Там, где рождается тьма II

Годрикова впадина. Дом Малфоев. Вечер. 31 августа 2019 года. Пахло яблоками и чем-то ещё — тёплым, уютным, домашним. Вечер в Годриковой впадине опускался мягко, почти незаметно, как старое одеяло, набитое пухом воспоминаний. Дом Малфоев в этот час был особенно тих — бабушка и дедушка Грейнджеры только что покинули его, забрав с собой Рекса до следующего лета. Скорпиус стоял у окна и провожал взглядом их машину, исчезающую за поворотом, сжав губы. Он не позволял себе грусти, но в груди будто сжалось что-то родное. Аврора всхлипывала, уткнувшись в его плечо. — Всё хорошо, глупышка, — прошептал он, поглаживая её по спине. — Он скоро вернётся. А ты теперь большая, правда? Он передал сестру отцу — Драко молча взял её на руки и понёс вверх по лестнице, укладывать спать. Аврора захныкала громче, но уткнулась в его плечо и быстро утихла. Внизу Гермиона возилась у столика, аккуратно, но решительно складывая в сумку бумаги и книги. Сумка уже казалась полуживой от количества запиханного в неё содержимого. — Сынок, ты ничего не забыл? — спросила она, даже не обернувшись. — Мам, я уже всё собрал, ещё вчера. Ты уже трижды за день спрашивала, — улыбнулся Скорпиус, покачав головой. — Правда? Я и не заметила… — задумчиво пробормотала Гермиона, засовывая внутрь сумки увесистый том с затёртым корешком. Скорпиус, поднявшись на одну ступеньку лестницы, уже собирался идти наверх, когда в тишине вечера вдруг что-то стукнулось о стекло. Окно гостиной дрогнуло, и Гермиона вздрогнула. На карнизе сидел филин с серебристым оперением — птица Драко. — Что он здесь делает?.. — пробормотала Гермиона, открывая окно. Филин, фыркнув, взмахнул крыльями, бросил свёрнутую газету на стол и, не дождавшись благодарности, вылетел обратно в сгущающиеся сумерки. Скорпиус остановился, держа руку на перилах. Ему что-то не понравилось в поведении филина. Гермиона подняла газету, развернула, и… Он сразу заметил, как побледнело её лицо. Мать стояла как вкопанная. Глаза метались по строчкам, а губы дрожали, словно она что-то шептала, но слов нельзя было разобрать. Скорпиус сделал шаг вниз, сердце заколотилось. — Мам?.. Что случилось? Гермиона не ответила. Газета дрожала в её руках. Затем она медленно опустила её на стол. На первой полосе жирным заголовком кричало: "Альбус Поттер появился на конференции во Франции. Новый министр магии поддержал его инициативу" Скорпиус чувствовал, как ком жара с грохотом ударяет в грудь. Он подошёл ближе. Из газеты смотрело его прошлое — и, быть может, его будущее. — Мерлин, — прошептала Гермиона. — Он… он выступил. Открыто. На весь магический мир… Гермиона сидела, склонившись над свежим выпуском Пророка. Газета дрожала в её руках, но она не двигалась, не отрывала взгляда от заголовка. В гостиной было тихо — потревоженная ночь будто оставила пепел в воздухе. Скорпиус осторожно подошёл и взял у неё газету, мельком встретившись с её глазами. Он никогда не видел, чтобы мать смотрела так: и устало, и тревожно, и будто сердце её оборвалось. На первой полосе крупными чёрными буквами было написано: «Альбус Поттер выступил в Париже: начало новой эры?» Под заголовком — фотография Альбуса, сделанная в тот момент, когда он стоял за трибуной с гербом Министерства магии Франции. Он был спокоен, серьёзен, капюшон опущен. Глаза — холодные, но полные огня. Скорпиус судорожно сглотнул и стал