Там, где рождается тьма II

Лес казался чужим. Казалось, он не рос вверх, а смыкался внутрь — навстречу им, заплетая ветви так плотно, будто сам пытался скрыть дорогу. Вместо дождя сверху сыпалась мелкая морось, капли то и дело стекали за воротники. Паутинки, натянутые между веток, сверкали в слабом свете, словно ожерелья из серебра. У них был, только один свиток. Три других должны были быть где-то впереди, там, где сырость пропитывала камень, а мрак будто ждал их заранее. — Если здесь и правда есть логово, к ночи оно точно оживёт, — шёпотом сказала Элеонора. — Пауки любят тьму. И ненавидят пустоту. Скорпиус коротко кивнул, словно это было аксиомой. Хьюго, держа в руках зеркало, дотронулся до края стекла. В нём вспыхнули три крошечных дракончика. Смарагдовый пронёсся над кронами: чисто. Рыжий плыл между камней: пусто. Чёрный держался у самой воды: тихо. — Люмос, только тусклый, — напомнил Скорпиус. — И шагать так, будто нас здесь вовсе нет. Свет палочек дрожал, как сонные светляки. Запах сырости усилился, к нему примешалась горечь мокрой коры. Элеонора внезапно свернула вправо, в гущу мха, и почти сразу её голос позвал: — Сюда! Перед ними тянулась пелена паутины — словно струны арфы, натянутые от дерева к дереву. На стволах сидели чёрные узлы — пауки размером с ладонь, недвижные, но глаза у них поблёскивали, как капли ртути. Под ними зиял тёмный провал — вход в пещеру. — Вот оно, — сказала Элеонора так, будто иного и быть не могло. — И смотрите под ноги. Внутри было холодно и липко, воздух будто прилипал к коже, как мокрый рукав. Паутина шла лентами: сухая и ломкая — там, свежая и тугая — здесь, липкая, хватала за пальцы и рукава. — Инсендио, — ровно произнесла Элеонора. Из её палочки вылетел крошечный огненный дракон, янтарный и полупрозрачный. Он скользнул вперёд и крылом тронул ближайшую нить. Та тут же задымилась, съёжилась и сгорела, оставив чистый проход в темноте. Ход вывел их в просторный зал с потолком такой высоты, что он больше напоминал шахту, уходящую прямо к звёздам. Из зала расходились три тоннеля: — слева низкий, весь обросший сырой бахромой мха; — прямо узкий, гладкий, будто проточенный водой; — справа пол светлый, истёртый — явно здесь ходили не раз. — Разделимся, — сказала Элеонора, убирая прядь волос с лица. В её голосе звучала сухая рассудочность, без капли бахвальства. — Зеркала держим открытыми. Десять минут. Любое ЧП — кричим. — Терпеть не могу, когда ты так уверенно командуешь, — проворчал Хьюго, но уже ставил на землю ящик. Два маленьких каменных голема сами выкатились наружу и шустро заскакали в щели. — Я направо. — Я налево, — спокойно сказал Скорпиус. — Эли, ты прямо. Элеонора кивнула и первой шагнула в узкий проход, больше похожий на глубокую рану в камне. Скорпиус свернул налево. Воздух сразу стал влажнее и прохладнее. Камень под пальцами будто «дышал» — стоило поднять палочку слишком высоко, копоть оседала прямо на ладонь. Паутина висела редко, как клочья старых седых волос. Сквозь трещину сверху пробивался тонкий лунный луч, и прямо на его краю стоял ящик. — Агуа́менти, — прошептал он, проводя струёй воды по камню. Заклятие не показало ничего, но палочка словно наткнулась на невидимую преграду, и пальцы отозвались болью. Скорпиус открыл крышку — внутри пустота. Приманка. — Пусто, — коротко сказал он в зеркало. — Возвращаюсь. Хьюго, идя по правому ходу, резал липкие нити аккуратным Диффиндо. Вскоре он тоже вышел к светлому пятну и такому же