качеством, которое, как мне кажется, в этом случае необходимо. — Но что же случилось? — В Колдовстворце обнаружили обскура. — Что?! Элефтерот молча взял его под руку. Снова мир крутанулся в душащей воронке трангрессии, сжимающей тело всего на мгновение — и они оказались на площадке возле Полярис. Дежурный колдомедик вытянулся и почти по-солдатски, как это делали в слегка диковатой маггловской армии, проорал приветствие. Правдин мягко улыбнулся и протянул ладонь для рукопожатия. Колдомедик зарумянился. — Рад знакомству, Вадим, — сказал Элефтерот, взглянув на бейдж дежурного. — Надеюсь, мы ещё побеседуем с вами, когда будем возвращаться, а сейчас, увы, слишком торопимся. В другое время Лаврентий не мог бы не умилиться смущению парня, судя по возрасту, ещё практиканта, а не доктора, и не восхититься в который раз искренней открытостью Элефтерота, однако в этот момент его волновали совсем другие вопросы. Обскур? В Колдовстворце? Он засыпал бы начальника кучей вопросов, если бы обстановка была чуть более приватной. Они вошли на территорию Полярис, предъявив гвардейские жетоны, что позволило им избежать проверки и регистрации палочек, и направились к зданию школы. Сколько же времени прошло с тех пор, как Лаврентий покинул Академию, выпустившись с дипломом высшего чародейского образования, и вступил в гвардию… Десять лет. Десять лет и пять месяцев. Большая часть растений уже облетела, но опавшие листья оставались лежать под чарами до первого снега, чтобы сохранить романтичную осеннюю атмосферу. Если пройти в задний сад, то там наверняка и царила бы эта атмосфера, а здесь, перед огромным барельефом с изображением Тридцати Шести, даже цветы весной, казалось, мертвели, наполняясь кладбищенской скорбью. Впрочем, к сожалению Лаврентия, его впечатление разделяли немногие. Элефтерот на мгновение остановился, взглянул на барельеф и прикрыл глаза, будто что-то мысленно сказал детям, по чьим лицам катились чёрные слёзы. А студенты, встречающиеся на пути, казалось, ничуть не ощущали этой скорбной торжественности, они не притихали, смущённые величием скульптуры, а просто… жили так, словно с барельефа не смотрели глаза несчастных, лишённых права на такую же, как у них, жизнь. Школьники сбивались кучками и перешёптывались, с восторгом глядя на Элефтерота. Кто-то помахал, Правдин ответил таким же жестом. Взгляд Лаврентия упал на скамейку, где устроилась парочка старшекурсников — полный паренёк и девочка под чарами головного пузыря. Девочка и вовсе не замечала, кто прибыл в Полярис, а паренёк смотрел исподлобья, недружелюбно, если не с ненавистью. «Точно, — вспомнил Лаврентий. — Щенята Дракулы». Правдин ускорил шаг. Они вошли в здание, поднялись по лестнице и вскоре дошли до кабинета директора. Дверь была приоткрыта почти наполовину, и ещё из коридора Лаврентий увидел, что Лилия Альбертовна нервно ходит из стороны в сторону, то огибая полукруглый стол, то двигаясь от массивного книжного шкафа к окну и обратно. Даже сейчас, когда её никто не видел, она держала спину прямо, а её медленные шаги казались выверенными, точными, без капли небрежности. — Лилия, — глухо позвал её Элефтерот, толкнув дверь. Директриса Полярис обернулась. — Садитесь, — она указала на кресла у стола и тоже села. — Товарищи, ситуация критическая. Мои студенты прислали письмо. В Колдовстворце живёт обскур. — Как это возможно? — прошептал Лаврентий. — Я не знаю. Но Дракула явно