Колдовстворец: книга о соперниках

Марфа устала. Ей казалось, что она находится на грани нервного срыва… Не настоящего, конечно, когда начинают трястись руки, появляются головные боли и хочется упасть и сдохнуть, но от нежелания бегать и дальше от одного кабинета к другому, на ходу подписывая бумажки, отправлять десятки писем и, что ещё хуже, читать ответы, она готова была расплакаться. Младшие библиотекари Степан и Степанина Ларцовы сообщили, что второкурсница видела Колю на страницах «Странствий калики перехожего», и теперь пришлось организовать работу целого отряда из десятка домовиков и пары провинившихся в чём-то студентов, чтобы проверять книги на наличие в них портретов этого вредителя. Потом из министерства связей с магглами ответили, что высылать людей для обновления чар Позвизда они не намерены, так как гарантия прошлых ещё не закончилась, а если кто-то полагает, будто чары прохудились, этому кому-то настоятельно рекомендуется перестать практиковать окулярный секс. В конце приписали, что в случае, если Дракула решит самостоятельно обновить магглоотталкивающие чары, корабль немедленно выведут из эксплуатации срочным указом президента. А в доверешние всего из «Кофейни на Царской» Марфе прислали не её любимый раф с ягодами рябины, который она собиралась медленно пить за долгожданным чтением романа, а какую-то мерзость, отдающую солёной рыбой. Она шла по коридору, уже не в силах сохранять извечно приветливое выражение лица и улыбаться каждому встречному ученику. Пальцы сжимали проклятый вонючий стаканчик, от толстой книги подмышкой болел бок, и Марфе очень хотелось разреветься. Конечно же, по закону подлости, ей встретился Дракула. — Что это с вами, Марфушка? Давно я вас не видел такой расстроенной. — Мне вместо рафа с рябиной прислали раф с рыбиной! — пожаловалась ассистентка. — Кто вообще такое пьёт? Про свою усталость от бесконечной беготни она не сказала ничего, не желая, чтобы директор подумал, будто его верная помощница не справляется со своими обязанностями. — Позвольте отпить, — Дракула ловко выхватил стаканчик и поднёс к губам. — О! Восхитительная гадость. Напоминает кровь моряка, три месяца питавшегося копчёной скумбрией, которого я испробовал в начале шестнадцатого века. Марфа с трудом выдавила улыбку. — Пойдёмте ко мне, угощу вас чем-нибудь поприятнее, — предложил директор. Настроение Марфы тотчас же взлетело. Дракула не только заметил, что она грустна, но и решил это исправить! Значит, заботится о ней. Она с благодарностью кивнула. Через пять минут директор уже разливал по чашкам какао с нектаром абиссинской розы. — Что это у вас? — поинтересовался он, кивая на книгу, которую Марфа положила на колени. — Роман. Любовный. Одной американской писательницы. — Читаете на английском? — Это перевод. — И какие же темы нынче популярны в Америке? — Здесь про охотника за сокровищами, который пробудил жрицу, несколько веков спавшую в египетской пирамиде. — Вечный сюжет о спящей красавице. А семь фараонов присутствуют? — Нет… Это детектив. Герою предстоит раскрыть заговор древней секты, охотящейся за жрицей. — Звучит бульварно, — оскалился Дракула, протягивая Марфе фарфоровое блюдце с чашкой. — И почему вам, дамам, так нравится подобное чтиво? — О… Ну… — смутилась ассистентка. — Это просто приятно — читать об искренней любви. Начинаешь чувствовать её отголоски и становишься капельку счастливее. Появляется надежда, что и у тебя такое будет. — Искренняя любовь… — повторил Дракула. — Это что-то из разряда всеобщего блага и всепрощающего бога — циничная в своей нереалистичности концепция. Что уж говорить о взаимной… Подобное бывает только в сказках, и сказки эти, должен сказать, довольно деструктивная штука. — Я так не думаю! — возразила Марфа с чуть большим жаром, чем собиралась. — Я верю, что существуют люди, способные глубоко любить вопреки всему. Даже если знают, что им никогда не добиться взаимности. Настоящая любовь может быть и самодостаточной. Она не станет менее светлой и менее искренней от невзаимности или чужого осуждения… Директор ухмыльнулся. Его губы кривились почти издевательски, и сердце девушки болезненно замерло. — Люди умеют любить, — добавила она подрагивающим голосом. — Я точно знаю. Я видела родителей, обожающих своих детей, и мужей, боготворящих жён… Ухмылка Дракулы стала ещё шире. — Вы ждёте большой, светлой, безусловной любви, Марфушка? Боюсь, вы её не дождётесь. Не