подозрительному ящику. — Пусто, как у нас в кладовке после визита бабушки, — буркнул он. — Ящик пустой. Возвращаюсь. Жив, цел и крайне недоволен. Элеонора шла прямо. Тоннель тянулся всё глубже, паутина становилась плотнее и глушила шаги. Где-то снизу послышалось эхо — не коридорное, а влажное, просторное. Наконец лаз вывел её на узкий уступ. Под ногами лежало круглое подземное озеро. Вода — чёрная, гладкая, как зеркало. Узкий каменный карниз тянулся вдоль стены, позволяя идти только боком. А на самом дне озера виднелся ящик — словно издевательская насмешка. — Акцио ящик, — произнесла Элеонора. Вода даже не дрогнула. Заклятие ушло в глухоту, будто горсть песка в колодец. — Отлично, — пробормотала она. — Значит, лёгких путей не будет. Она попыталась наколдовать мост из света и тумана, но тот тут же рассыпался искрами и исчез в глубине. Озеро будто отталкивало саму идею опоры. Прижавшись плечом к стене, Элеонора развернулась боком и осторожно пошла по карнизу. Щит держала у колен, взгляд — на воде. С потолка падали редкие капли. Каждая, ударяясь о гладь, оставляла светящийся кружок. И вскоре стало ясно: они просыпаются. Первый паук спустился бесшумно, лёгкий, как лист. Второй — быстрее. А потом сразу десятки: одни крупные, размером с кошку, другие крошечные, как пуговицы. Паутина вокруг заскрипела, и по ней, как по живой бахроме, задвигались лапы. — Протего! — резко бросила Элеонора, отсекла ближайшие нити Диффиндо. Те свернулись, зашипели и упали в воду. Один из пауков метнул липкий комок — он шлёпнулся о щит, растёкся и задымился. Воздух тут же наполнился резким запахом яда. — Я у какого-то озера, — коротко сказала она в зеркало. — Ящик на дне. Тут пауки. Их слишком много. — Держись, — тут же ответил Скорпиус. — Я рядом. — Осторожнее, — добавила она, сбивая очередную сеть. — Их здесь целая армия! Будто услышав её слова, пауки хлынули с потолка чёрным дождём. Лес тонких липких нитей рухнул сверху, зашипев в воздухе. — Инсендио! — выкрикнула Элеонора. Огонь вспыхнул и прожёг паутину, но на месте сгоревших клубков тут же падали новые. Щит дрожал под ударами. Она прижалась к камню, рубила и жгла, но казалось, что сама пещера воюет против неё. Вдруг сверху свистнуло — резкий, тонкий звук, словно удар хлыста. Две нити хлестнули по ногам и обвили щиколотки. — Нет… — успела подумать она. Камень ушёл из-под ступней, мир перевернулся, и ледяная вода ударила в грудь. Свет палочки метнулся и на мгновение осветил чёрный ящик на дне. Там, внизу, было так тихо, что даже страх будто не успевал закричать. Паутина в тоннеле уже дрожала живым ковром: по ней, как тёмные капли, бежали пауки — от крошечных до огромных, едва вмещающихся между стенами. — Эли! — голос Скорпиуса расколол тишину зеркала. Ответа не было. — Хьюго? — У меня тут гости! — выдохнул Хьюго; в зеркале гулко клацнуло — его щит принял удар. — Прекрасно, — пробормотал Скорпиус, хотя прозвучало это почти спокойно. Он поднял палочку — из неё вырвался огненный дракон, горячий и плотный, и прорезал коридор широкой огненной дорожкой. Пауки зашипели и отхлынули, паутина скрутилась в чёрные клубки. Скорпиус сорвался с места и бросился вперёд, в лицо ударил горький запах смолы и железа. Выскочив к озеру, он понял, почему Элеонора не отвечает: её не было. Только пустой карниз, царапина на камне от когтя — и чёрная вода. — Эли! — закричал он. Эхо дрогнуло под сводами. Огненный дракон поднялся выше и стал кругами прожигать паутину над водой. Пауки дрогнули