не в курсе. Даже он не настолько безумен, чтобы держать такое опасное существо в школе. Лазарев и Акопова обнаружили, что в подземельях, куда редко заходят люди, скрывался обскур, сливаясь с тенями. Они утверждают, что он атипичный и не испытывает никакой агрессии. И… — она сделала паузу. — Опять же, по их утверждениям, один из студентов Колдовстворца способен с ним общаться. Насколько верны их впечатления, не знаю, но факт остаётся фактом: они вступили в контакт с обскуром и остались живы. — Ты уверена, что это обскур? — спросил Правдин. — Они не могли принять за него боггарта? Может быть, даже дементора или смеркута? — Маловероятно. Это одни из самых сильных студентов. Едва ли они могли перепутать. — Но как он там оказался? Элефтерот, что, если это кто-то из пропавших детей? Правдин нахмурился и сцепил руки под подбородком. Нахмурилась и директриса. Её голубые глаза казались прозрачными, но ничуть не мягкими. Ни в её чертах, ни во взгляде не чувствовалось ни намёка на мягкость, хотя характер у неё был довольно сдержанным. Во всяком случае, так считал Лаврентий. — В Колдовстворец не так просто проникнуть и человеку, и волшебному существу… — Школа зачарована от проникновений, — кивнула Лилия. — Доступ имеют преподаватели, служебный персонал и зачисленные ученики. Кроме того, если до основания Полярис зачисленными считались все, чьи имена появились в Книге, то позднее Дракула наложил ещё один уровень защиты, и теперь войти в замок может лишь тот, кто выбрал Колдовстворец. Ребёнок, выбравший Полярис или не выбравший ни одну из школ, не пройдёт внутрь. — Так он не из пропавших… — почти про себя, едва слышно, пробормотал растерянный Лаврентий. — Если он не мог попасть в школу после того, как была основана Полярис… — Значит, он попал туда раньше, — докончил за него обладающий отличным слухом Элефтерот. — Значит, это один из Тридцати Шести. Повисла тишина. Лаврентий не сразу нашёл в себе силы заговорить, а когда наконец сумел выдавить из себя изумлённый возглас, его голос зазвучал сдавленно, почти жалко. — Это были тридцатые-пятидесятые годы! Как мог обскур просуществовать почти сто лет? Это ведь смертельное психомагическое заболевание! — Да, смертельное, — подтвердила Лилия. — Но в форме обскура ребёнок практически неуязвим. Несомненно, он умрёт, как только вновь обратится в человека. Но до тех пор… Вы ведь слышали о Криденсе Бэрбоуне? — Аурелиусе Дамблдоре, — почти на автомате поправил её Лаврентий. — Его трагическая история, как одного из самых поздних обскуров, была изучена достаточно подробно, чтобы можно было утверждать: обскур бессмертен, пока находится в магической форме. Однако носитель непременно погибает при очередном обращении, потому что человеческое тело разрушается чудовищной мощью магии, направленной не только вовне, но и против него. В трудах учёных древнего Китая это явление описано как отклонение Ци. Они веками бились над проблемой обскуров, но так ничего и не смогли. И древняя, и современная наука долго пытались найти способ спасти носителя. Безуспешно… Тем не менее, учитывая те высоты, которых мы достигли, я уверена, что если у нас в руках окажется живой обскур, мы сумеем его изучить и разработать лекарство. Может быть, вакцину. Хотя бы понять механизм его появления. — Вы хотите уговорить Дракулу отдать вам обскура? — Нет, — покачала головой Лилия. — Я хочу его выкрасть. И мои ученики мне в этом помогут.

