Там, где рождается тьма II

Дом погрузился в ту самую тишину, которую Скорпиус всегда ненавидел сильнее всего. Гости ушли, Рон с Тео трансгрессировали с хрустом, Гарри обнял его перед уходом, но взгляд его был отрешённым, полным усталости и боли. Гермиона, как всегда, прибралась молча, осторожно — чтобы никто не заметил, как дрожат её руки. Драко ушёл в кабинет. А Скорпиус поднялся наверх, в свою комнату, ощущая себя будто в чужом доме. Здесь пахло лавровым деревом, старыми книгами и его собственными мыслями. Он сел за письменный стол, дрожащей рукой открыл нижний ящик. Там, среди старых пергаментов и перьевых ручек, лежала связка писем — тонкие конверты, не тронутые с начала лета. Все с одинаковым почерком. Почерком Никки. Он вытянул последний. Разорвал печать. «Скорпиус. Я не знаю, прочтёшь ли ты это письмо, или выбросишь, как все остальные. Но я не могу молчать. Мне трудно дышать. Мне трудно не думать о тебе. Я знаю, что ты злишься. И, возможно, даже не помнишь, как ты посмотрел на меня в последний раз. Я скучаю. Очень. Я хочу поговорить. О чём-то важном. Не по совам, не через Люси, не между строк. Лично. Если ты можешь… пожалуйста… Я буду ждать тебя 18 августа у фонтана на площади Лестера. В полдень. Это важно. Больше, чем ты думаешь. Никки.» Скорпиус машинально перечитал письмо трижды, прежде чем понял, что его плечи дрожат. Он даже не помнил, как 18 августа выглядел день — был ли он в Лондоне? Он не помнил, чем был занят, но точно знал одно: он не пришёл. Он тяжело сел на кровать, сжимая письмо в руке. — Я мог... Я должен был... — прошептал он. И почувствовал, как мир закружился. Комната сжалась, как будто воздух стал тяжелее. Он пытался дышать, но горло сдавило. Он едва сдерживал себя. Он не плакал. Не тогда, когда не мог дышать от боли, не тогда, когда услышал о падении Министерства. Даже не тогда, когда умерла Элси. Но сейчас… было иначе. Он был один. Опять. В дверь постучали. — Скорпи? — Голос Гермионы, тихий, как всегда, когда она знала, что что-то случилось. Он не ответил, и через несколько секунд дверь мягко открылась. Гермиона вошла, неслышно, как будто была призраком. Увидев сына, она замерла. Его лицо было бледным, в глазах стояла боль. — Я знала, что ты не в порядке… — прошептала она, подходя ближе. — Можно? Он кивнул еле заметно, и она села рядом, медленно, осторожно. Как мать, которая не хочет напугать. — Я не понимаю, мама... — прошептал он, не смотря на неё. — Почему я всё время чувствую себя... одиноко? Гермиона ничего не ответила. Она просто положила ладонь ему на спину. И он выдохнул, будто что-то в нём оборвалось. — У меня есть Хьюго. Есть вы. Но... внутри всё как будто выжжено. — Он сжал письмо. — Никки... она была для меня как... как тишина. Как обезболивающее. Пусть ложь, пусть неискренне. Но с ней было легче. Хоть на какое-то время. Он впервые за долгое время посмотрел на мать. Её глаза были полны тревоги. — Я чувствую, будто с каждым днём... эта пустота во мне становится глубже. Я боюсь, мама. Боюсь, что однажды она меня поглотит. Гермиона медленно кивнула. — Ты не один, Скорпиус. — Её голос был твёрдым, но мягким. — Ты думаешь, что всё держишь в себе, чтобы не ранить других. Что должен справляться, потому что ты Малфой. Потому что ты носишь эту... палочку. Потому что ты лучший. Но ты всё ещё мальчик. Мой мальчик. Он не выдержал — всхлипнул тихо, закрыв лицо руками. — Я устал... Она обняла его, притянув к себе, как в детстве. И долго просто держала, пока он молчал. Пока его плечи вздрагивали. Когда он чуть успокоился, она тихо спросила: — А Лили? Он вздрогнул. — Она звала меня на Рождество. Я... я не пошёл. — Почему? Скорпиус поднял глаза, и в них было столько боли, что Гермиона на миг задержала дыхание. — Потому что быть с ней... это значит отпустить Альбуса. Это значит... выбрать