и попятились в темноту. Скорпиус сдёрнул сумку, сбросил мантию и нырнул. Холод схлопнул грудь, вода была густая, как стекло. Свет палочки дрогнул в темноте — и он увидел её. Элеонора тонула, медленно уходя вниз, изо рта вырвался пузырь. Скорпиус подхватил её под плечи и рванул к поверхности. Со стороны берега всплеснуло — Хьюго нырнул следом, ледяные круги пошли по воде. — Держу! — крикнул он, подхватывая Элеонору за плечи. Вместе они вытащили её на камень. — Чёрт… она не дышит, — выдохнул Скорпиус, наклоняясь к её лицу. Он перевернул её на спину, надавил пару раз на грудь, вдохнул… потом рывком схватил палочку. — Анапнео! Элеонора дёрнулась, и изо рта тонкой струйкой потекла вода. Скорпиус снова вдохнул в неё жизнь — и она закашляла, согнувшись пополам. Её пальцы судорожно вцепились ему в рукав. — Всё хорошо, слышишь? Всё хорошо, — говорил он, удерживая её, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её спине. — Тепидус, — бросил Хьюго. Взмах палочки — одежда Элеоноры затрещала паром, тепло мягко разошлось по ткани. — Сиди. Дыши. Сейчас будет легче. Элеонора кивнула, и только тогда Скорпиус заметил, что по её щекам катятся слёзы — не от боли, а от злости и испуга. — Я… не умею плавать, — прошептала она, чуть виновато. — Значит, в воду — только со мной, — так же тихо отозвался Скорпиус. — Мы рядом. — Свиток, — напомнил Хьюго. Он прищурился в темноту и заметил на дне бледный прямоугольник: тот лежал так спокойно, словно и не покоился под водой. — Аврорат, день третий… романтика, — буркнул и, не дожидаясь ответа, нырнул. Наверху всё ещё кружил огненный дракон. По сводам тянулись чёрные потёки копоти; пауки прятались выше, там, куда не доставало жаркое дыхание. Скорпиус держал Элеонору под локоть, пока она ровняла дыхание. — Спасибо, — негромко сказала она, не глядя в его сторону. — И… прости. Я лезла, как упрямая дура. — Ты шла за свитком, — спокойно ответил он. — Дальше идём вместе. Не расходимся... Вода хлопнула, и Хьюго вынырнул, шумно втянув воздух. В его руке сверкал свиток — сухой, будто только что вынутый из шкафа. — Держите эту упрямую бумагу, — прохрипел он, подтягиваясь к каменной кромке. — На вид — как будто и не купалась. — Можешь идти? — спросил Скорпиус у Элеоноры. — Могу, — твёрдо сказала она. Колени дрожали, но голос уже был ровным. — Тогда уходим, — сказал Хьюго. Он сунул свиток в сумку на плече Скорпиуса, накинул мантию и нервно оглянулся. — Здесь слишком много глаз. Огненный дракон будто согласился: он спланировал ниже, задел край карниза — паутина потемнела и рассыпалась в пепел. Троица двинулась назад тем же путём. У выхода Хьюго щёлкнул пальцем по браслету. В зеркале пробежала чужая пульсация. — Что там? — спросил Скорпиус, не сбавляя шага. — Сигнал, — нахмурился Хьюго. — Короткий «SOS». Похоже на… — он вслушался, — на Нору. Гаснет и снова вспыхивает. Скорпиус и Элеонора переглянулись. Снаружи уже тянуло ночной сыростью; лес будто выталкивал их из чёрной пасти пещеры. Дракон, сделав последний круг, дрогнул и рассыпался искрой на кончике палочки. — На свет не выходим, — быстро сказал Скорпиус. — Влево, к оврагу. Смотрим, чем можем помочь. Но не геройствуем. Живыми — в приоритете. — Понял, — отозвался Хьюго. — Эли? — обернулся Скорпиус. — Вперёд, — коротко кивнула она и подтянула маску. Голос был хриплый, но твёрдый. — В этот раз — только вместе. Они растворились в лесу. Сумерки, казалось, обрадовались им: распахнулись навстречу и тут же скрыли следы.

