Там, где рождается тьма II

Оставшиеся дни пролетели быстро для Хьюго и Скорпиуса. После расставания с Никки Скорпиусу стало легче дышать — впервые за долгое время он чувствовал, что не обманывает ни себя, ни её. Первые дни были мучительными: он замечал, как Никки, заплаканная, избегала встреч, а если сталкивались взглядом, поспешно отворачивалась. Иногда он хотел подойти, извиниться снова, сказать, что всё ещё уважает её — но понимал, что лучшее, что он может сделать сейчас, — это просто уйти в тень. Жизнь и учёба шли своим чередом. Апрель оказался насыщенным: занятия, домашняя работа, квиддич, тренировки, дополнительные уроки по окклюменции и защите от тёмных искусств. Скорпиус и Хьюго часто навещали Хагрида — особенно по субботам. Хьюго помогал ухаживать за магическими существами, Ирмида с радостью присоединилась к ним. Она мечтала работать в Отделе по контролю за магическими существами, и Хагрид с воодушевлением рассказывал ей всё, что знал. Хьюго же ещё не определился с будущим: «У меня впереди целый год, чтобы понять. Но одно знаю точно — за письменным столом я сидеть не буду», — смеялся он. Скорпиус не думал об этом вовсе. Будущее казалось ему размытым пятном на горизонте — всё, что его волновало, — это удержать в руках настоящее и не допустить новых ошибок. На день рождения Лили, 13 апреля, он отправил ей короткое письмо: «С днём рождения. С. Малфой.» Он долго не решался — переписывал послание десятки раз. Но в итоге выбрал сдержанность. Ответ пришёл лаконичный: «Спасибо». Он читал это слово несколько раз, будто пытаясь услышать в нём интонацию. 22 апреля — день рождения Элси. Вместе с Хьюго, Ирмидой и Хагридом они собрались в доме лесничего. Пили чай, Хагрид наливал себе тёплый ром, и рыдал, рассказывая, как Элси однажды приручила трёх гиппогрифов за раз. Они вспоминали, как она смеялась, как сердито поджимала губы, как строила своих магических тварей с такой решимостью, словно была генералом. Это был тихий, тёплый вечер. Печальный, но не вразрез с жизнью — скорее в её потоке. В мае Скорпиус и Хьюго завершили испытания Метки Связи. Всё работало: можно было чувствовать друг друга, трансгресировать к месту в случае опасности, знать, жив ли другой. На руках у обоих теперь были руны — изящные, тонкие, вытатуированные как часть большого замысла. Защитные символы, резонансные глифы от ядов и проклятий. Хьюго шутил: — Такими темпами мы станем ходячими манускриптами. Представляешь, Гермиона увидит — сразу в обморок. — Она не в обморок упадёт, а лекцию прочитает, — усмехался Скорпиус. — И заставит всё переделать. Он с нежностью смотрел на свой рукав, исписанный вензелями, линиями, иногда неровными, иногда сбившимися — память о неудачных попытках и исправлениях. Но теперь всё работало. Июнь выдался жарким. Они почти всё свободное время проводили на улице: загорали у озера, устраивали импровизированные дуэли, отдыхали на траве, едва следя за последними неделями. Школа понемногу отпускала. Своё семнадцатилетие Скорпиус встретил в компании Хьюго и Ирмиды. Он получил множество подарков: свитки от родителей, кулинарные угощения от бабушек, удивительную чёрную мантию с серебристой брошью-змеёй от Гарри и Джинни, что удивило и растрогало. От Авроры пришёл рисунок с улыбающимися зайцами — детская, трепетная нежность. Снегг передал книгу о магии крови, с закладками на некоторых страницах. От Хагрида — пирог и коробка с миниатюрной жар-птицей из золы. Палумна и Невилл прислали журнал по магическим растениям и фото с их сыном — малышом, появившимся вскоре после гибели Элси. С Розой Скорпиус почти не общался в последние месяцы. Она была занята экзаменами, хлопотами, но иногда подходила — уточнить, всё ли в порядке, или просто бросить короткое «держись». Она сдала ЖАБА блестяще — лучшая на курсе, как и ожидалось. Результаты объявили в день сбора чемоданов. В суете, среди хлопанья крышек, писка сов и смеха, Скорпиус вдруг понял: он не увидит Лили больше. Роза сказала, что переезжает в Лондон. А Лили… тоже. Она