счастье. А я не могу. Пока он там, делает... всё это, я не могу позволить себе... жить. Просто жить. Гермиона медленно выдохнула. — Я понимаю. Но, Скорпиус… — она осторожно взяла его за руку. — Ты должен помнить: ты борешься не для того, чтобы вечно страдать. А чтобы снова иметь право быть счастливым. Он не ответил. Только закрыл глаза, позволив себе побыть рядом с той, кто всегда понимала. — Ты сказал, что один, — мягко начала она. — Но ты не один, Скорпиус. И никогда не был. Да, я знаю... иногда это ощущается, как будто весь мир сжимается в точку и остаётся только тьма. Я тоже проходила через это. Она замолчала на мгновение, словно собираясь с силами. Затем заговорила, уже тише, глядя перед собой: — В девяносто восьмом году, когда шла война, когда мы с Гарри искали крестражи, я изменила память своим родителям. Просто… забрала у них всю их жизнь. Потому что боялась за них. Потом мы скрывались. Лес, палатка, холод… бесконечный страх. И вдруг Рон… ушёл. Просто так. Ссора. Тишина. Я осталась с Гарри. Но он был весь в себе, в боли. А я... я просто боялась. Боялась, что мы проиграем. Что никто не выживет. Что всё, что мы делаем, — бессмысленно. Скорпиус слушал, не моргая. Он не часто слышал от матери подобные признания. Обычно она была каменной стеной, опорой, Министерством магии в одном лице. Но сейчас перед ним сидела просто женщина. И мама. — Когда мы победили Волан-де-Морта, — продолжила Гермиона, — я не почувствовала облегчения. Только усталость и пустоту. Всё было в руинах. Мы стояли в Хогвартсе среди тел... и не знали, как жить дальше. Только потом, через время, через слёзы и молчание, я поняла — самое важное, что нас тогда спасло, — это то, что мы были вместе. Я, Гарри, Рон. Мы не предали друг друга. Мы смогли изменить всё… Она перевела взгляд на сына, ласковый, пронзительный. — Ты думаешь, что один. Но ты не один. У тебя есть Хьюго, есть Роза, есть Лили, даже Джеймс, каким бы занудой он ни был. У тебя есть я. Есть твой отец. Мы не отпустим тебя, Скорп. Мы не дадим тебе утонуть в этой боли. Скорпиус отвёл взгляд. Слёзы стояли в глазах. — Я не хочу больше чувствовать эту пустоту, мама… — выдохнул он. — Не хочу засыпать с комком в груди. Не хочу просыпаться с ощущением, что всё рушится. С Никки было легче. Не потому, что я её любил. А потому, что… это отвлекало. Это закрывало дыру. Но теперь, когда она ушла — мне хуже, чем было до неё. Гермиона накрыла обеими руками его пальцы. — Я понимаю, — сказала она. — Иногда легче быть с тем, кто просто рядом. Кто не требует, не смотрит вглубь. Но любовь… настоящая любовь — это не про отвлечение. Она требует смелости. И ты её в себе носишь. Скорпиус долго молчал. Потом, почти шёпотом: — Мне нравится Лили. Но я не могу быть с ней. Пока Альбус творит то, что творит… пока он… такой… — голос его задрожал, — я не могу позволить себе быть счастливым. Быть с ней — это как будто предать его. Как будто отпустить. Гермиона села ближе, обняла его одной рукой. — Я знаю. Это самая страшная ловушка — думать, что ты обязан страдать, чтобы не отпустить тех, кто ушёл во тьму. Я тоже так думала. Я боялась смеяться, боялась радоваться, пока другие страдали. Но жизнь — она не про то, чтобы быть вечно в боли. Она про то, чтобы бороться и… когда можешь — жить. Любить. Даже если страшно. Скорпиус положил голову ей на плечо, словно снова был тем мальчиком, который боялся грозы. — А если я не справлюсь? — Тогда я найду тебя, — прошептала Гермиона. — Как нашла Гарри, когда он был готов сдаться. Как мы все когда-то нашли друг друга. И ты найдёшь Альбуса. Или он найдёт тебя. И, может быть, ты станешь тем, кто протянет ему руку, когда он сам поймёт, что заблудился. Она крепко прижала сына к себе. — Но сейчас… позволь себе почувствовать. Позволь себе боль. Позволь себе любовь. И не смей думать, что ты один.