***

Туман снова стягивался меж сосен, будто кто-то приглаживал серую вату ладонью. Они ещё раз прошлись сушащими чарами — ткань зашипела от тепла и стала сухой, словно у камина на верёвке, — и двинулись туда, куда вело мерцание на браслете Хьюго. На ходу он развернул свиток. Чёрные буквы текли живо, будто только что написанные: речь шла о паучьих повадках и способах разрыва «несущих нитей». Ниже шершавыми буквами выводилось новое: Без пульса и дыхания держу я строй, Где холод — дом, а солнце — злой разбой. Меня ведёт не мысль, а чужой зов, И отступаю я лишь перед жаром снов. — Инферналы, — коротко сказал Скорпиус. — «Отступаю перед жаром» — уж слишком прямой намёк. — Чудесно, — вздохнул Хьюго. — Вода, мрак и мертвецы. Осталось только привидений с гармошками. Элеонора молчала, только сильнее сжала палочку. До конца испытания оставалось несколько часов. У них — два свитка. Лес вдруг разошёлся и рухнул вниз: открылся низкий склон и площадка, как ладонь. На ней четверо — Нора, Блейк, Джастин и Эйвери. Спина к спине, щиты тонкие, как яичная скорлупа. По кругу шагали оборотни — две дюжины, не меньше. У Джастина рубаха висела в клочья, лицо было в крови. Нора прижимала его локтем и держала палочку так, будто это был последний гвоздь в двери. — Протего Максима! — голос Элеоноры прорезал гул, и над четвёркой вспыхнул серебряный купол. Головы оборотней разом дёрнулись в их сторону. — Бомбарда! — рявкнул Хьюго, и в тройку ближайших рванул огненный взрыв. Вслед за этим он сорвал с пояса пергамент: рисунок голема вспух и превратился в каменного исполина. Тот рявкнул немым ртом, занёс дубину и смёл сразу троих — они, завывая, покатились в кусты. Остальные бросились вперёд. Скорпиус катился по склону вниз, палочка била коротко, почти экономно: Остолбеней! Остолбеней! Экску́льсо! Красные вспышки ложились печатями, и звери один за другим валились, сшибая друг друга. Элеонора спустилась рядом, держа над четвёркой «козырёк» и сеча лапы точными Диффиндо. Хьюго оставил голема прикрывать фланг. Подставив низкий щит, он подломил колено ближайшему оборотню, и тот кубарем скатился обратно в темноту, скулил и растворился в воздухе. Схватка оказалась короткой, как драка на перемене. «Оборотни» один за другим расплылись пятнами — так тают иллюзии Грюма, когда их достаточно убедить. Тишина вернулась резко. Нора, шатаясь, опустилась на колено, вытерла кровь с губы. Джастин шумно дышал, держась за плечо. Блейк сел прямо на землю и смотрел на свой разбитый ободок очков, как на злейшего врага. — Сколько у вас свитков? — спросила Нора. Голос был хриплый, но уверенный. — Два, — ответил Скорпиус. Уголок губ Норы дрогнул в усмешке: — У нас один. Секунда тишины. Глупый, тяжёлый звук — это голем обрушился, потеряв смысл, и рассыпался в пыль. Пергамент сам собой сложился в ладонь Хьюго. — Мы не станем забирать, — сказал Скорпиус спокойно. — Но в следующий раз постарайтесь не попадать в такие «карусели». В следующий раз заберём. Он улыбнулся коротко, без злости. Хьюго хлопнул Блейка по плечу; Элеонора, проходя мимо, ткнула палочкой в порез на руке Джастина — синяя нить затянула кожу. — Держитесь кучнее, — бросила она. — И не верьте