читать: «Во время внепланового собрания магов Франции, при закрытых границах и отсутствии реакции международного сообщества, в зале Совета неожиданно выступил Альбус С. Поттер. Его речь не была согласована, но он получил право говорить. Он заявил, что "эра страха и пряток закончилась“, призвав к постепенной отмене закона о неразглашении, реформе магических институтов и созданию нового магического общества — открытого, равного и не зависящего от магловского страха. Министр магии Франции Жан-Батист Дебуа не выступил с прямым комментарием, однако после речи Поттера вышел из зала вместе с ним. По неподтверждённым данным, они провели личную встречу. Советник министра заявил, что "Поттер выражает то, что уже давно зреет в умах большинства волшебников Франции“ Подробная речь Альбуса Поттера на странице 5. Источники сообщают, что страна может стать первым государством, где исчезнет формулировка „секретность магии“. Участники Совета заявили о временном выходе из международной Конвенции о конфиденциальности. Ранее объединённый Совет Магических Сообществ мира распался из-за невозможности прийти к единому решению. Представители Германии и Австрии выразили обеспокоенность, Россия и Швеция не комментируют. США заявляют о нейтралитете...» Скорпиус не дочитал. Газета дрожала в его руках так же, как минуту назад в руках Гермионы. Он медленно опустился в кресло, не отрывая взгляда от строки «эра страха и пряток закончилась». — Он не собирается отступать, — тихо сказал он, почти себе. — Он не прячется больше… он не убегает. Гермиона кивнула. Она всё ещё не говорила, только смотрела в пол. — Это не война, — прошептала она наконец. — Он говорит то, что хотят услышать. Не о крови. О свободе. Но в этом и есть самая опасная ложь. Вечер был странно тих. За окнами Малфой-мэнора уже опустились тени, и только часы на стене лениво отмеряли хрупкое спокойствие. В гостиной пахло бумагой и камином, который Гермиона зажгла, будто желая хоть немного рассеять ледяную тишину, которая поселилась с вечера. Скорпиус сидел с газетой в руках, и пальцы его слегка дрожали. Он читал одну и ту же строчку вновь и вновь, будто надеясь, что буквы изменятся, сотрутся, окажутся иллюзией. "Альбус Поттер выступил в Париже: начало новой эры?" Он поднял глаза на мать. Гермиона стояла у окна, крепко сжав руки на груди. Она не плакала — в ней будто застыло что-то большее, чем слёзы. Она просто молча кивнула. В этот момент из коридора вернулся Драко. Он тихо прикрыл за собой дверь. Волосы немного растрепались, рубашка была небрежно застёгнута. Он уложил Аврору, но, судя по лицу, покой ему это не принесло. — Что-то случилось? — спросил он, окидывая взглядом жену и сына. Скорпиус ничего не сказал. Он просто встал и молча протянул ему Пророк, развернутый на первой полосе. Газета была тяжёлой — не по весу, а по смыслу. Драко взял её. Он не сел. Остался стоять. Глаза его скользили по заголовку, потом по тексту, потом снова вверх — и постепенно выражение лица стало застывать. Его взгляд стал узким, губы сжались, а свободная рука медленно опустилась вдоль тела. Он дочитывал до конца — медленно, тщательно, как человек, знающий цену каждому слову. Гермиона села в кресло и, закрыв глаза, сказала: — Он не говорит об агрессии. Он не призывает к войне. Он говорит о свободе. О праве не прятаться. О новой системе. Драко молчал. Только скомкал газету и