существует в мире ничего безусловного. Родители любят не ребёнка, а свои силы и надежды, вложенные в него. Ребёнок любит не родителей, а защиту и поддержку, которые они ему дают. И даже принц вашей мечты будет любить не вас, а то, что он чувствует рядом с вами. Недаром говорят, что отношения — это работа. Люди отдают силы и получают в качестве платы эмоции. Но такую работу не каждый вывезет… И недаром современные психологи признали любовь «вопреки» чем-то нездоровым. Это всё равно что работать бесплатно. Да и вообще отношения — та ещё дрянь. Любовь «за что-то» может сломать твоего партнёра, а «вопреки» — тебя самого. Марфе было что возразить, но она никогда, ни за какие богатства не сказала бы это вслух. Кажется, Дракуле не нравилось, что в последнее время вечно согласная со всем ассистентка стала возражать на некоторые его слова. Марфа подумала, что, видимо, зря пытается сделать из монолога диалог. Дракуле нужен слушатель, а не собеседник, и она должна была задавать вопросы, а не возражать. Поэтому она вернулась к положенной роли и задала вопрос: — Неужели вы никогда не были влюблены? — Был один парень, — Дракула подкрутил ус. — Я обожал на него любоваться. Но потом превратился в вампира и перестал отражаться в зеркале. Ассистентка задумчиво кивнула. — Это ироничная шутка про самовлюблённость, если вы не поняли, — пояснил директор. — Хорошо, что вы не отражаетесь только в серебряных зеркалах, — через силу улыбнулась Марфа. — Верно. Благослови бог того, кто придумал покрывать их аллюминием вместо серебра. За витражным окном кто-то заскрёбся. Сквозь разноцветные стёкла виднелся чёрный крылатый силуэт — это сова царапала дорогущий витраж когтистой лапой. Дракула взмахнул палочкой, и окно, которому вообще-то конструкцией не положено было открываться, распахнулось. Сова радостно заухала и, перелетев к столу, приземлилась на глобус. — И всё-таки она вертится, — заметил Дракула, глядя на распластавшуюся на столе птицу, которая шлёпнулась, не удержавшись на повернувшемся под её лапами шаре. К лапке совы было привязано письмо. Директор вскрыл конверт и принялся читать про себя. Марфа делала вид, что спокойно пьёт своё какао и что душа вовсе не пошла трещинами от недавних слов Дракулы. Ну чего она ожидала в самом-то деле? Разве не очевидно было, что Дракула не из тех, кто любит? — Не поверите, Марфушка, — сказал директор, опуская письмо. — Правдин баллотируется в президенты.

***

— Правдин баллотируется в президенты?! — взвыл Дима, вытаращившись на газетную статью. Лия пожала плечами. Похоже, её совсем не волновало, что псих начал предвыборную кампанию. Срок Козлодоева подходил к концу, и уже через несколько месяцев должны были состояться выборы. Выдвинули пять кандидатур: собственно, Козлодоева, который, согласно закону, ещё мог просидеть в президентах свой третий и последний срок, квадратнолицую тётеньку из либертарианцев, старичка-ультраконсерватора, который каждый раз осенял себя крёстным знамением перед тем, как что-то сказать, какого-то шизика из магосепаратистов и Элефтерота, не входящего ни в одну политическую партию магической России. Козлодоев, кстати, тоже был беспартийным, но это совершенно не мешало ему править на протяжении шести лет. В некотором смысле он был уникальным — не имел ни врагов, ни друзей и устраивал (на временной основе, конечно же) партии с фундаментально противоположными идеологиями. Потому что Козлодоев ничего не делал. Он просто был. Сидел себе, не запрещал ничего старого и не разрешал ничего нового, иногда резал ленточки перед воротами учреждений да улыбался журналистам. — Абсолютно инертный человек, — резюмировала Лия. — Если его сменят, будет хорошо. — Что хорошего-то? — воскликнул Дима. — А если Правдин к власти придёт? — А чем тебе Правдин так не нравится? Включилось колдорадио. Громкость кто-то увеличил со средней до почти максимальной, и заиграла музыка. — Чем не нравится? — Дима с такой силой ткнул пальцем в газетный портрет улыбающегося Элефтерота Правдина, что бумага чуть не порвалась. — Да всем! Он же психованный конспиролог и… Его слова заглушила песня, зазвучавшая с середины — кто-то переключал каналы — а затем из колдорадиоприёмника, висевшего под потолком столовой, раздался властный, хорошо поставленный баритон, который Дима терпеть не мог. — Рад приветствовать всех граждан. — Доброе утро, магическая Россия! У микрофона Аврора Осипова, и сегодня