белым кроликам. — Записали, — буркнул Джастин, но в глазах мелькнуло явное «спасибо». Троица растворилась в тени елей. За спиной ещё слышно было, как Нора, отдышавшись, ругала всех подряд — значит, жить будут. — Минус десять минут, — глянул Хьюго на браслет. — Плюс один добрый поступок. — Может даже пойдёт в зачёт у Грюма, — хмыкнул Скорпиус. — Или в «лишить выходных» — это его большее мастерство. — Зато спать будем спокойно, — заметила Элеонора. Лес густел болотной сыростью. В голове у каждого шевелились строки загадки — «не любит полдень», «отступает перед жаром» — и каждый понимал: впереди их ждут вовсе не белые кролики. Они шли так далеко, что шум схватки остался только в дрожи мышц и тяжести ног. Лес стоял пустыми просветами, туман нехотя стягивался обратно между стволами. Скорпиус предложил остановку — короткий привал. Палатку поставили на корневище, сверху натянули маскирующий купол. Хьюго привычно расставил охрану: серые крабы-стражи ушли в мох, дракончики расселись по ветвям, веретёна-усы зарылись под корнями. Внутри палатки стало тепло, пахло хлебом и мокрой шерстью. Поужинали наспех; Хьюго едва дожевал и рухнул в сон, как камень в колодец. Скорпиус ещё раз обошёл периметр, проверил чары, сверился с зеркалом — три окошка показывали лишь дыхание леса. Вернувшись, он увидел: Элеонора сидела, поджав ноги, и смотрела в пустоту так пристально, будто пыталась увидеть то, что другим не видно. — Ты чего, Эли? — тихо спросил Скорпиус, присаживаясь рядом. — Чуть всех не подвела, — ответила она так же тихо. — Ты спас мне жизнь. — Не накручивай, — сказал он. — Это не учебник. В реальности всё куда хуже. И чаще. Она кивнула, но слова её были другими: — Вот именно. В реальности. Скорпиус посмотрел на неё внимательнее. — Ты боишься воды. Почему? Элеонора уставилась в ладони, будто искала там нужные слова. — Мне было восемь… — начала ровно, почти без эмоций. — Мы с папой часто гуляли у моря. Он уже был аврором. В тот день его срочно вызвали. И я пошла одна. Ну, не совсем… с Гилбертом, нашим псом. Мы жили на утёсе. Он сорвался. Упал на камни. Был жив. Я решила, что вытащу его сама. Соскользнула. Упала в воду. — Она сглотнула. — Я потащила его за собой. Гилберт утонул. Из-за меня. А я очнулась в «Мунго». Скорпиус понял только спустя миг, что положил ей руку на плечо. — Ты не обязана жить в том дне, — сказал он мягко. — Страхи любят прикидываться вечными. Но это ложь. Она едва заметно кивнула. — Хочешь, потом я научу тебя плавать? — предложил он, стараясь улыбнуться. Элеонора вскинула на него прямой взгляд, удивлённый и серьёзный. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга, пока не заметили, что сидят слишком близко. Она отстранилась; он убрал руку. — Спасибо, Скорпиус, — сказала она, чуть смущённо, заправляя прядь за ухо. Голос звучал ровно. — Поспи, — кивнул он. — Нам нужны силы. Он улёгся в мешок, не снимая сапог. Элеонора отвернулась на бок. За пологом палатки шуршал дождь, в кронах мигали дракончики Хьюго. Часы на браслете скупо высветили цифры: до финиша оставалось меньше восьми часов. В палатке было тепло и спокойно — так бывает только в редкие минуты передышки. Недолго. Не навсегда.