бросил её в камин. Огонь с удовольствием принял её в пасть. Пламя стало выше. Тени прыгнули по потолку. — Франция… — хрипло сказал он. — Они купились на слова, сопляка. Они всегда первыми поддаются на красивую речь. — Франция больше не слушает никого. Совет распался. Теперь у каждого — свои решения, — добавила Гермиона тихо. — А у него — голова, способная сворачивать шею министру магии одной только речью. — Драко не смотрел ни на жену, ни на сына. Он глядел в пламя, как будто и сам был им. — Он не сбежал. Он не скрывается. Он… решил строить. Скорпиус сжал пальцы в кулаки. — Он станет как символ, — прошептал он. Никто не ответил. Слова прозвучали как приговор — не Альбусу, а миру, который начал меняться быстрее, чем они успевали дышать. — Утром проведу срочное собрание, — резко сказала Гермиона, уже поднимаясь с кресла. Голос её был сух и резок, но в нём ощущалась дрожь — та, что бывает, когда страх переплетается с решимостью. — Прости, сынок, я не смогу проводить тебя на вокзал. Драко это сделает, а потом сразу отправится со мной на конференцию. Скорпиус кивнул. Он всё понимал. Война ещё не началась, но звук её шагов уже гулко отдавался в стенах дома. Гермиона поспешно вышла из гостиной, прямиком в кабинет — отправлять сов почтовым маршрутом по всей Британии. Она уже не была просто матерью. Сейчас она снова была министром. Драко опустился на диван. Он медленно провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть беспорядочные мысли, но только сильнее нахмурился. Молчание тянулось, пока его не прервал голос сына: — Отец... Скорпиус стоял у камина, взгляд его был тяжёлым. — Во Франции же назначили нового министра, верно? Только на днях… Драко поднял на него глаза. — Я полагаю, что это не совпадение. Это Альбус. Он сказал это почти спокойно. Почти. Но в этой сдержанности чувствовалась глубина — как у тихого озера перед бурей. Драко покачал головой и откинулся на спинку дивана. — Я не понимаю… — выдохнул он, словно борясь с чем-то внутри. — Он ведь ещё ребёнок. Ему семнадцать. Почему они слушают его? Почему кто-то… вообще даёт ему слово? — Он уже давно не ребёнок, отец. И ты сам знаешь это. — мягко напомнил Скорпиус. Драко отвёл взгляд. Пламя камина отразилось в его глазах, и в этом отражении мелькнула боль. — Он в международном розыске, — почти прошептал он. — Он убил людей. Как можно закрывать на это глаза? Как можно слушать его речи, будто они — путь к свободе? Это… это безумие. — А может, именно этого он и добивался, — тихо сказал Скорпиус. — Шум. Слухи. Паника. Он знает, как устроен этот мир. И действует наперёд. Если Пророк напечатал статью без согласия министерства… значит, он вырвался вперёд. — Да уж, — горько бросил Драко. — Он слишком хорошо нас знает. Они замолчали. Только поленья в камине треснули, будто поддакивая. — Маме нужно быть готовой, — добавил Скорпиус. — И тебе тоже. Это уже не просто мятеж. Это движение. А значит — скоро всё станет иначе. Драко медленно поднялся с дивана и прошёл к сыну. Положил руку ему на плечо. Она была тёплой, уверенной. Как у отца, который хочет защитить — даже если не может. — Иди спать, сын. Завтра — Хогвартс. Скорпиус кивнул. — Спокойной ночи, отец. Он повернулся и вышел, оставив Драко наедине с огнём. Тот ещё долго стоял, не двигаясь, глядя в пламя, как будто пытаясь разглядеть в нём будущее — хрупкое, колеблющееся между светом и тенью.