наш гость — независимый кандидат в президенты, Элефтерот Правдин. Господин Правдин, первый и, пожалуй, самый простой вопрос: как вы оцениваете свои шансы на победу? — Благодарю за вопрос, Аврора. Честно говоря, мои шансы я оцениваю как чуть выше средних. Исход выборов зависит не от предвыборных бюджетов или грязных технологий, а исключительно от сознательности нашего народа. От того, готов ли он услышать правду. Дима язвительно фыркнул, отодвигая тарелку с недоеденной окрошкой. В этот момент к их столу подошёл Хьюго Джонс, помятый и уставший, будто не спавший всю ночь. Подмышкой у него был толстенный чёрный том по славянским рунам. — Можно? Здесь камню негде упасть. — Яблоку, — поправила Лия, жестом указывая на свободный стул. — Точно. А камень — это когда вода не течёт. Я всё перепутал. Столовая и правда была заполнена. Обычно студенты приходили в разное время, кто на полчасика позже, кто на полчасика раньше, но сегодня, похоже, решили собраться, чтобы послушать утреннюю колдорадиопередачу. — Что вы имеете в виду под «правдой»? — настороженно поинтересовалась Осипова. — Я имею в виду, Аврора, что наша страна стоит на пороге беспрецедентного кризиса, — Правдин понизил голос, и в столовой воцарилась мёртвая тишина. — У меня есть доказательства того, что в магической России готовится масштабный заговор. Заговор, последствия которого отразятся не только на нашем мире, но и на мире маггловском, причём самым катастрофическим образом. — Неужели? И в чём же суть этого заговора? — в тоне журналистки звучал отчётливый скепсис, если не издёвка. — К сожалению, детали пока засекречены, расследование продолжается, и я не могу рисковать его участниками. Но я могу приоткрыть завесу. Речь идёт о тайном сообществе чёрных магов невероятной силы. Они проводят чудовищные темномагические эксперименты, для которых им требуются… — он выдержал паузу, — человеческие жизни. Поэтому они похищают магглорождённых, наших юных волшебников, и массово уничтожают самих магглов. — Магглы сами себя массово уничтожают! — не сдержалась Аврора. Ответ Элефтерота уже никто не услышал — столовая взорвалась гомоном. Словно бурная химическая реакция пошла (Дима из интереса прочитал пару глав из учебника Лии, чтобы хотя бы иметь представление, что она изучает) — сперва многоголосый шёпот, а потом резко, за секунду — его превращение в крики. Студенты перебивали друг друга, спорили, стучали по столам. Лия и Хьюго молчали, как и Дима, пытаясь разобрать слова, доносящиеся из радиоприёмника. — …абсолютный бред, Элефтерот! … никогда не победите… народ не поверит в эту чушь… — долетели обрывки возмущённой реплики Авроры. Правдин говорил что-то о развитии науки и медицины, перебивая журналистку, но из-за возбуждённых возгласов, раздающихся со всех сторон, толком было не разобрать. — Вот видишь! — с торжеством выдохнул Дима, обращаясь к Лие. — Психушку на всю страну устроил! Заговоры, чёрные маги… — Дима, тише, — мягко остановила его Лия, обводя переполненную столовую напряжённым взглядом. — Как бы до драки не дошло. Давай уйдём пораньше. Займём лучшие места в теплице. Профессор обещал, что сегодня будет интересно. Дима, всё ещё горящий от возмущения, хотел было возразить, но, посмотрев на её встревоженное лицо, сразу стушевался. — Ладно, — вздохнул он. Расстраивать подругу не хотелось. — Я с вами, — подал голос Хьюго. Они пробрались к выходу. В столовой как будто стало в несколько раз теснее из-за скопления людей, которые ещё и размахивали руками, заметно сокращая расстояние, на котором проходящие мимо никого не заденут. — Правдин… — начал Хьюго, когда они оказались в коридоре. — Громко говорит. — Громко? — взорвался Дима, опять дав волю чувствам. — Это не громко, это опасно! Элефтерот — параноик! Раскачивает лодку, в которой мы все сидим! Хьюго задумчиво поскрёб пальцем корешок книги, потом почесал себе нос. — Не знаю. Может, ты слишком резко судишь. Его слова звучат, как паранойя, но… — он запнулся. — А если он в чём-то прав? Козлодоев ничего не делает. А Правдин обещает изменить мир. — Изменить в сторону диктатуры! — рявкнул Дима. — Ты не думал, зачем ему армия? — Это не армия… — Да-да, регулярная армия запрещена Международной конфедерацией магов и всё-такое. Но от того, что ты назовёшь армию гвардией, ничего не изменится. Лия молчала. И Дима тоже замолк, хотя собирался высказать ещё парочку соображений по поводу целей Элефтерота. Затих