***

Развалины нашли без кружений: лес приподнимался гребнем, и на его вершине торчала обломанная башня, обвитая плющом. Камни были влажные, в швах сидел чёрный мох. За стеной обнаружился пролом, и под ним — ходы, ведущие вниз. Пахло подземной водой и железом. — Люмос — вполголоса, предупредил Скорпиус. Ступени были неровные, выдолбленные в сырой земле. Каблуки цеплялись за осыпь, и каждый шаг отзывался внизу гулким эхом. Холод усиливался, и казалось, что воздух звенит, как металл. Вскоре открылся низкий зал: пол, стены, балки — всё было покрыто белым налётом, словно соль или лёд. По правой стене тянулись ниши, и в каждой стоял каменный саркофаг с тяжёлой плитой на крышке. — Некромагия у Грюма аккуратная, — пробормотал Хьюго, невольно понизив голос. — Люблю, когда иллюзии не скачут из-под ног. — Тише, — сказала Элеонора, и её слова будто утонули в сводах. В глубине зала лежал тонкий слой воды — словно плоский колодец, отражавший потолок. За ним светлела площадка, а на ней возвышался постамент. На постаменте покоился ящик. — Там, — сказал Скорпиус. — Но по прямой идти нельзя. Он достал две плоские чаши, щёлкнул палочкой — в них вспыхнул синий огонь. Пламя было холодное, без дыма, но от него шёл особый свет. Элеонора взяла одну чашу, Хьюго другую, и они шагнули вперёд, держа их низко, чтобы отблеск скользил по воде. Они успели пройти лишь половину, когда из ниш начали сползать силуэты. Сначала один, потом другой. Белые руки с вытянутыми пальцами, пустые глазницы, рот, будто навсегда забывший слова. Инферналы поднимались медленно, как люди после слишком долгого сна. Вода дрогнула. — Держим у колен, — негромко сказал Скорпиус. — Не машем. Не бежим. Инферналы не любили свет. Один подошёл ближе, дёрнул плечом, словно от озноба, и отступил в темноту. Второй дотронулся до кромки миски — и зашипел: на белой коже остался чёрный ожог. Третий потянулся к сапогу Хьюго. — Прочь, дяденька, — прошептал тот и придвинул огонь ближе. Инфернал попятился. Так они дошли до постамента. Ящик был не заперт, просто оставлен. Скорпиус поднял крышку: внутри, перевязанный ниткой, лежал свиток. Бумага шуршала сухо и свежо — будто вода и время здесь бессильны. — Есть, — сказал он. — Три. Элеонора сделала шаг в сторону и заметила: у одного инфернала на предплечье был вытянутый ожог, старый, чужой. — Смотри, — шепнула она. Скорпиус взглянул и хмыкнул: — Подпись Грюма. Чтобы мы точно знали, во что ввязались. Обратно шли быстрее. Инферналы лишь следили глазами, как старики у печки, но не вставали. Когда они поднялись к порогу, синий огонь сам собой погас — словно его прикрыли крышкой. — Время, — напомнил Хьюго, глядя на браслет. Скорпиус развязал свиток на ходу. Внутри была скупая справка: «Без дыхания, без пульса. Избегает света, отступает перед огнём. Ошибка — путать с живыми». А ниже — новая загадка: Там, где камень учит тишину, И шаг — как взмах крыла совы, Где ход закрыт не замком, а слухом, И стены слушают, — ищи. Они выбрались из подземелья в скупую серость утра. Лес встретил их туманом и запахом сырой хвои. Скорпиус ещё раз прошёл палочкой по мантии — ткань зашипела и стала сухой, будто только что снята с верёвки у камина. Третий свиток шуршал у него в сумке. Подсказка вела не к финишу, а к четвёртому свитку, и четвёртый, судя по строкам, уже оказался у второй