***

Когда дверь за Гермионой тихо прикрылась, в комнате снова стало тихо. Только старые часы на стене размеренно тикали, отбивая секунды, как будто уговаривали: "Дыши. Дыши. Дыши." Скорпиус медленно опустился на пол у кровати. Руки все ещё дрожали, но уже не от боли, а от переполняющих воспоминаний. Он протянул руку к нижнему ящику письменного стола, потёртому, с выщербленным краем, и выдвинул его. Под несколькими старыми перьями, пустыми конвертами и сложенными наугад листками пергамента лежала фотография. Пожелтевшая, с закрученными углами, но живая — как будто всё это было вчера. Платформа 9¾. 1 сентября, перед первым курсом. На переднем плане — Лили, смеющаяся и взъерошенная, обнимает Розу, та капризно морщится, но не отстраняется. Джеймс, с заносчивой ухмылкой, стоит в стороне, крутя в руках новенькую метлу. Элси держит в объятиях крохотную сову, которую тогда только что купила в Косом переулке. Альбус — в самом центре. Его глаза горят. Он что-то говорит, уверенный, окрылённый. Скорпиус рядом, чуть приподняв бровь, но с лёгкой улыбкой — тогда он верил, что сможет удержать этого мальчишку от любых крайностей. «Я стану круче, чем Дамблдор. Вот увидите! И уж точно круче Джеймса!» — всплыло в памяти. Альбус тогда надулся, и все расхохотались. «А мы?» — спросил тогда Хьюго, выглядывая из-за чемодана. «А мы — команда. Мы всегда вместе. Всё, что мы делаем — делаем вместе!» — крикнул Альбус. И они — он, Альбус, Элси и Хьюго — положили руки друг на друга и поклялись. Четыре глупых, преданных ребёнка с большими мечтами. Скорпиус провёл пальцем по лицу Альбуса на фотографии, по этим глазам — тем самым глазам, которые теперь смотрели на него со страниц письма, полные угроз. «Я сильнее, чем ты…» Он медленно опустил фото на кровать. Сердце ныло. На столе всё это время лежал свёрток — аккуратно перевязанный зелёной лентой, чуть приплюснутый от долгого лежания. Подарок. Он купил его ещё до событий в Хогвартсе — коробочку с волшебными звёздами, которые можно выпускать в воздух, и они будут складываться в созвездия, показывая желания, загаданное имя и самые тёплые воспоминания. Он представлял, как Лили запустит их в своей комнате и засмеётся. Он вспомнил, последнее её письмо. «Скорп, приедь. Я хочу тебя увидеть. Мне нужно знать, на что надеяться…» Он закрыл глаза. Нет. Он не поедет. Не потому, что не хочет. А потому что сейчас — не может. Если он увидит её… если она будет говорить, смотреть, смеяться, — он не выдержит. Он пообещает ей всё. А выполнить — не сможет. Это будет предательством. Не только перед ней, но и перед Альбусом. Перед собой. Он положил подарок обратно в конверт. Он отправит его. Но сам — не поедет. Не сейчас. Он тяжело опустился на кровать, сжимая в руках фотографию. Мысленно вновь увидел лицо Никки. То, каким оно было, когда она улыбалась, лёжа рядом, прикасаясь к его щеке. Тогда он чувствовал… покой? Нет. Не счастье. Просто — тишину. Внутреннюю. Впервые за долгое время. Он вспомнил, как держал её за руку. Как поцеловал её впервые на балу. Как она дрожала, как смотрела на него так, словно он был её центром. Тогда он не видел в этом угрозы. Он думал — ей просто нужен кто-то, как и ему. «А может, я ошибался?» Любила ли она меня? Или просто играла роль? Или... и то, и другое? Она просила его дать ей