и Джонс. — Прости, — пробормотал Дима через несколько минут. — Тебе нравится Элефтерот? — Нет, — отозвалась Лия. — Не знаю. Когда он говорит о новаторстве с уклоном в науку, это звучит правильно. Только представь — может, учёные смогут найти лекарство от моей болезни, если наука Полярис будет финансироваться государством. Но его гвардия… Думаю, ты прав, что это странно. — Новаторские идеи всегда сталкиваются с… этим… — Хьюго пытался вспомнить слово. — Отторжением? — подсказала Лия. — Непринятием. Синонимы, да? В общем, с ними. Возможно, моё мнение вам не понравится, но иногда протолкнуть новую идеологию силой — не так уж плохо. Если она ведёт к развитию. Когда отменяли рабство, рабовладельцы сопротивлялись. Почему нельзя подавить их? Выставить армию на защиту рабов? — Только вот рабов у нас нет, — проворчал Дима. Теплицы Полярис были длинным, округлым сооружением из стекла и тонких прожилок мрамора, где под высоким сводом росли самые причудливые растения, половину из которых Дима не смог бы назвать. Он узнал болиголов, белладонну — оба росли в горшках, окружённых волшебными пузырями, защищающими от тех, кому по глупости захочется пожевать листик. Ну, и от вредителей тоже. Мерзкие бубонтюберы извивались в кадке, огороженной двойным заборчиком, который явно намекал, что подходить и трогать не стоит, а кто подошёл и потрогал, тот сам виноват. Гной бубонтюбера не был смертельно ядовит, но вызывал сильные ожоги. Щёлкала клыками зубастая герань, переливался всеми оттенками розового куст сумасшедших ягод. Дима, Лия и Хьюго заняли места за длинным столом в первом ряду, прямо перед преподавательским помостом, заставленным склянками, горшочками с землёй и замысловатыми садовыми инструментами. — В Хогвартсе теплицы лучше, — вдруг произнёс Джонс, и в его голосе послышалась тёплая ностальгия. — Травологию ведёт Невилл Лонгботтом. Вы слышали о нём? Он герой войны. И лучший специалист по магическим растениям в Британии. Он так увлечённо ведёт занятия, что слушают даже мандрагоры. — Велимир Николаевич тоже хорош, — заметила Лия. В теплицу потихоньку начинали подтягиваться другие студенты. Лёня с компанией обустроились за столом по соседству и принялись выкладывать перед собой справочники. У Димы тоже был справочник, но маленький, содержащий только основную информацию о самых распространённых растениях. Ему лень было тащить тяжёлые книги. Всё равно отличником не стать, а болтаться в серединке знания, полученные в Колдовстворце, позволяли. Прозвенел колокол. Дверь теплицы отворилась, и в проёме показалась высокая, худая фигура профессора Велимира Николаевича. Его седые волосы были собраны в неаккуратный хвост, а в руках он нёс не увесистый фолиант, который любил не глядя листать во время лекции, а свежий экземпляр «Колдовестника». Он тяжело ступил на помост, откашлялся и, вместо того чтобы объявить тему сегодняшнего занятия, положил газету на стол и обвёл студентов горящим взглядом. — Ну что, — он потёр ладони друг о друга, и его голос, обычно суховатый и монотонный, зазвенел неподдельным волнением. — Вы все, я надеюсь, слышали? Читали? Он похлопал ладонью по газетному листу. — Товарищ Правдин дал интервью. И знаете, что я вам скажу? Впервые за долгие годы я испытываю надежду. Да-да, надежду! Этот человек… он не боится говорить правду. Пусть она и кажется некоторым неудобной. — Да, у него фамилия такая — говорящая, — не сдержался Дима. Но профессор, кажется, не уловил сарказма. Велимир Николаевич принялся расхаживать перед столом, забыв о подготовленных материалах для урока. — Козлодоев… — он пренебрежительно махнул рукой. — Просто тело. Манекен в президентском кресле. При нём наша школа, наша наука топчется на месте! А товарищ Правдин… О, он понимает, что будущее — за смелыми открытиями! За развитием! Он говорил о науке, слышали? О том, чтобы вложить силы в магические исследования! Представьте, какие перспективы откроются перед нами, если он станет президентом! Мы сможем совершить прорыв, и не один! Дима мрачно смотрел на профессора, сжимая кулаки под столом. Лия слушала с нечитаемым выражением лица, а Хьюго, казалось, был полностью поглощён рассматриванием рун в своей книге. Студенты кивали и одобрительно перешёптывались. Велимир Николаевич всё продолжал радоваться, его глаза блестели от предвкушения грядущих перемен, которые должен был принести Элефтерот Правдин. Урок по Травологии явно отменялся.