команды. — Берём тихо, — сказал Скорпиус. — Без геройства. Хьюго приложил зеркало к щеке. В крошечных окошках дракончики летели веером над еловыми гребнями. Минуты через четыре один из них показал каменную осыпь и узкую тропу: четвёрка Норы поднималась в горы, часто оглядываясь. — Есть, — шепнул Хьюго. — Возьмём с двух боков. Троица трансгрессировала в разрыв между скалами, чуть выше тропы. Хьюго уже снимал с пояса пергаменты: два голема в ладонь и три быстрые сойки. — Сойки вниз, — приказал он. — Големы — на шум, только мягко. Сойки сорвались, затрещали в ветвях звонкими голосами. Нора подняла голову, Эйвери резко развернулся, Джастин вскинул палочку — и в ту же секунду с осыпи глухо шагнули два каменных громилы. Камни ссыпались под их тяжестью — не лавина, но достаточно, чтобы четверо отвели глаза. — Петрификус Тоталус, — коротко сказал Скорпиус. Заклятие свело Джастина, и тот рухнул, как кукла с перерезанными нитями. Элеонора шагнула вперёд: быстрый Акцио — и из-под его плаща вырвался узкий свиток. — Спасибо, — сказала она почти вежливо и метнула его Скорпиусу. — Уходим, — кивнул он. Щелчок пальцев — и сойки обратились в перья и пыль, големы осыпались каменной крошкой. Сухой хлопок, дрогнула еловая ветка — и тропа вновь стала пустой. Внизу Нора уже кричала на Эйвери, Джастин моргал злыми глазами, Блэйк оглядывался. Но троицы там давно не было. — Три часа, — сказал Хьюго, сверившись с браслетом. — И все четыре свитка у нас. Пергаменты сложились почти сами: края совпали, линии потянулись друг к другу, и руны вспыхнули мостом. Из шороха бумаги проявилась карта: узкая тропа уходит к седловине между двумя серыми вершинами. Финиш был в горах — туда же, куда уже успела пробиться вторая команда. Они пошли быстрее. Воздух становился суше, холод пробирал до костей. Из-под сапог срывались камешки, катились в бездну, звеня. До седловины оставалось не больше получаса, когда справа, за грядой, бахнуло так, что осыпь на их тропе задрожала. Ветер принёс визг камня и человеческий крик. — Ещё сорок минут, — буркнул Хьюго, хотя сам уже сворачивал. — Обожаю наш «поход». Нам определённо везёт на неприятности. — Смешно будет потом, — отрезал Скорпиус. — Сейчас — туда. Они рванули на шум. За грядой открылось ущелье, похожее на растрёпанную чашу цирка: одна стенка обрушена, тропа срезана, и посреди — вторая команда, зажатая между осыпью и чернеющими тенями. Те походили на людей, у которых забыли дорисовать лица: вязкие, безмолвные, двигались стайкой. По дальнему борту шагали великаны — тяжёлые, серые, каждый удар ступни отдавался в камне. — Это точно иллюзии? — пробурчал Хьюго, когда один из гигантов врезал по склону так, что тропа под ногами второй четвёрки съехала вниз. — Слишком уж жирно для «учебы». — У Грюма бывает, — сухо заметила Элеонора. Она уже видела: Нора лежит без сознания, прижатая к камню; Блэйк на колене держит щит над ней; Эйвери рвётся вперёд, закрывая прорехи; Джастин, побледнев, сжимает обломок палочки — бесполезный, как сухая ветка. — Берём край, — резко сказал Скорпиус. — Я — тени. Хью, валишь ноги великанам. Эли — щит и Нору. Они вошли в бой так, как входят в ледяную воду: без раздумий. Скорпиус ударил в ближнюю тень связкой коротких заклятий. Иллюзия держала удар, будто настоящая: липкая магия тянула, не желая сдаваться. Тень порвалась, рассыпалась