шанс. Как говорила, что хочет поговорить. Как, возможно, тогда — в Лондоне — ждала его, надеялась сказать правду. А он не прочитал письмо. Он отвернулся. Как когда-то отвернулся от Альбуса… Грудь сдавило. Он сжал кулаки. Он был зол. На неё. На Альбуса. На себя. Но сильнее всего — ему было жаль. Жаль, что всё могло быть иначе. Что он не узнал её до конца. Что, возможно, так и не узнает никогда. Он лёг на кровать, сжимая в одной руке фотографию, в другой — письмо Лили. Мир вокруг был тёмен и бесконечно далёк. Но внутри, где-то глубоко, теплилось одно чувство. Он должен будет вернуться ко всем, кого любит. Но сначала — спасти тех, кого ещё можно. На следующее утро в доме пахло корицей и запечёнными яблоками. Сквозь занавешенные окна пробивалось мягкое зимнее солнце — будто само не решалось тревожить тишину этого неспокойного мира. Скорпиус проснулся рано, хотя почти не спал. Он сидел за письменным столом, не зажигая свет, пока за окном ещё было темно. Бумага шуршала под пером, и в комнате царила напряжённая сосредоточенность. Он написал всего два письма. Одно — на мягкой голубоватой бумаге с тиснённой кромкой, к Лили. «Прости, Лили. Я не смогу приехать. Мне нужно время, чтобы собраться, чтобы понять, кто я есть и чего хочу. Но я никогда не забуду, как ты смотрела на меня, будто я — лучший человек на свете. Может быть, когда-нибудь я стану таким, каким ты меня видишь. С Рождеством. Я надеюсь, ты улыбнёшься, когда откроешь коробку.» Он вложил письмо в свёрток с подарком и запечатал сургучом. Маленький фестральчик, вырезанный из черного дерева, и волшебная звёздная коробочка — то, что он выбрал ещё осенью. Второе письмо было для Хьюго. «Приезжай, брат. Мне правда нужно, чтобы ты был рядом. Просто побудь. Поговорим. Погуляем. Порисуешь на снегу — мне всегда это нравилось. Я, жду тебя сегодня.» Он спустился вниз, держа оба письма в руках. Гермиона уже возилась на кухне, а маленькая Аврора в пижаме сидела у окна, вцепившись в плюшевого крылатого медведя и болтала без умолку: — А вчера мне приснилось, что я могу взлетать, и у меня были уши как у крота, но они слышали всё-всё! И там был папа, но он был огромным великаном, а мама была совсем-совсем маленькая, как пикси, и она сидела у него на плече! — Правда? — улыбнулся Скорпиус, опускаясь на колени рядом с сестрой. — А что я делал во сне? — Ты играл с нами! Ты был... смешной! — и она расмеялась, уткнувшись в его плечо. — Вот как, — хмыкнул он и тихо поцеловал её в макушку. На кухне Гермиона обернулась: — Доброе утро, милый. Ты сегодня пораньше. Всё в порядке? — Да. Просто решил встать пораньше. Отправлю пару сов. — Ммм, — Гермиона кивнула и поставила на стол чашку с дымящимся шоколадом. — Кстати, от Розы письмо. Они с Джеймсом не приедут на Рождество. В Швейцарии будет матч, Джеймс играет за сборную. И они решили остаться там на праздники. — Понятно, — коротко кивнул Скорпиус. Чуть ёкнуло внутри — он хотел, чтобы они были рядом. Но и понимал. Люди продолжают жить. Хоть кто-то. Он сделал глоток и посмотрел на мать: — Сегодня Хьюго приедет. Я пригласил его. Мы пойдём прогуляться. Гермиона слегка нахмурилась: — Хорошо… Только, пожалуйста, не исчезайте на весь день. Сейчас… просто неспокойное время. — Мы будем рядом, не волнуйся. В этот момент на лестнице послышались