Там, где рождается тьма II

29 марта 2019 года. Свечи, парящие под потолком, едва трепетали — будто и они устали за этот бесконечно долгий день. За Слизеринском столом то тут, то там слышался звон ложек, приглушённые голоса, шелест страниц — кто-то ещё пытался доделать эссе. Но всё это казалось далёким от неё. Никки сидела рядом со Скорпиусом и молча смотрела на его профиль, едва освещённый пламенем ближайшего факела. Он жевал почти машинально. Как будто ел не потому, что был голоден, а просто потому что надо. Руки чисты, осанка выверена, но в глазах... пустота. Он не произнёс ни слова за весь ужин. Лишь кивнул в приветствии, как случайному знакомому. А она… Она сжимала салфетку на коленях до дрожи, чувствуя, как всё внутри неё тихо сыпется. Словно старое зеркало — незаметно, изнутри. Последние недели были пыткой. Он исчезал — сперва ненадолго, потом до самой ночи. С тренировок по квиддичу возвращался уставшим, отмахивался, мол, много дел. А потом вовсе перестал отвечать на её взгляды. Не целовал. Не касался. Не держал за руку. Возвёл вокруг себя тишину, словно стену. И Никки не понимала — что она сделала не так? Она винила себя. За признание. За то, что, быть может, вторглась в его сердце слишком резко. Ей казалось, что если отдать себя целиком, если вложить в него всю любовь, то он обязательно почувствует. Откликнется. Но вместо этого он исчезал — как лёд в ладони, тая и оставляя холод. Скорпиус положил салфетку на стол, встал, не дожидаясь десерта. Всё так же молча. Никки резко поднялась вслед, оттолкнув приборы, и пошла за ним, быстро лавируя между столами. Догнала на полпути к выходу. — Скорпи... Он остановился, обернулся — уставшие глаза, будто издалека. — Прогуляйся со мной, — сказала она и, не дав ему времени на отговорки, взяла под руку. Он хотел возразить — губы дрогнули, но потом он сдался. Молча пошёл рядом. Их шаги отдавались в полутёмных коридорах, лишь изредка озарённых факелами. Мимо пробегали ученики младших курсов, пара привидений, но всё вокруг было как в тумане. Он шёл, не спрашивая, куда. И вот, внезапно, она свернула в сторону — в один из забытых классов, где давно не проходили занятия. Кабинет истории магии, если судить по оставленным пыльным пергаментам и потерянным мантиям на спинках стульев. — Никки… — начал он, чуть хрипло. Но она уже заперла дверь и заглушила стены заклинанием. — Хватит молчать, — прошептала она, и в голосе её дрожало не отчаяние — жажда. Жажда прикосновения. Ответа. Жизни. Она подошла вплотную и поцеловала его. Жадно, болезненно. Как будто могла впитаться в него кожей, губами, пальцами. Как будто могла вернуть его к себе этим поцелуем. Словно утопающий хватался за край лодки. Скорпиус замер. Хотел отстраниться. Хотел сказать что-то — может быть, "прости", может быть, "не могу". Но губы её были тёплыми. Слишком живыми. Слишком настоящими. А тело… тело его предательски отозвалось. Сердце дернулось, и дыхание сбилось. Когда её руки скользнули к пуговицам на его рубашке, он выдохнул и всё ещё пытался сдержаться. — Никки, не… Но она продолжала. Осторожно, ласково. Как будто лечила его. Как будто зашивала трещины, по которым расползался он сам. Её губы коснулись его груди — и он ощутил, как ноги подкашиваются. Она опустилась ниже, раздевая его, и всё в нём — разум, воля, боль — вдруг оборвалось. Осталась только тишина. Только она. Её дыхание. Её ладони. Он сжал её волосы, глухо застонал, и движение стало неотвратимым. Словно магия, которой не сопротивляешься. Словно заклятие, слишком древнее, чтобы нарушать. Мозг его выключился. Всё, что было до — исчезло. Остались только тела. Только мгновения. Только она. Он не знал, почему позволил. Почему сейчас. Почему после стольких дней молчания. Может быть, хотел забыться. Может быть, хотел заглушить то, что больше не мог вынести. А может быть — просто хотел снова почувствовать себя живым. Она поднялась с колен, её дыхание ещё было сбито, щёки вспыхнули — не от смущения, от надежды. От той хрупкой, слепой надежды, которая живёт в каждом, кто любит невзаимно. Никки провела пальцами по его груди, прижимаясь к нему, обняла за талию, как будто просила остаться. Её щёка прижалась к его плечу, и она тихо сказала: — Я скучала. Скорпиус молчал. Он не мог пошевелиться. Его пальцы сжались в кулаки. Всё в нём кричало — нет, не так, не ради этого. Но тело подчинялось не сердцу, а страху. Страху снова её ранить. Он смотрел в темноту, за её спину, туда, где сквозь запылённое окно просачивался последний луч заходящего солнца, окрашивая класс в выцветшее золото. И тишина, что наступила, была длинной, вязкой, как тянущийся след предательства. — Никки… — выдохнул он. Голос был хриплым, и она тут же подняла голову, с замиранием сердца ловя его взгляд. Он отвёл глаза. — Я… — Он хотел быть честным. Хотел объяснить, что всё это — не про неё, не про них, а про дыру внутри него. Но язык не повиновался. — Прости. Я не должен был… — начал он, но она тут же перебила: — Не говори так. Не извиняйся. Я ведь… я люблю тебя, Скорп. Всё хорошо. Правда. Я только… я думала, ты уже ушёл от меня совсем. А ты остался. Нет, Никки. Я не остался. Я просто не ушёл... пока. Он закрыл глаза. Он думал, что, отдалившись, сделает всё правильно. Что она поймёт — без слов. Что сама отпустит. Но вместо этого — вот она. Снова рядом. Её ладонь лежит у него на груди. А он чувствует, как будто эта ладонь вдавливает в него вину. Он не мог ей дать того, чего она хотела. Ни любви, ни будущего. Только боль. И близость, которую он дал сейчас, — была не актом нежности, а попыткой убежать от собственной пустоты. — Я думал, если буду холоден… если исчезну… — сказал он, уже тише. — Ты поймёшь. Не захочешь меня больше. Мне казалось… так будет честнее. Никки отпрянула, чуть нахмурилась. — Честнее? — переспросила она, будто не веря. Скорпиус снова отвёл глаза. Он боялся встретиться с её взглядом. В нём будет боль. Та, которую он уже видел. Та, которую сам когда-то чувствовал. — Я не знаю, как быть, Никки. Правда. Я… — он вдохнул, и только сейчас заметил, как дрожат его пальцы. — Я пытаюсь дышать. Просто дышать. И всё время тону. И, когда ты рядом, мне легче. Но я не там, где ты. Я где-то далеко. Она молчала. И вдруг улыбнулась — слишком мягко, слишком спокойно. — Я подожду, — прошептала она. — Ты вернёшься. Он кивнул. Не потому что согласен. А потому что не мог разбить её веру прямо сейчас. Он уже сделал достаточно. Но внутри него всё стало пусто. Не легче. Не светлее. А только тяжелее — словно в эту секунду кто-то завязал на шее тугую петлю, которую с каждым днём будет сложнее развязать.