угольной пылью, но две другие уже метнулись сбоку. Он поставил низкий щит, рубанул светом и сдвинулся к Блейку. Хьюго выпустил на осыпь голема. Тот, урча, поднял валун и с грохотом швырнул его в щиколотку ближайшему великану. Колено у того ушло в сторону, тело пошатнулось. Второму Хьюго подменил опору под ногой: камень провалился, гигант шагнул в пустоту и рухнул боком в склон. Серый прах взметнулся вверх. Элеонора встала на колено у Норы: — Купол держи, — коротко бросила Блэйку и не дожидаясь, наложила: Вульнера Вигор. Кровь на виске Норы свернулась, дыхание стало ровнее. — Она в норме, держится. — Слева! — крикнул Эйвери. Тень протянулась к нему — и тут же получила в лицо полосу пламени: Инсендио Максима. Воздух вспыхнул, тень отхлынула, будто ошпаренная. — Это точно тренировка? — хрипло спросил Блэйк. — Пока мы живы — да, — отрезал Скорпиус, сбивая ещё одну «маску» с тени. — Держим линию. Двадцать минут — и либо все наверху, либо… — он не договорил. Где-то выше загрохотало; кусок карниза сорвался и прошёл в локте от Элеоноры, ударил в склон и распылил облако пыли. Она не дрогнула: — Хью, правый фланг! — Держу! — Голем поднял щит; Хьюго метнул «сойку» — та вспыхнула серебром и увела удар в сторону. — Скорп, у тебя слева двое! — Вижу. Он двигался ровно, без рывков, и тени ломались одна за другой о его ритм. За спиной Нора уже пыталась подняться. — Лежи, — сказала ей Элеонора тем же спокойным тоном. — Ненавижу приказы, — пробормотала Нора, но осталась на месте. Лес стих так резко, словно кто-то оборвал нить. Тени осыпались угольной пылью, великаны рассыпались в серый щебень, и лишь эхо боя ещё кувыркалось по склонам, догоняя собственную тишину. Нора, опираясь на плечо Блейка, села и вытерла губу ладонью; Джастин сжимал обломок палочки, пальцы у него заметно дрожали; Эйвери, запыхавшийся, не сразу понял, что тёмная полоса на виске — всего лишь пыль, похожая на боевой грим. Из воздуха, будто шагнув из соседней комнаты, появился Грюм. Плащ его был мокрым по подолу, а вращающийся глаз сверкнул коротко, холодно. — Задание провалено, — сказал он сухо. — Финиш ушёл без вас. Выходные отменяются. Он помолчал. Склон словно втянул плечи; мелкий дождь утих, будто тоже прислушивался. — Дежавю, — добавил Грюм. — Когда-то четвёрка Поттера — Поттер, Уизли, Малфой, Нотт — сделали то же самое. Бросили очки, чтобы вытащить своих. Тоже остались без выходных. И правильно. Он обвёл их взглядом и продолжил, глухо: — За сломанные правила я грызу по уставу. Но брошенных я не чиню. Сегодня вы выбрали людей — значит, шанс стать аврорами у вас ещё есть. В следующий раз научитесь делать и то и другое. На то это и тренировки. Губы его дрогнули в едва заметной усмешке — не ласковой, но с какой-то жёсткой теплотой: — Вы — дети своих родителей. Не по фамилии — по выбору. Живыми останетесь — поспорим, я ещё устану вами гордиться. Тишина накрыла всех разом, как тёплый плед. Элеонора, криво усмехнувшись, стерла кровь с губы тыльной стороной ладони: — Ну… без выходных, так без выходных. Хьюго поднял свой ящик; створки щёлкнули и сами сомкнулись, словно облегчённо вздохнув. Скорпиус развязал мешочек со свитками и молча протянул их Грюму. Тот кивнул коротко, словно ставил подпись. Где-то вверху со склона прошуршал последний камешек, и дождь, будто передумав, раз и перестал.