шаги. В комнату вошёл Драко, уже одетый и с собранным видом. Он кивнул Гермионе и сыну. — Меня вызывают в Министерство, — коротко бросил он. — Что-то по линии международной безопасности. — Мне, возможно, тоже стоит поехать, — тихо сказала Гермиона, ставя тарелки в раковину. — Не нужно. Мы с Гарри справимся, — отрезал Драко, надевая перчатки. Его тон был мягким, но непреклонным. — Ты лучше побудь дома. С детьми. Гермиона хотела возразить, но осеклась. В её взгляде мелькнула тревога. Скорпиус наблюдал за ними. Они явно знали больше, чем говорили. Это было во взглядах. В недосказанностях. В том, как Гермиона не стала задавать вопросов, а просто проводила мужа взглядом до двери. Он поднялся, подошёл к совиной будке и привязал оба письма — одно к лапке белой совы, другое — к своему филину Синту. — Лондон и Оттери-Сент-Кэчпоул, — прошептал он. — Летите. Птицы вспорхнули в серое утро, скрывшись за деревьями. Скорпиус смотрел им вслед.

***

Через пару часов в дверь постучали. Скорпиус открыл — и на пороге стоял Хьюго, кутающийся в нелепо длинный шарф, вязаный из лоскутков самых безвкусных цветов, и в шапке с помпонами, так похожей на трофей младенческой олимпиады. Скорпиус не удержался и хмыкнул. — Не смешно, — буркнул Хьюго, проскальзывая мимо него в прихожую. — Это Ирмида. Подарок на Рождество. Я не мог… не одеть. Он стянул варежки, потом куртку, потом попытался распутать шарф, но тот словно врос в него. — Очень… мило, — сдержанно улыбнулся Скорпиус. — Привет, Гермиона. Отлично выглядишь, как всегда, — сказал Хьюго, бросив куртку на крючок. — О, привет, милый. Проходи. Что-нибудь перекусить? — Нет, спасибо. Я уже ел, — кивнул он. И тут же подскочил, когда Скорпиус схватил с вешалки своё пальто и начал надевать его. — Не раздевайся. Пойдём прогуляемся. Гермиона с порога проводила их строгим взглядом: — Только, пожалуйста, не долго. И будьте… аккуратны. Они вышли в зябкое декабрьское утро. Воздух был плотный, колючий. Где-то вдалеке поскрипывал снег, тянулись тонкие дорожки дыма от каминов. Всё выглядело тихо… слишком тихо. — Видел? — Скорпиус кивнул в сторону двух мужчин в мантии с гербом аврората, стоящих у поворота, будто они просто прогуливались вдоль изгороди. — Ага. Знаешь, я с детства ненавижу, когда за нами хвост. Хьюго пожал плечами, закутавшись в шарф до глаз. — Что, всё опять серьёзно? Скорпиус коротко кивнул. Он рассказал все последнии известные ему новости. — Пропала Никки. Родители говорят, что она ушла из дома на следующий день после прибытия с поезда. Всё подчистила. Ни записок, ни писем, ни дневника. Он замолчал, и ветер, пронёсшийся по пустой улице, заглушил слова. — Думаю, она с Альбусом. Хьюго засопел, надул щеки. — Вот уж действительно, ни чему не удивляюсь. Этот псих… — Он ударил по сугробу ботинком. — Ты только вдумайся. Он грозит Гермионе. Твоей маме. Он угрожает тебе. Скорп, он не просто сбился с пути. Он, чёрт возьми, сошёл с ума. Скорпиус кивнул. У него не было сил спорить. — А ты знаешь, — продолжал Хьюго, — отец вообще сам не свой. Последние дни дома как на иголках. С мамой всё время ругается. А вчера пришёл поздно, ночевал на диване. Утром они даже не разговаривали. Он ушёл, я так понял — в Министерство. — Рон и Гарри слишком многое делили. Если Гарри страдает из-за сына, Рон страдает