***

Пасмурное утро не принесло облегчения. Лондон казался затянутым в серое покрывало, и лёгкий туман, вьющийся у земли, будто бы не хотел рассеиваться. Вокзал кипел как всегда — гомон, багаж, кареты, трели сов и редкое "сейчас же вернись!" от родителей. Всё как обычно. Почти. Но в воздухе чувствовалось что-то иное. Как будто все знали: привычная жизнь начинает меняться. И поезд, пышущий паром у платформы 9¾, вёл уже не просто в школу, а в новую реальность. Драко стоял у края платформы, молча, руки в карманах пальто. Он провожал взглядом своего сына, не вымолвив ни слова лишнего — как и всегда. Их прощания были короткими, но наполненными гораздо большим, чем могли бы вместить слова. Скорпиус застегнул мантию, поправил ремешок сумки и кивнул отцу. Драко кивнул в ответ. — Береги себя, — сказал он, не поднимая голоса. Но в этих трёх словах было всё: тревога, гордость, нежность, страх. — И ты, — тихо ответил Скорпиус и шагнул в вагон. Когда дверь захлопнулась за его спиной, Драко всё ещё стоял на месте. Он наблюдал, как поезд наполняется детьми, как пар поднимается вверх, затмевая платформу, и только тогда развернулся и медленно ушёл прочь, скрывшись в тумане. Поезд вздрогнул, заскрипел и покатился вперёд, оставляя позади город, родителей и, казалось, целую эпоху. Скорпиус шагал по узкому коридору вагона, оглядывая купе. Почти все были полны — кто-то уже переодевался в мантию, кто-то делал фотографии, кто-то шумно обсуждал… — …да ведь он гений! Просто гений! — воскликнул чей-то голос. — Кто бы мог подумать — Альбус Поттер! Скорпиус невольно притормозил у приоткрытой двери. — Говорят, он в бегах, но Франция его поддержала. Теперь всё изменится. Думаешь, он и правда будет министром? — Думаю, да! И я… я бы пошёл за ним. Я знал его. Он не такой, как остальные. — Не говори глупостей, — бросил третий голос, более хриплый. — Я слышал он убил авроров. Это теракт, а не революция. Я слышал, его теперь боятся даже в Министерстве. — Именно! Боятся. А значит, уважают, — ухмыльнулся первый. Скорпиус сжал челюсть и пошёл дальше. Он чувствовал, как с каждой дверью разговоры становятся громче. Альбус был в воздухе. Имя, которое раньше знали только как "сына Поттера", теперь звучало как знамя — для кого-то из страха, для кого-то из восхищения. В конце вагона он наконец заметил купе с приоткрытой дверью — пустое. Он потянулся к ручке, когда за спиной послышался взволнованный голос: — Скорп! Подожди! Скорпиус обернулся. Хьюго, запыхавшийся, небрежно одетый, догонял его, за спиной тащился Брайн, зевающий и с криво надетой мантией. — Мы тебя по всем вагонам искали, — выдохнул Хьюго. — Ты не видел, что тут вообще творится? Все с ума сошли. Кто-то даже плакат с Альбусом нарисовал. Как рок-звезда, только тёмная. — Да уж, — хмыкнул Скорпиус, заходя в купе и бросая сумку на полку. — Добро пожаловать в реальность. — Думаешь, они правда поддерживают его? — спросил Брайн, садясь напротив. Скорпиус сел у окна. Поезд уже набирал скорость, за стеклом проносились деревья и холмы. — Думаю, многие просто ищут, во что верить. Или за кем пойти. — А ты что скажешь? — осторожно спросил Хьюго. Скорпиус не ответил сразу. Он посмотрел в окно. Где-то далеко, среди гор, был тот, с кем его судьба была связана теперь навсегда. — А я… не дам ему уничтожить всё, что мы любим. Он сжал кулак, а Хьюго и Брайн переглянулись. Купе погрузилось в тишину, нарушаемую только ритмичным стуком колёс — будто само время отсчитывало шаги к новой битве.