***

Выручай-комната откликнулась на состояние гостей — теперь она была похожа на полупустую гостиную: несколько глубоких кресел у камина, книги разбросаны на столе, огонь потрескивал лениво, будто знал — говорить вслух пока не стоит. Скорпиус вошёл, не оглядываясь, и почти рухнул в кресло у стены, бросив сумку и провёл рукой по волосам, словно хотел стереть с себя всё, что только что произошло. Хьюго приподнял голову, удивлённо оглядывая его. Галстук болтался криво, рубашка была не застёгнута до конца, воротник перекручен. Волосы — взъерошены так, словно его сдуло сквозняком из преисподней. — Мерлин, ты как будто из поединка с ожившим шкафом вышел. — буркнул Хьюго. — Что с тобой? Скорпиус закрыл глаза, тяжело выдохнул. — Я опять… не смог. — выговорил он наконец. — Опять позволил себе… её. Хьюго нахмурился. — Никки? Скорпиус кивнул, не глядя. — Но ты же говорил, что всё. Что вы расстались. — Я тоже так думал. — устало ответил Скорпиус. — Я специально держался от неё подальше. Не разговаривал. Исчезал после обеда. Даже не смотрел в её сторону. Думал — поймёт. Думал, уйдёт сама. Хьюго скрестил руки, внимательно на него глядя. — Судя по виду, вы не обсуждали это словами. Скорпиус ничего не сказал, только отвернулся. — Ну ты даёшь, Скорп. — фыркнул Хьюго. — Я думал, из нас двоих ты упрямее. Сильнее. А ты… — он махнул рукой в сторону его всклокоченного образа. — Растаял, как пастила на солнце. Скорпиус сжал пальцы. — Я... не знаю, как сказать ей, что не люблю. Что не могу быть с ней. И не хочу. — Ты хочешь. — спокойно заметил Хьюго. — Просто не любви, а другого. Скорпиус резко поднял на него глаза, полные раздражения, но больше — стыда. — Я… не в этом смысле. Точнее — да. В этом. И в этом-то вся грязь. Я как тупое животное, Хью. Как только она прикасается — я забываю всё. Всё, кроме тела. Он провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с него выражение вины. В камине громко треснуло полено, и тень метнулась по полу. — Может, Никки не так уж и плоха. — тихо начал Хьюго. — Просто ты не даёшь ей шанса. Посмотришь иначе — может, и полюбишь. Скорпиус резко покачал головой. — А я не хочу любить её, Хью. Вот в чём суть. Не хочу, не могу, не должен. Всё внутри сопротивляется, когда я думаю о ней… не как о девушке, с которой я случайно оказался рядом, а как о ком-то, кто ждёт от меня сердца. А его у меня нет. Не для неё. Хьюго вздохнул. Долго смотрел в огонь, потом перевёл взгляд на него. — Лили? Скорпиус сразу опустил глаза. Молчал. — Я предал её. — сказал он наконец. — И себя. И то, что между нами было. Я всё время думаю — если бы можно было вернуться… к тому вечеру, когда она тогда подошла ко мне в коридоре, вся в слезах. Я бы просто обнял её. Обнял и не отпустил. И ничего бы этого не было. Ни Никки. Ни пустоты. Ни этой чертовой вины. Хьюго встал, прошёлся по комнате, потом снова сел. Говорил уже тише, но твёрдо: — Знаешь, что я думаю? Ничего не поздно, Скорп. Ни один поцелуй, ни одна ошибка — не приговор. Просто реши, чего ты хочешь. Если Лили — признай это. Живи с этим. Борись за это. А если нет… тогда не мучай Никки. Не бери у неё, если не готов дать. Ни тело, ни надежду. Скорпиус сидел молча. Внутри всё гудело — мысли, вина, тоска.

***

Был уже за полночь. Выручай-комната, как всегда, изменилась под его бессознательное желание: стены стали выше, темнее, мягко трещал огонь в камине. Под потолком кружились редкие искры, будто звёзды вспыхивали и угасали в такт его мыслям. Скорпиус сидел на полу, привалившись спиной к креслу, с растрёпанной рубашкой, полуразвязанным галстуком и пустотой в груди, которая уже давно не поддавалась словам. Скорпиус закрыл глаза. Он больше не мог прятаться в занятиях, тренировках, уроках. Он бежал — от Лили, от Никки, от себя. Он заглушал чувство вины ласками, путался в чужих губах и руках, надеясь, что это притупит боль. Но чем больше он цеплялся за иллюзию, тем громче становилась тишина внутри. Никки не виновата. И никогда не была. Она была доброй, живой, влюблённой до последнего взгляда. И он... он сначала ухватился за неё как за якорь, надеясь вытащить себя из той бездны. Он думал, что благодарность и желание быть спасённым — это и есть любовь. Что если прижаться крепко, то сердце изменит ритм. Но сердце молчало. Оно просто не отзывалось. "Я не хочу делать ей больно ещё раз. Я не хочу снова смотреть в её глаза и врать — поступками, тишиной, надеждой. Она не заслуживает роли временного утешения, как и я — роли лжеца". Он встал, подошёл к окну. Внизу простиралась тёмная гладь озера, спокойная и чёрная, как чернила. Его отражение в стекле было усталым. Не разбитым — просто настоящим. Без масок. Впервые за много месяцев он почувствовал не вину, не отчаяние — а решимость. Без эмоций. Как будто внутри что-то улеглось. И в этой тишине появилась ясность: он должен её отпустить. Не ради Лили. Не ради будущего. Ради Никки. Ради себя. Иначе — каждый шаг будет ложью.