***

       Осознание пришло внезапно. Такое, говорят, случается с гениями, а Василёк, пусть и нескромно, однако вполне (на его собственный взгляд) оправданно относил себя к их числу. Перед магглом по имени Ньютон упало яблоко, и тот открыл закон всемирного тяготения. Архимед не рассчитал, на сколько нужно заполнить ванну, расплескал воду и придумал, как измерить объём предмета посредством вытеснения им жидкости. Вот и сегодня произошло подобное тем событие: профессор Магозоологии чихнул, и Василёк понял, что влюбился в Кирия. Неожиданный громкий звук — и совершенно не связанная с ним вспышка в голове, мгновенно прояснившая всё, что комом накапливалось где-то глубоко, искажало восприятие не хуже, чем чёрная дыра гравитационное поле, но до этого момента оставалось таким же невидимым. И стало ясно, откуда бралось волнение, почему по телу, исходя от сердца, разливалось тепло и почему Васильку всё время хотелось смотреть на Воронцова. «Эврика!» — закричал обезумевший от радости Архимед, голым выскочив из ванной. «Блядь», — подумал Василёк. Он осторожно скосил глаза, чтобы увидеть Кирия, сидящего в соседнем ряду. Тот держал в руке перо, но ничего не записывал и казался глубоко погружённым в свои мысли. «Молодец, — с досадой сказал Василёк самому себе. — Только нашёл друга — и сразу же надо всё испортить. Чистая гомосексуальность — явление не слишком частое, значит, велики шансы, что Кирию нравятся и девушки тоже. В классе у нас шестьдесят восемь человек. К этому добавим ещё пятый и седьмой курсы, в среднем шестьдесят пять на каждый, и человек двадцать знакомых вне школы. В итоге вероятность того, что Кирий влюбится в меня — один к двумстам семнадцати. Нет, вычтем Виктора. Тогда один к двумстам шестнадцати. Браво, просто браво». Он снова посмотрел на Воронцова и столкнулся с ответным взглядом. Сердце пропустило удар. Он сделал вид, будто вглядывается во что-то за окном, а потом наклонился к Боре и довольно громко, чтобы услышал и соседний ряд, прошептал: — Погода сегодня отличная. Боря непонимающе посмотрел на гнущееся за окном дерево, потом на Василька. — Там ворона задом наперёд пролетела. — Ну и прекрасно. Люблю ветер. Профессор кашлянул. «С другой стороны, любви можно и добиться. Если я начну ухаживать за ним, это, наверное, повысит шансы. Но почву прощупывать надо очень осторожно, иначе рискую разрушить нашу дружбу. Только вот как прощупать?» Василёк знал, что эмоциональный интеллект не входит в число его сильных сторон. Он не умел распознавать скрытые намерения людей по их позам и жестам, порой не улавливал намёков и не особо умел читать между строк. Конечно, он не был каким-то там аутистом или психопатом, не понимающим элементарных вещей — такими очень любили притворяться некоторые магглорождённые, прикрывая свои грубость и эгоизм почёрпнутой из кинематографа модой. Но всё-таки понимал, что в социальном плане ему недостаёт проницательности. — Лазарев, я к вам обращаюсь! — оклик преподавателя заставил его вздрогнуть. — Простите, задумался. — Я спросил вас, почему сналлигастера не относят ни к птицам, ни к драконам. — Потому что предки сналлигастеров и птиц разделились ещё во времена зарождения динозавров, — отозвался Василёк. — Строение таза сналлигастера типично для птицетазовых динозавров, в то время как птицы, как ни парадоксально, произошли от ящеротазовых и уже потом изменили строение костей. Конвергентная эволюция. А драконы — это вообще лепидозавры, ветвь, параллельная архозаврам. От них сналлигастеры ещё дальше. Профессор сощурился и даже опустил очки на кончик носа. — Сналлигастеры не обладают типичной для птиц теплокровностью и типичным для драконов умением изрыгать огонь. Такой ответ я счёл бы достаточным. Рядом самодовольно хмыкнул Гоша. Когда прозвенел колокол, к Васильку подошёл Кирий, поглядывая на него как-то несмело и то и дело отводя взгляд. — Хочешь, после уроков поднимемся на скалы? Покажу водопад. Василёк посмотрел в окно и увидел очередную ворону, которая летела уже не задом наперёд, а вверх ногами. Но отпираться было поздно — сам сказал, что любит ветер. — Да, конечно. Обожаю водопады. В голове сразу сам собой начал строиться план: добраться до точки с самым живописным видом и завести разговор о