***

Поезд замедлил ход, и знакомый голос снаружи прозвучал сквозь гул и суматоху: — Хогвартс! Все выходят! Скорпиус первым выскочил из купе, вслед за ним — Хьюго и Брайн. Потоки учеников сновали по узкому коридору вагона, где-то кричали, где-то смеялись, где-то кого-то пихали, а кто-то тащил слишком большую клетку с котом, который был категорически против перемещения. Когда двери распахнулись, их встретил туман, пар от локомотива и осенний ветер с гор, свежий и пахнущий дождём. Под ногами скрипел гравий. Огромные силуэты старых карет уже выстроились у дороги, тянущейся к замку. Первокурсников повели в другую сторону, как и положено, — к лодкам. Скорпиус коротко взглянул на ближайшего фестрала — чёрное костлявое существо с кожистыми крыльями и печальными глазами. Он посмотрел на них, не отводя взгляда. — До сих пор не понимаю, почему некоторые их не видят, — пробормотал Брайн, залезая в карету. — Считай, везёт, — ответил Хьюго, подавая руку Скорпиусу. Карета мягко тронулась с места. Сквозь окно медленно проплывали деревья, чёрные и тонкие, как перья ворона, вдалеке уже вырастали башни замка. Хогвартс. Дом, защищённый древней магией и историями. Казалось, он встречает учеников не просто как школа — как последняя твердыня мира, к которому они привыкли. Когда они проехали через ворота, в небе мелькнули светлячки фонарей и уже виднелись ступени к Большому залу. Большой зал сиял огнями свечей, парящих под заколдованным потолком, отражающим тёмное, звёздное небо. Длинные столы факультетов были уже почти полны, разговоры не утихали, шепотки, взгляды, шуршание мантии, — атмосфера ожидания витала повсюду. Скорпиус сел за стол Слизерина, Хьюго за Гриффиндор — но так, чтобы можно было видеть друг друга. Брайн устроился рядом с Скорпиусом. Через несколько минут массивные двери снова распахнулись, и в зал вошли первокурсники — перепуганные, с блестящими глазами, глядя на потолок, на старшекурсников, на кафедру преподавателей. Кто-то из них уже пытался незаметно вытереть ладони о мантию, кто-то держал соседа за рукав. Шляпа, лежащая на табурете, тут же ожила и открыла прорезь, подобную рту. На мгновение зал замер — как всегда в этот момент, слушая ее пение. Затем началась церемония распределения. Голос МакГонагалл произносил имена, дети по одному подходили к табурету. Кто-то вздыхал с облегчением, услышав «Гриффиндор!», кто-то — радостно на «Пуффендуй!», кто-то выглядел растерянно, оказавшись в Слизерине или Когтевране. Скорпиус наблюдал за ними внимательно. Некоторые дети уже были захвачены происходящим, другие выглядели так, будто они до сих пор не верят, что магия существует на самом деле. Наконец, когда последний первокурсник отправился к своему столу, ожидалась речь директора Хогвартса. Профессор Снегг — высокий, строго одетый, сдержанный — поднялся с места. Его глаза холодно скользнули по залу. Он казался старше, чем несколько лет назад, но в нём всё так же было что-то, от чего даже старшекурсники невольно выпрямлялись. — Добро пожаловать в Хогвартс, — начал он медленно, чётко. — Здесь вы учитесь не только заклинаниям и зельеварению, но и ответственности. Неважно, первокурсник вы или староста — каждый из вас носит имя Хогвартса. И оно должно значить нечто большее, чем просто школа. Он сделал паузу. — Мы живём во времена перемен. Именно в такие времена человек узнаёт, кем он на самом деле является. Вы услышите многое. Правду, ложь, страх, восторг. Вы столкнётесь с мнением, которое будет хотеть, чтобы вы следовали за ним. Но запомните: истинная храбрость — это не громкий лозунг, а тихое сопротивление тому, что вам кажется неправильным. Зал притих. — В этом году, как и всегда, Хогвартс