***

Весенний ветер трепал край мантии, срывая с берега тонкие лепестки ранних крокусов. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в мягкие розово-янтарные тона. Вода озера была неподвижной, как зеркало, и в ней отражался Хогвартс — величественный, почти нереальный, как в детском сне. Скорпиус стоял у самой кромки воды. Он ждал. Не впервые за последнее время, но сейчас — не для того, чтобы услышать. А чтобы сказать. Он услышал её шаги — легкие, быстрые. Оборот мантии, лёгкий запах знакомых духов. Никки шла к нему, как всегда — уверенно, как будто между ними всё по-прежнему. Улыбнулась. Слишком искренне, слишком доверчиво. — Ты звал меня? — спросила она, замирая рядом. — Да. — Он не обернулся сразу. Вдохнул. Потом медленно повернулся к ней. — Что-то случилось? — её голос дрогнул, и это дрожание, предчувствие, было как укус в грудь. — Ты странный в последние дни, я... я переживаю. Ты... Скорпиус смотрел на неё — на её блестящие от тревоги глаза, на веснушки, что выцвели под зимним солнцем, на сжатые губы. Он чувствовал, как тянет внутри — сказать «всё хорошо», «давай обнимемся», «ещё немного, ещё немного вместе»... но это было бы предательство. — Никки. — Он сказал мягко. — Мы должны поговорить. Она вздрогнула. — Не делай так. Не начинай с этих слов. — Я не могу больше обманывать нас обоих. Всё, что между нами было... оно не настоящее. Не так, как должно быть. — Но... — она вскинула глаза. — Мы же... Скорпи, ты же держал меня за руку. Ты же... мы были близки. Ты говорил, что я тебе дорога. — Я не лгал. — Он сглотнул. — Ты действительно дорога мне. Ты помогла мне. Ты рядом была, когда всё рушилось, когда я падал. Но я цеплялся за тебя, как за спасение. Не потому что любил. А потому что хотел, чтобы кто-то полюбил меня — и вытянул из темноты. Я был несправедлив. К тебе. К себе. — Не говори так… — её губы задрожали. — Не обесценивай всё. Ты просто... боишься. Или... ты устал. Или я сделала что-то не так? — Нет. Ты делала всё правильно. Просто ты — не моё спасение. А я — не тот, кто может сделать тебя счастливой. Я слишком разбит. И, если честно… я не хочу продолжать играть в то, чего нет. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом — шагнула ближе, схватила за мантию. — Нет. Нет, ты не можешь вот так. Я люблю тебя, Скорпиус. Ты слышишь? Я тебя люблю. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Я знаю, ты запутался, но… разве ты совсем ничего ко мне не чувствуешь? Он закрыл глаза. — Чувствую… вину. Привязанность. Тепло. Но не то, что ты заслуживаешь. И не то, что делает людей счастливыми. А только делает больно. Она заплакала. Без сдержанности, без гордости. Уткнулась ему в грудь, цепляясь за мантию, как утопающий. — Пожалуйста… не сейчас. Не так. Дай мне ещё хоть немного времени. Не отталкивай меня сейчас… Скорпиус стоял сжато, сжав зубы. Он поднял руку — положил на её голову. Осторожно. Нежно. И затем опустил руку — разжал пальцы и отступил назад. — Я прошу прощения, Никки. Я благодарен тебе за всё. Но… я ухожу. Он шагнул назад. Её слёзы капали в не растаявший снег. И она не бежала за ним, не кричала. Просто стояла, с выпрямленной спиной, опущенной головой, и тихо повторяла: — Я тебя люблю. Даже если ты меня больше нет. Скорпиус не ответил. Он просто пошёл по тропинке — в сторону замка, с каждым шагом чувствуя, как сердце внутри ноет… но впервые за долгое время — не врёт.