***

Марфа думала, что Дракула будет в бешенстве. Но директор, несмотря на то, что ситуация была серьёзной, оставался совершенно спокойным, будто его и не заботило, что безмозглая студентка игнорирует запреты и рискует своей жизнью непонятно ради чего. Прямо как в тот раз, в прошлом году, когда он узнал, чем занимается Виктор в свободное время… Дракула стремительно шёл, почти летел, по коридору, а его длинный плащ, на который для пущей эффектности были наложены лёгкие ветряные чары, развевался и то и дело бил Марфу по ногам. Та несла небольшой пакет со сладостями, который Дракула зачем-то намеревался вручить этой дуре, в очередной раз упекшей себя в лазарет по собственной глупости. Двери лазарета распахнулись сами собой, и директор, коротко поинтересовавшись, в какой палате лежит Акопова, вошёл к девчонке, не выждав и секунды после стука. Сперва Марфа подумала, что это неправильно, ведь студентка могла переодеваться или принимать душ, если, конечно, состояние позволяло ей это делать. Потом вспомнила, что у Дракулы нечеловечески острый слух, и он наверняка услышал бы шум воды или шорох одежды. Девчонка лежала в постели, читая книгу. Дракула сел в кресло и вальяжно закинул ногу на ногу. — Эсма, — произнёс он, оскалив зубы в пугающей улыбке. Та выжидающе приподняла густые брови, и Марфа, раньше едва ли видевшая её вблизи, подумала, что Акопова довольно некрасива для девочки своего возраста: нос с сильно выдающейся горбинкой, большие, но слишком высоко посаженные глаза, из-за чего взгляд казался озлобленным, широкие брови и узкие, теряющиеся на фоне ярких и крупных черт лица, губы — всё это делало внешность непривлекательной. Но через секунду у неё возникло прямо противоположное впечатление, и она увидела в чертах студентки редкую гармоничность. Марфа пару раз моргнула, и Эсма стала для неё средненькой. — Позвольте вручить вам шоколад, — Дракула потянулся за пакетом и извлёк из него огромную медаль из горького шоколада, диаметром с ладонь. На ней готическим шрифтом было выгравировано: «Самоубийца года». — Наслаждайтесь. Можете съесть, можете повесить на стену. Эсма молча посмотрела на медаль и отложила её на столик у кровати. — Помнится мне, — продолжал Дракула, — я запретил использовать беспалочковую боевую магию на территории школы. — Этого больше не повторится. Улыбка Дракулы сузилась, но стала от этого ещё более зловещей. Даже привыкшая к его мимике Марфа невольно передёрнула плечами. — Ну почему же? Мне, откровенно говоря, плевать, будете вы её использовать или нет. Если вы умрёте в моей школе, меня, в худшем случае, ждёт пара недель бумажной волокиты и несколько неприятных разговоров с представителями власти. Моё дело — не нянчиться с учениками, а установить границы дозволенного. Нарушаете — получаете наказание. Нарушаете постоянно, подвергая риску других учеников — вас исключают. Почему-то многие господа из Полярис несправедливо полагают, что директор ответственен за все аспекты безопасности. Но это не так, ни фактически, ни юридически. Если на вас обрушился потолок, или вас покусал преподаватель-оборотень, нанятый мной, или под вами сломалась школьная метла — это, безусловно, моя вина. Но если вы вскрыли себе вены в туалете, выпрыгнули из окна или использовали запретную магию — это уже ваша ответственность. Я не бог и не ваш папочка. Делайте со своими здоровьем и жизнью что угодно, а моё дело — назначить наказание за нарушение правил. После того, как медики дадут вам добро на физические нагрузки, вы на протяжении полутора недель после занятий будете чистить инвентарь в классе Зельеварения. Без применения магии. По выходным тоже. — Я поняла, — тихо, но без тени вины в голосе, отозвалась Эсма. — Поправляйтесь, — неискренне пожелал Дракула и покинул палату. Марфа поспешила за ним. Какое-то время они шли в одном направлении, но вскоре директор свернул, не сказав «За мной, Марфушка», а значит, не желал её компании. Покинутая ассистентка поплелась дальше. Дел предстояло немало: написать ещё одно письмо по поводу чар «Позвизда» с требованием прислать кого-то для экспертизы, дабы министерство связей с магглами убедилось, что чары действительно требуется