остаётся местом для всех. Здесь нет места политики. Здесь есть только знания, дружба и выбор. Ваш выбор. И, чуть помедлив, он добавил: — А теперь... пусть пир начнётся. И в ту же секунду, как по волшебству (а на самом деле по волшебству), столы накрылись: жаркое, пироги, сладости, тыквенный сок, запечённые кабачки, рёбра в мёде и целые горки хлеба. Зал ожил. Но даже смех и звяканье ложек не могли до конца заглушить чувства, с которыми многие приехали в этом году. Хогвартс был всё тем же… но мир снаружи менялся. И скоро перемены постучат и в его двери. Когда пир подошёл к концу, столы начали медленно опустошаться, свечи под потолком слегка потускнели, а в зале зазвучали разговоры, шорохи шагов и лёгкий гул предстоящей суеты. Старосты факультетов уже поднимались из-за столов, подзывая к себе первокурсников. — Слизеринцы, за мной! — выкрикнула высокая староста с изумрудной повязкой на плече, и юные ученики, сбившиеся в кучку, двинулись следом, озираясь по сторонам. Скорпиус, Брайн лениво поднялись, подхватив свои сумки и натянув мантии потеплее — в подземельях Хогвартса ночью бывало зябко. Большой зал постепенно опустевал, голоса стихали. — Завтра сразу уроки... — простонал Брайн, закидывая сумку на плечо. — Как будто тебе это когда-нибудь мешало спать, — хмыкнул Скорпиус, толкнув его локтем. Но тут из-за кафедры раздался твёрдый голос: — Мистер Малфой! Скорпиус обернулся. К нему быстрым шагом приближалась профессор МакГонагалл, как всегда прямая, подтянутая и будто выточенная из грациозного камня. Она что-то держала в руках. — Мистер Малфой, вот. — Она протянула ему аккуратно перевязанный зелёной лентой свиток. — Это список желающих вступить в команду Слизерина по квиддичу. Заявки поступали ещё летом, но в течение недели вы можете принимать новых. — Ах да… спасибо, профессор. — Скорпиус принял свиток, стараясь скрыть, что совсем забыл об этом. Команда, правда, сильно поредела после выпуска старших. Теперь нужны свежие игроки. МакГонагалл кивнула и, не теряя ни секунды, развернулась и, щёлкая каблуками, направилась обратно к кафедре. — Когда будет отбор? — спросил Брайн, заглядывая через плечо Скорпиуса. — Подождём неделю — пусть подадут заявки, — задумчиво ответил тот, разворачивая свиток на ходу. — Нам нужны два загонщика, охотник… и вратарь. — Удачи найти нормального вратаря, — пробормотал Брайн, явно вспоминая чьё-то эпичное падение с метлы. — Ага, и чтоб не слинял в середине матча, как в прошлом году, — добавил Скорпиус со смешком. Скорпиус скользнул взглядом по списку. Всего пять имён. Не густо. Но, возможно, за неделю кто-то ещё осмелеет. Он свернул свиток, убрал в карман мантии и ускорил шаг — толпа Слизеринцев уже спускалась по каменным ступеням в прохладные подземелья. Хогвартс встречал их новым годом. Словно замок знал: впереди — осень, учёба, тренировки… и нечто куда более опасное, чем экзамены.

***

На следующее утро Хогвартс окутал прохладный туман, будто сам замок нехотя просыпался после первого шумного дня. Ученики неслись к теплицам, натягивая защитные перчатки на ходу, застёгивая фартуки и ругаясь вполголоса, вспоминая, где оставили защитные очки. Скорпиус Малфой стоял перед дверью теплицы номер три, держа в руках плотный, тяжёлый фартук, который явно пережил немало опасных встреч с ядовитыми лианами и слизкими корнями. Он натянул очки, плотно застегнул наушники на случай звуковых выбросов, а затем — с каменным лицом — вставил в рот резиновую защиту для зубов. — Готов к бою, капитан? — насмешливо сказал Хьюго, появляясь рядом. Он уже успел напялить на себя полный комплект экипировки, но одна перчатка у него всё ещё болталась, как перчатка клоуна. — Заткнись