романтичности пейзажа, а там уже мягко, ненавязчиво дать понять, что он хотел бы чего-то большего, чем дружба. Оценить реакцию Кирия и действовать исходя из ситуации. План проще некуда. Похож на сыр из «Колдофермера» — десять процентов сыра, то есть плана, девяносто процентов дырок. За обедом Дракула, обычно не вспоминавший про свои обязанности директора во время перерывов, вдруг привлёк всеобщее внимание яркой вспышкой волшебных искр и скучающим голосом напомнил, что накладывать на ворон, равно как и на любых животных, Левитационные чары запрещается, и умник, который это сделал, должен выловить несчастных птиц и снять заклинание, чтобы их больше не болтало ветром как попало. Погрустневший Миша поплёлся к выходу, на ходу дожёвывая куриную ножку. Заодно директор упомянул, что сражения в коридорах и помещениях, для этого не предназначенных, не поощряются, потому что несмотря на то, что все предметы интерьера зачарованы, многочисленные попадания заклинаний могут их повредить, а сегодня утром, оказывается, внезапно упавшей люстрой едва не убило Анечку. — А хоть бы и убило, — проворчала Эсма. — Сучка та ещё. Никто не возразил, только Громыко как-то осуждающе хмыкнула. Под вечер Василёк и Кирий встретились у статуи Волка — оба не хотели задерживаться ни в одной из гостинных, а в коридоре было как-то поспокойнее. И меньше вероятности, что до них кто-то докопается. Но докопаться решил Волк. — Запомните, братья… — Пойдём скорее отсюда, — заторопился Кирий. Ему тоже не нравился хранитель Северной башни. Ветер на дворе немного поутих. Он всё ещё был сильным, порывистым, но деревья уже не гнулись так пугающе. А от холода спасали чары, наложенные на школьную форму. Вышивка на кафтанах и сапогах была не просто вышивкой, а рунами, регулирующими температуру. Небо было чистым. Ещё не стемнело, но через пару часов уже должны были появиться звёзды, отлично просматривающиеся в безоблачную ветреную погоду. Кирий повёл Василька через северный мост. Они обогнули небольшую рощицу, состоящую чуть больше, чем из десятка древних дубов, с ветвей которых сверкали инфернальными глазищами чучела чёрных сов. — Вот здесь тропинка, — сказал Воронцов. — До водопада полчаса, не больше. Тропа оказалась не слишком широкой, но и не узкой и не выгялдела опасной. Она была огорожена ветхими на вид перилами, сплошь увитыми ночным вьюнком. Его серо-синеватые листья были покрыты пушком, поблёскивающим в бледных лучах заходящего солнца. — Расскажи мне про этих своих динозавров, — попросил Кирий. — Драконы — это динозавры, что ли? — Нет, не динозавры. Там всё сложнее. Когда животные вышли на сушу, они разделились на синапсид, от которых произошли млекопитающие, и завропсид. Завропсиды включали лепидозавров — предков ящериц, змей и драконов, и архозавров: крокодилов, динозавров, птерозавров. Динозавры, как я упомянул на уроке, были ящеротазовыми и птицетазовыми. Птицетазовые у магглов считаются тупиковой ветвью, но на самом деле от них произошли оккамий, сналлигастер и некоторые другие существа. А тероподы — одни из ящеротазовых — эволюционировали в птиц. — Ты сказал, животные вышли на сушу? «Лапти Кощеевы, им даже этого не рассказывают?!» — возмутился про себя Василёк. — Да. Раньше большая часть планеты была покрыта водой, и жизнь изначально развилась в океане. Первые амфибии вышли на сушу, превратились в рептилий и пошло-поехало. — Зря это они, — хмыкнул Кирий. — А русалки? — Вторично вернулись в воду. Как и дельфины с тюленями, например. Кстати, все совершенно независимо друг от друга. Китообразные когда-то были копытными. Ластоногие — хищными родственниками медведей. Сирены — хоботными. А русалки — гоминидами, ещё не эволюционировавшими в хомо сапиенса. Есть теория, что в воду их вернуло проклятие крови, что-то родственное проклятию Маледиктуса. — Маледиктусами становятся только женщины. — Родственное, но не идентичное. Видимо, действовало на оба пола. Проклятие Маледиктуса, скорее всего, влияет на икс-хромосому. Мальчики не выживают, потому что получают единственную сломанную икс-хромосому от матери, а девочкам достаётся две — сломанная от матери, здоровая от отца. Но постепенно сломанная берёт верх, и девочка превращается в животное. Думаю, здесь работает какой-то