обновить; потом собрать информацию у портретов, узнать, не видел ли кто-то Колю, а если видел, то где и в каком количестве; ознакомиться с предварительным учебным планом на второй семестр и одобрить его от лица Дракулы, который всецело доверял остальным профессорам и настолько не сомневался в их компетентности, что даже не читал планы… Но пошла она почему-то не к себе в кабинет, а к реке. Сегодня было ветрено, поэтому студенты не горели желанием гулять снаружи. Да и большинство сейчас сидело на занятиях. От озера веяло неприятной прохладой, а у реки, помимо этого, было ещё и шумно — настало время миграции раков-нашельников, которые очень любили зимовать в водоёмах Колдовстворца. Орды членистоногих карабкались по камням и шли по дну реки, стукаясь панцирями друг о дружку, и даже бурное течение ничуть не мешало их нашествию. По берегу слонялся домовой эльф Фимка, тыча длинной палкой в реку. Видимо, охотился на раков. Марфа не знала, зачем вообще сюда пришла, особенно в такую мерзопакостную погоду. Громко хлопая крыльями, пролетела сова с небольшим мешочком, в котором звенели серебряные копейки. Кто-то послал её в Подгорное за какой-то мелочью. Может, стаканом кофе или пером. Марфа почему-то вспомнила глупую традицию бросать монетки в фонтан или пруд, чтобы исполнить заветное желание. Она развернулась и медленно пошла обратно к озеру, на ходу нащупывая кошелёк во внутреннем кармане кафтана. Озеро, конечно, не было ни прудом, ни фонтаном, но Марфа, в общем-то, и не верила в эти байки. Но почему-то извлекла серебряную монетку в десять копеек, повертев в пальцах, подумала только «Дракула…» и, так и не загадав никакое желание, бросила монетку в воду. Монетка опустилась в мягкий ил, который тотчас же зашевелился. Из мути показался панцирь рака, и маленькая, но цепкая и очень сильная клешня схватила монетку и сломала её пополам.

***

Этой ночью Василёк впервые опробовал на себе Дезиллюминационные чары. Ощущения оказались не из приятных — будто его легонько стукнули по макушке и облили прохладным киселём. На несколько секунд стало зябко, но скоро это чувство прошло. Он наложил Заглушающее на обувь и тихо, стараясь ступать осторожнее, чтобы ненароком ничего не задеть в темноте, вышел из своей спальни. Тут его шёпотом окликнул невидимый Кирий, который уже ждал у двери. Василёк нащупал его руку. — Не передумал? Тот невесело усмехнулся. Василёк сжал его ладонь, надеясь придать уверенности даже больше себе, чем ему. Может, он совершает самую большую ошибку в своей жизни? Может, лучше уж пожертвовать обскуром и чистотой Кирия перед законом, чем идти в потенциально смертельную ловушку, которую они сами же себе и расставили? «Это не только ради нас, — напомнил внутренний голос. — А ради всего человечества. Появится шанс изобрести лекарство». Они медленно спустились по лестнице. Волчий зал пустовал, только дремал на диване чей-то кот в обнимку с крысой, то ли приятельницей, то ли добычей. За дверью башни их уже ожидала Эсма. О своём присутствии она сообщила тихим свистом. — Запомни! — тотчас вскинулся дремавший на постаменте Волк. — Не свисти — по зубам получишь. По зубам получишь — зубов не будет. Зубов не будет — придётся вставлять. Вставишь — денег не будет. «Логично», — подумал Василёк. Он пошарил перед собой, наткнулся на плечо подруги и взял за руку и её, чтобы никто из них не отстал и не наткнулся на другого в самый неподходящий момент. Например, на лестнице, где можно запросто сломать шею при падении. — Ты как? — шепнул он. Эсму выписали этим вечером, дав ей трёхдневное освобождение от занятий, а она, вместо того, чтобы отдыхать, сразу же ринулась навстречу приключениям. Знали бы колдомедики, дружно попадали бы в обморок… — Нормально, — отозвалась Акопова. — Пошли. Она не наложила Заглушающие чары на подошвы, поэтому Василёк отчётливо слышал тихие шаги. Её походка изменилась. Эсма переставляла ноги как-то неестественно, с усилием. Чувствительность, по её собственным словам, восстановилась недавно. И вряд ли полностью. Это могло не только осложнить дело, но и снова поставить под угрозу её здоровье. Однако Василёк молчал. Он понимал: даже если попытаться