тоже. Он не может смотреть, как лучший друг разваливается. — Только вот я не понимаю, — хмуро сказал Хьюго, — Гарри правда считает, что Альбус не сдастся живым? Они свернули на тропинку, ведущую к ручью, и остановились у старого, мшистого моста. Скорпиус долго молчал. Потом тихо сказал: — Думаю, да. Хьюго медленно облокотился на перила. — Это же чёртова безысходность, — сказал он. — Как можно было довести всё до этого? — Я каждый день задаю себе тот же вопрос, — прошептал Скорпиус. — И не нахожу ответов. — Пойдём в паб, — вдруг буркнул Хьюго. — Я замёрз и мне нужно выпить. Хотя бы сливочного. Скорпиус чуть улыбнулся. — Слишком рано. — Мне плевать. Сегодня вторник, мир катится в тартарары, мой двоюродный брат — потенциальный магический диктатор, а ты — мой лучший друг, и, похоже, единственный, кто всё ещё не свихнулся. Мы заслужили по кружке сливочного пива. Скорпиус вздохнул и махнул рукой: — Ладно.

***

Они зашагали по заснеженной дорожке в сторону ближайшего волшебного трактира. Две фигуры в мантиях, стоявшие у изгороди, молча последовали за ними, оставаясь в тени деревьев. Они зашли в паб, пахнущий пылью, старым деревом и сливочным пивом. Витражные окна окрашивали стены мягким янтарным светом. На стене над барной стойкой лениво покачивалась метла с биркой «На учёт не сдавать!», а в дальнем углу мирно шуршала газета «Ежедневный Пророк», которую читала бородатая старуха — очевидно, завсегдатай. Хьюго первым выбрал столик — у окна, под кривоватой латунной лампой. Они устроились напротив друг друга. Официантка с кривыми косичками, пахнущая ванилью и репейником, приняла заказ, кивнула и скрылась за стойкой. Хьюго стянул с себя шапку, размотал нелепый шарф и сбросил куртку, откинувшись на стуле с протяжным вздохом. — Голова кипит от всего этого, — раздражённо произнёс он. — Каждый день просыпаюсь с мыслями, что сегодня — всё. Бабах, и конец. Лондон взрывается, ты исчезаешь, мама в панике, отец молчит, Альбус сидит на троне из черепов… — Мило, — устало бросил Скорпиус, глядя в окно. Он не добавил, что уже давно не видел снов. Или, возможно, не хотел их помнить. Сон для него стал беззвучной тьмой. И, пожалуй, это было даже лучше, чем просыпаться в холодном поту с чужим голосом в голове. Официантка вернулась с двумя дымящимися кружками сливочного пива. Хьюго сразу жадно отхлебнул половину. — Скорп, — сказал он, чуть отдышавшись, — полгода до ЖАБА. Ты уже решил, что дальше? Скорпиус помолчал, потом посмотрел на друга. — Еще нет, если честно, я не хочу работать в Министерстве, но как вариант…Думаю, пойду в авроры. Хотя мне это и не нравится. Так будет проще найти Альбуса. Хьюго рассмеялся, но в этом смехе не было веселья. Только недоверие и горечь. — Серьёзно? Ты правда думаешь, что Министерство пустит тебя на длинный поводок? Они же заставят тебя клясться на всём подряд, регистрировать палочку, следить за каждым твоим заклинанием. Всё по уставу, по протоколу. Никакой самодеятельности. — Я понимаю, — кивнул Скорпиус. — Но доступ к информации мне нужен. Доступ к закрытым делам, архивам, объектам. Я смогу работать скрыто. Пусть даже формально. Главное — пробраться внутрь. — Не дадут тебе никакой доступ. Они тебя даже обед регистрировать заставят, не то что амулеты. — Хьюго фыркнул. — Все твои рунические артефакты