прионный механизм — производятся неправильные белки, которые постепенно превращают обычные в себеподобные. Но у волшебников отличный иммунитет и сильная аутофагия, поэтому на окончательное превращение требуется несколько десятилетий… Он замолчал, задумавшись о природе такой устойчивости волшебников. Причина казалась очевидной: адаптация к оксидативному стрессу. Магия — процесс энергозатратный, митохондрии работают быстро и в огромном количестве производят реактивные формы кислорода, потому что каким бы продуманным ни был организм волшебника, дыхательная цепь переноса электронов всё ещё несовершенна и утечку электронов никто не отменял. В дополнение к этому, почти все проявления магии сопровождаются высокоинтенсивным излучением в разных областях спектра, а оно повреждает клеточные мембраны и ДНК. Без идеальной системы репарации не обойтись, поэтому любое отклонение от идеала смертельно. Но и он никогда не бывает стопроцентным, значит, нужен мощный иммунитет с уклоном на уничтожение собственных повреждённых клеток… — Ты чего? — напрягся Кирий, удивлённый его долгим молчанием. — Да просто подумал… что, если отсутствие волшебных способностей у сквибов — это не мутация цезиотина, а аутоиммунное заболевание? — Э-э… Понятия не имею, что это. — Вспомнить хотя бы драконью оспу. Убивает не сам вирус, а цитокиновый шторм… У волшебников слишком активный иммунитет, который иногда оборачивается против них. Если цезиотин — источник антифотонов, то логично, что клетки, содержащие гранулы, и клетки, расположенные поблизости, подвергаются большой радиационной нагрузке и мутируют чаще остальных. Следовательно, если система репарации проглядит мутацию и клетка трансформируется в онкологическую, иммунитет тотчас её уничтожит. Почему бы не предположить, что причина ослабленной магии — не поломка цезиотина, а его уничтожение иммунитетом вследствие неэффективной репарации? А отсутствие способностей у сквибов — крайняя форма излишней активности иммунитета? — Звучит логично, — неуверенно пробормотал Кирий, который едва ли что-то понял. — Запиши это куда-нибудь, чтобы не забыть. — Не забуду, — махнул рукой Василёк. — Извини, что отвлёкся. Не лучшее время навевать скуку. — А что, научные открытия должны приходить тебе в голову по расписанию? Принимаешь светлые мысли строго с четырёх до шести, сидя в унылом кабинете? — Нет, конечно. Обычно с четырёх до семи. Кирий рассмеялся. Потом легонько потянул Василька, не заметившего развилку, за рукав, указывая, что им направо. — Слушай, а кентавры, получается, тогда тоже что-то типа полумаледиктусов? — Да, вероятно. — А гоблины с домовиками? — Наверное, гоблины отделились где-то во времена австралопитеков. Может, раньше. Я не уверен, просто предполагаю. Ну а когда домовики отделились от гоблинов, ты и без меня знаешь. — Ага. Жесть, конечно, эти домовики. — Блестящий пример искусственной дивергентной эволюции. — Раньше это называли ошибкой природы. — Просто следствие чёрной магии во всей его красе. — Да-а… — протянул Кирий. — Если подумать, то на примере домовиков можно было догадаться, что не одна разумная раса возникла в результате проклятия. Это и правда кажется таким логичным… И почему ни одному великому волшебнику не пришло в голову? — Так наука и работает. Очевидные, казалось бы, вещи никто не замечает. А потом кто-то внезапно осознаёт, что они на поверхности. Волшебники буквально наблюдали макроэволюцию своими глазами, но единственное, что извлекли из этого — то, что новый вид можно быстренько поработить. Василёк едва не споткнулся о ступеньку лестницы, в которую внезапно перешла тропа. Они были уже довольно высоко, и вид на озеро с вытекающей из него рекой и побочными ручейками открывался великолепный. — Здорово, наверное, изучать эволюцию… Нам на Маггловедении про неё говорили, но совсем немного. Типа, что магглы решили, будто человек произошёл от обезьяны… — Человек не произошёл от обезьяны. Он и есть обезьяна. — Да ну? — усомнился Кирий. — Мы с тобой обезьяны? — Именно. — Охренеть. Вот тебе и романтика науки. Обезьяны… Воронцов казался расстроенным не в меньшей степени, чем изумлённым. И, кажется, не поверил до конца. — Это всё ещё лучше, чем быть созданными из глины, — утешил его Василёк. — А что, тоже