убедить подругу, что вылазка пройдёт хорошо и без неё, та всё равно не согласится вернуться в Медвежью башню, какие бы аргументы он ни привёл. Да и справится ли он сам? Ему ещё не доводилось сражаться бок о бок с Кирием, а с Эсмой он прошёл не одну учебную дуэль, даже участвовал с ней в турнире Полярис. И отлично знал и её сильные, и свои слабые стороны, которые порой дополняли друг друга. Акопова никогда не терялась в бою, не застывала на месте от нерешительности или страха. А Василёк… Ну, он умел призывать Патронуса чуть более красивым взмахом. А ещё неплохо уворачивался от проклятий. И знал, когда стоит сдаться. В подземельях было так же темно, как обычно. И так же тихо. Они двинулись по уже привычному пути, прошли поворот с доспехами гоблинской работы, зеркальный коридор, спустились по узкой пыльной лестнице. — Осторожно! — вдруг шепнул Воронцов, увлекая их обоих к стене. Там оказалась незаметная, но довольно глубокая ниша, где они смогли укрыться. И вовремя — по коридору неспешно проплыло задумчивое привидение, напевая пошлую безвкусную песенку. — Если секс твой с девушкой происходит так: От прекрасных глаз её каменный стояк, Руки не шевелятся, ноги отнялись, Значит, твоя девушка — это василиск. Значит, твоя девушка — это василиск. Привидение, глядящее куда-то в потолок, проплыло мимо. Василёк запоздало понял, что прятаться не было нужды — всё равно призраки, как и большинство других существ, не способны видеть сквозь Дезиллюминационные чары. Пение вскоре стихло, и Кирий потянул его за руку. Они пошли дальше. Васильку не было страшно, но по телу разливалась какая-то неприятная слабость, которая, как он знал, грозила перерасти в ступор, случись что-то действительно опасное. В голове то становилось пусто, то крутились какие-то бессвязные мысли. Иногда он плохо реагировал на угрозу, медлил, когда нужно было что-то предпринять, принимал неверные решения. Только вот до этого угрожали ему, в худшем случае, в учебных дуэлях и на соревнованиях, где самым дурным исходом был проигрыш, но никак не смерть. «Да не убьёт нас обскур. Всё пройдёт хорошо. И я больше не тот младшекурсник, который в ужасе жмурился, когда в лицо летело заклинание. Столько дуэлей и практик с тех пор было…» Наконец они остановились перед дверью в зал, где обычно играл Кирий. Воронцов вдруг снял с себя Дезиллюминационное. Василёк и Эсма молча последовали его примеру. Наверное, так было безопаснее. Обскур должен был видеть их, чтобы поверить, что они не желают ему зла. — Я первый, — сказал Кирий и толкнул дверь. Медленно, боясь спугнуть и без того до странности осторожное, если не трусливое существо, вслед за Воронцовым вошли и Василёк с Эсмой. В помещении, почти полностью поглощённым темнотой, было пусто. Только тусклый отсвет окна, падающий на пол, подрагивал от течения воды. — Здесь никого нет, — пробормотала Эсма. Но Кирий указал в дальний угол. — Он там. Ладонь Акоповой легла на рукоятку палочки. Василёк взял подругу за запястье и покачал головой. Обскур мог расценить этот жест как угрозу. Воронцов, сделав глубокий судорожный вдох, поднёс к губам флейту и начал играть. Первые ноты прозвучали робко и даже фальшиво. Его мелодии всегда завораживали, но сейчас игра была другой, прерывистой и неуверенной. Ничего не произошло. Тень оставалась на месте. Кирий смущённо опустил инструмент. — Простите… Надо настроиться. Он закрыл глаза. Эсма хотела было что-то сказать, но Василёк снова её одернул. Они стояли в полной тишине примерно с минуту, а затем Воронцов опять поднял флейту и заиграл. На этот раз звук полился ровно. Было похоже не колыбельную, и мелодия действительно обладала странной успокаивающей силой — Василёк даже почувствовал, как мерзкая сковывающая слабость уходит. И тень в углу дрогнула. Она медленно, почти нехотя, оторвалась от стены и поползла по полу, дымясь и дрожа. Она тянулась к ногам Кирия, и теперь Василёк сам едва подавил импульс немедленно выхватить палочку и отбросить обскура прочь. Чёрная полуматериальная субстанция загустела, уплотнилась и вдруг поднялась на полом. Теперь это было уже знакомое круглое облако. — Всё, — проговорил Воронцов. — Думаю, можно идти.