и надень её правильно, пока тебе не откусили палец, — буркнул Скорпиус, проверяя застёжку на рукаве. — Ты помнишь, чем мы сегодня занимаемся? — Профессор Стебель говорила что-то про «Флобберящий Седр», или… «Флегмящий Септон»? — Флатулорис Хаотика, — вмешался Брайн, появляясь за их спинами с видом знатока. — Это одно из самых редких и капризных растений. Вырастает только раз в семь лет. Если повезёт. Один миллилитр сока стоит как твой дом, Хьюго. — У меня дома курица на кухне разговаривает, — фыркнул Хьюго. — Это и есть ценность. Теплица наполнилась приглушённым гулом голосов. Профессор Стебель — в фартуке с десятком карманов и с волшебным пульверизатором в руке — уже проверяла снаряжение у старшекурсников. — Мистер Уизли! — рявкнула она, подбегая к Хьюго. — Если вы ещё раз прикоснётесь к Хаотике без полного комплекта защиты, мы будем собирать вас по частям. Это растение не терпит фамильярности! — Простите, профессор, я просто думал, что оно… Флатулорис Хаотика, похожий на мрачную смесь осьминога, капусты и языкового слизня, лениво дёрнулся в горшке, шевеля полупрозрачными щупальцами, испускающими слабое фиолетовое свечение. Один из лепестков приоткрылся, выпуская клуб зелёного газа, от которого у ближайших учеников защипало в носу. — Оно чихнуло?! — в панике воскликнула одна из учениц. — Нет, мисс Пруитт. Это было предупреждение, — спокойно сказала профессор Стебель. — Флатулорис Хаотика сигнализирует о своём настроении ароматом. Этот — предельно недовольный. Синий — это скука. Розовый — это голод. Жёлтый — ...сами узнаете, если не будете внимательны. — А если зелёный с синим? — прошептал Брайн. — Тогда просто бегите. Все трое переглянулись. Профессор объяснила, что сегодня каждый должен будет взять крошечную каплю сока из нижнего корня — без повреждения растения — и поместить её в зачарованную колбу. Этот сок, при должной обработке, используется в создании сильнейших противоядий, а иногда — в зельях памяти. — Но помните, — сказала профессор, обводя учеников взглядом, — любое неверное движение, и растение может распылять яд в радиусе пяти футов. В лучшем случае у вас будет зелёная кожа до конца месяца. В худшем — галлюцинации о поющих гоблинах. Я предупреждала. Когда подошла очередь Скорпиуса, он подошёл к растению с сосредоточенным видом, будто собирался сразиться с драконом. Щупальца Хаотики шевельнулись, почувствовав приближение волшебника, но Скорпиус мягко коснулся мха у основания, и растение… застыло. Он аккуратно опустил каплю яда в колбу. В ней тут же вспыхнул мягкий серебристый свет. — Ха. Мистер Малфой нашёл с ним общий язык, — пробормотала профессор Стебель, почти довольная. А вот Хьюго при попытке дотронуться до корня слегка споткнулся и получил струю газа прямо в лицо. На остаток занятия он бормотал: «Гоблины не умеют петь... Но у этих определённо есть хор!» Следующим уроком после травологии оказалась трансфигурация. Брайна на ней, разумеется, не было — он завалил СОВ по предмету ещё в позапрошлом году, о чём сам нередко с грустью вспоминал. Профессор МакГонагал шла вдоль рядов с твёрдой поступью, напоминая ученикам о предстоящих ЖАБА и о том, что синхронная трансфигурация сложных объектов требует не только магической силы, но и сосредоточенности. — Вы не превращаете комод в тигра, мистер Селуин, вы создаёте мебель с ногами и клыками. Попробуйте иначе, — сказала она, когда один из учеников попытался исполнить задание слишком творчески. После перемены класс спустился в подземелья — на зельеварение. Профессор Забини, как всегда, обходил учеников с молчаливой строгостью, лишь изредка склоняя голову, если кто-то делал всё правильно. Атмосфера в классе была