засветятся в реестре, и если хоть один из них среагирует — к тебе постучат. Скорпиус криво усмехнулся. — Ну а что ты предлагаешь? Ты сам-то что хочешь? — Я? — Хьюго пожал плечами. — Я бы махнул в путешествие. В джунгли. Или на север. Исследовать магических существ, собирать рисунки, делать оживлённые карты. Мы с Элси мечтали об этом. Помнишь? Скорпиус кивнул. Он помнил. — Но, — продолжил Хьюго, поднимая бокал, — я тебя не брошу. Пока мы не остановим моего безумного братца — вместе до конца. — Это может занять годы. — Ну и пусть, — Хьюго пожал плечами. — Будем зарабатывать на продаже моих оживлённых существ. Он подмигнул. Скорпиус хмыкнул: — Напоминаю, что их тоже придётся регистрировать в Министерстве. — Найдём лазейку, — спокойно ответил Хьюго. — У тебя же тоже всё не по регламенту — твои заклинания, твои штуковины, вся твоя окклюменция и легилименция. Мы оба — ходящие исключения. Так что справимся. Он поднял кружку, будто в тост: — За исключения. Скорпиус слегка улыбнулся и чокнулся с ним. И вдруг — впервые за долгое время — почувствовал, как тяжесть на груди стала хоть на миг легче. Они выпили по еще одной кружке. Паб оставался почти пустым. За стойкой что-то бормотал старик в мантии, перелистывая газету, а сквозь мутное стекло окна виднелся медленно падающий снег. — Ты ведь не рассказал всё, — сказал вдруг Хьюго, глядя в бокал, как будто в нём искал ответ. — Про Никки. Про Лили. Я знаю тебя, Скорп. Когда ты молчишь — это значит, что всё гораздо хуже. Скорпиус не сразу ответил. Он потёр виски, потом провёл рукой по волосам. — Я отправил подарок Лили. Письмо. Сказал, что не смогу приехать. Хьюго смотрел на него с лёгкой грустью. — А хотел? — Хотел. Но… — он замолчал. — Если бы я поехал, это было бы как… как признание. Как будто я сдаюсь. Как будто всё — позади. Как будто Альбуса больше не существует. А он существует, Хью. И я должен помнить об этом. Пока он творит то, что творит — я не имею права… быть счастливым. — Бред, — жёстко сказал Хьюго. — Счастье — не предательство. Ты не обязан страдать, чтобы кто-то другой почувствовал справедливость. Ты не виноват в том что случилось с Альбусом. Скорпиус закрыл глаза. — А мне кажется, что виноват. Я же знал. Я видел, как он меняется. Как злость копится в нем. Как он читает эти книги, как смотрит на нас всех. Я знал — и молчал. Как молчал с Никки. А она… она ведь писала мне. Просила встречи. Он замолчал, стиснув зубы. Лицо побледнело. — Ты думаешь, она хотела всё рассказать? — осторожно спросил Хьюго. — Не знаю. Может. Она писала, что скучает. Что боится. Что будет ждать меня в Лондоне в определённый день… А я не прочитал. Письмо лежало всё лето в ящике. Она, наверное, ждала. А потом решила — что я не приду. И ушла к нему. — Ты думаешь… если бы пришёл — всё было бы по-другому? Скорпиус глухо усмехнулся: — Думаю. Но это же иллюзия, правда? Как и всё, что у нас осталось. Иллюзии. Хьюго молчал. Потом медленно сказал: — Мне тоже страшно, знаешь. Я ворочаюсь по ночам и думаю — а если и с тобой что-то случится? А если я… останусь один? Скорпиус повернулся к нему. Их взгляды встретились. — Ты не останешься один, Хью. Пока ты есть — я не сдамся. — Обещаешь? — глухо спросил Хьюго. — Обещаю. Они чокнулись в третий раз. На этот раз — за слово, которое значит больше, чем жизнь.