правдоподобно. На некоторых посмотришь — горшки горшками. Тропа сделала крутой поворот. За перилами теперь виднелся крутой каскад, над которым вздымались облака мелких брызг. Но большой водопад был ещё впереди, его шум слышался где-то наверху. Снова попалась каменная лестница, поросшая травой с белыми цветами, на которых лениво шевелились вечерние бабочки. Василёк замедлил шаг, стараясь ступать осторожно, чтобы не навредить ни цветам, ни бабочкам. Они поднялись по лестнице, винтом огибающей скалистую громаду и наконец упёрлись в раскидистую иву, непонятно как растущую на почти голом камне. Водопад шумел уже совсем близко. — Сюда, — сказал Кирий и нырнул в гущу беспорядочно колышущихся от ветра ветвей. Василёк последовал за ним, прикрывая лицо ладонью, чтобы не исцарапаться. Но ветви ивы оказались на удивление мягкими. Через несколько секунд он вышел на плато, поросшее густым и мягким мхом изумрудного цвета. Водопад высотой в три человеческих роста грохотал прямо перед ними. Брызги, сверкая, будто искры, разлетались во все стороны, орошая плато и листья ивы, которая, кажется, питалась не веществами из земли, а мельчайшим планктоном, обитающим в воде. — Ничего себе… Воронцов сел на пушистый мох, поблёскивающий от влаги. Василёк сперва испарил капли воды, а потом опустился рядом. «Так, шикарный вид есть, — подумал он. — Время для сырного плана». — Романтичная тут обстановка. Наверное, часто всякие парочки приходят. — Кому охота лезть в гору? Ни разу никого здесь не встречал. — Многое теряют. Прощупывать почву оказалось куда сложнее, чем он себе представлял. Что теперь сказать? Да так, чтобы сигнал не был слишком явным. — Есть планы на субботу? — поинтересовался Кирий. — Да, хочу наведаться в Полярис. Нужно обсудить с Кети моё предположение про сквибов. И узнать, что там с цезиотином. Но это днём, а к вечеру, думаю, буду свободен. — Можем сходить в «Кофейню на Царской». Или поиграть в «Змеи, лестницы и ковры-самолёты. — Да. Замечательная мысль. — Какая именно? — Да любая. Воронцов рассмеялся и отвёл взгляд. Водопад грохотал, перебивая мысли. Васильку всегда лучше думалось в тишине. Либо в месте с ненавязчивым фоновым гулом. Он сидел на мягком мху в двух шагах от Кирия и чувствовал себя идиотом. «Ну же, — торопил он сам себя, глядя на белые брызги, — скажи что-нибудь… не дебильное». Но в голове роились только дебильные варианты. Каждая фраза разбиралась на составляющие его внутренним критиком, находившим в любом из звеньев кучу логических изъянов и потенциальных неловкостей. Ему уже начало казаться, что человечество не придумало слов, способных передать что-то одновременно и без излишней прямоты, и без миллиона разнообразных и противоречащих друг другу трактовок. — Красиво, — выдавил он наконец, кивая на водопад. Величайшее достижение риторики. — Да, — отозвался Кирий. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на воду. Казался немного отстранённым, но не напряжённым. Просто задумчивым. — Я иногда сюда прихожу, когда нужно подумать. Шум как-то… заглушает всё лишнее в голове. «Если бы! — чуть не подпрыгнул Василёк. — У меня в голове сейчас как раз куча лишнего. Сидит дурак со словарным запасом в девяносто тысяч и не знает, как тебе сказать…» Молчание не казалось комфортным. Василёк ощущал то жар, то холод. Может, это чары на форме работали неправильно… Солнце уже почти полностью скрылось за горами, небо из золотого стало сиреневым и скоро должно было перейти в глубокий синий. Воздух заметно посвежел. — Темнеет, — Кирий посмотрел на небо. — Скоро звёзды появятся. Отсюда будет хорошо видно — свет Колдовстворца не мешает. Останемся до темноты? — Конечно, — быстро согласился Василёк. — Давай дождёмся. Возможно, стоило отказаться от мысли сделать какой-то намёк. По крайней мере, сейчас. Разве не безопаснее занять наблюдательную позицию и ждать, пока Воронцов сам не даст ему сигнал словом или жестом? Человеческие отношения — не эксперимент, который можно начать заново в случае провала. Нет уж, лучше потерпеть… «Да, так и сделаю, — со всей решительностью подумал он. — Не нужно торопиться. В любой области прежде, чем начать эксперимент, надо собрать информацию и написать литературный обзор. Так что сперва обзор, потом действия».