плотная, как густой пар над котлами, — кто-то из когтевранцев неудачно размешал настой, и пол залило чёрной слизью, пахнущей болотом и тухлым хреном. Хьюго жалобно скривился, помешивая свой котёл с видом мученика. — Это что, хвост василиска? Или кишка?! — прошептал он, глядя, как Скорпиус добавляет в зелье что-то блестяще-серебристое и пульсирующее. — Это личиночное сердце мракогрыза. Для стабилизации, — спокойно ответил Скорпиус, будто шёл по списку покупок. Когда прозвенел долгожданный звонок, обеденный зал встретил их как оазис: с запахами жареного, хлебного и сладкого, с мягким гулом голосов и грохотом столовых приборов. Большой зал, как всегда, был наполнен светом и звуками. Под заколдованным потолком — лиловое небо, где ветер толкал облака, и вот-вот должен был пойти дождь. Скорпиус сел на своё обычное место у стола Слизерина и машинально наложил себе картофель с подливкой и кусок запечённой курицы. Было шумно. За столами слышались разговоры вполголоса и перешёптывания, и имя Альбуса Поттера всплывало снова и снова, будто всполох в темной воде. Скорпиус не сразу заметил Никки — она сидела ближе к дальнему концу стола, с подругой, облокотившись на руку, тихо говоря о чём-то своём. Её волосы теперь были короче — чуть ниже плеч, чёткие кудри спадали на щёку. Она казалась взрослее, немного строже. И всё же иногда бросала на него взгляды, как будто ждала... чего — сама не знала. Скорпиус отвёл глаза и вернулся к тарелке. Он знал: за всё лето так и не ответил на её письма. Не потому что не хотел — а потому что не мог. Потому что всё было уже сказано. Весной. Где-то за спиной раздался топот и хлопанье мантии — это Брайн Ньюман, слегка вспотевший, уселся рядом с грохотом. — Ох, ну и денёк, — сказал он, хватая кусок пирога. — Завтра расписание убийственное, зато в среду — всего три занятия. Есть шанс выжить. — Не успел! — с досадой сказал он. — Только сел — и бац, десерты! — Он в отчаянии огляделся. — Да что ж за наказание… Вместо жаркого ему достались вишнёвый пирог, кремовый пудинг и тыквенные маффины. Он положил в тарелку всё сразу и начал есть, не выбирая. — А у вас тут всё в порядке, да? — буркнул он с набитым ртом, кивая на пустые тарелки Скорпиуса. — А в библиотеке вообще есть часы? Я думал, там всё ещё первая половина дня! Скорпиус только хмыкнул. — Ты бы слышал, что творится у гриффиндорского стола, — продолжил Брайн, понизив голос. — Хьюго с Ирмидой болтают, как будто ничего не случилось. А вон там — видишь, в углу? — Он кивнул в сторону группы старшекурсников. — Они обсуждают, как присоединиться к Альбусу. Один из них клянётся, что был с ним в дуэльном клубе и что он «всегда чувствовал в нём силу». — Они не понимают, о чем говорят, — тихо сказал Скорпиус, глядя в тыквенный сок. — Мои предки, конечно, не особо удивлены, — сказал Брайн, понизив голос. — Отец даже сказал, что «наконец кто-то поднялся против маглов». Мама только закатила глаза. — А ты? Что ты думаешь? — медленно спросил Скорпиус. Брайн пожал плечами. — Идея как бы неплохая. Мы ведь действительно живём в страхе — и ради чего? Чтобы не вызвать подозрения? Чтобы скрываться? Альбус ведь не предлагает убивать маглов... просто жить открыто, нормально. Скорпиус обернулся, глядя прямо на него: — Это не так просто. Маглы не согласятся. Даже если они примут наш мир — они захотят подчинить его. Или уничтожить. Альбус не видит этого. Или не хочет видеть. Брайн кивнул, задумчиво ковыряя вилкой в маффине. — Всё это звучит слишком гладко... А в жизни гладко не бывает. — Он вздохнул. — Ну ладно. Будет видно. Он допил свой сок и облокотился на спинку лавки, подняв взгляд к потолку, где грозовые тучи всё ещё гнали ветер.