будет работать в Министерстве вместе с сестрой. На вокзале в Хогсмиде он не подошёл попрощаться. Лили выглядела счастливой. Она смеялась, обнимала подруг, говорила взахлёб о планах. И он не хотел портить этот кадр своей тенью. Даже накануне, на прощальном балу, он не нашёл в себе смелости — она танцевала, как будто всё, что было, осталось позади. Хьюго же долго прощался с Ирмидой. Она плакала, он уговаривал: «Я буду писать каждый день. Клянусь.» И даже сунул ей в карман маленький кулон с гравировкой. Когда поезд тронулся, Скорпиус сел к окну, положив голову на стекло. Горы уходили вдаль, туман скользил по деревьям. Школа исчезала за горизонтом. А впереди — лето. Дом. Тишина. И встреча с теми, кто ждал. На перроне в Лондоне царило летнее оживление — сквозь пар от локомотива просачивалось солнце, играя бликами на чемоданах, мантиях и лицах тех, кто ждал. Люди обнимались, смеялись, дети бросались друг другу на шею, взрослые плакали украдкой. Но именно то, как встретили Скорпиуса, на миг выбило его из привычного хода событий. У самого края платформы стояли все: Драко с Гермионой, держащие за руки Аврору, чопорно улыбающиеся Люциус и Нарцисса, а рядом — не кто иной, как бабушка и дедушка Грейнджеры. Он замер, даже Хьюго удивлённо приподнял бровь, не ожидая увидеть сразу обе ветви такой сложной семьи в одном месте. Аврора, завидев брата, сорвалась с места и побежала с восторженным визгом: — Скорп! Скорпиус! — Он еле успел подхватить её на руки, когда она прыгнула, уткнувшись в его шею. — Ты стал выше! И Рекс тебя ждал, и я выучила заклинание, смотри! — Она выпрямила руку, и в её ладони вспыхнул крошечный бутон, раскрывая лепестки. Он рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, от всей души. А рядом Розу встречали, как будто она вернулась с поля битвы. Цветы, подарки, объятия, вспышки камер. Джеймс, нарядный и довольный, вручил ей брошь в виде феникса, а Фред и Джордж устроили фейерверк из мини-конфетти, которые застревали в волосах и оставляли после себя сладкий запах ванили и бергамота. Гарри с Джинни окружили Лили — в их глазах было всё: гордость, усталость, светлая печаль. Гарри, заметно осунувшийся, с тенью под глазами, всё равно крепко обнял дочь, а Джинни, сдерживая слёзы, вручила ей тонкую коробку с подарком. Лили с Розой смеялись и одновременно плакали, глядя, как поезд уходит в лето. Скорпиус стоял чуть поодаль, рядом с Хьюго, который уже держал Аврору, а она щедро оклеивала его лицо разноцветными стразами, под хихиканье Ирмиды, проходившей мимо в родителями. — Красота требует жертв, — философски произнёс Хьюго, не сопротивляясь. В толпе Скорпиус заметил Никки. Она стояла молча, чуть в стороне, в сопровождении родителей. Их взгляды встретились — мимолётно, почти случайно. Он опустил глаза, прежде чем её силуэт исчез в гуще людей. В груди кольнуло — не больно, но ощутимо. Он знал, что она писала — на день рождения, потом ещё… но ни одно письмо так и не было открыто.

***

Дом встретил Скорпиуса запахом корицы и свежей выпечки. Бабушка-магл расставляла блюда на стол, шумно возмущаясь, что снова забыла, в какой сковороде "работает это ваше заклятие подогрева". Но Гермиона улыбалась ей с нежностью, подсказывая шепотом. Даже Люциус с Нарциссой не возразили, когда им подали мясной пирог. Напротив, Нарцисса по-своему одобрительно кивнула, а Люциус, задетый вкусом, небрежно пробормотал, что "в нём чувствуется… характер". Гермиона обняла родителей крепко, как будто имелась в виду не просто встреча, а спасение. Закон запрещал общение с маглами, но она, как всегда, нашла способ — пусть и обходной, пусть и с трудом, но нашла. Скорпиус чувствовал себя как дома. Даже Рекс, скуля от радости, прыгал на него, виляя хвостом и прижимаясь к ногам. Аврора снова не отходила ни на шаг, показывая каждый свой рисунок, каждое заклинание, напевая под нос детские стишки. Он будто возвращался не просто в дом — а в себя. Того, кем он был до войны. До всего. Позже, под вечер, Роза поднялась с бокалом тыквенного сока и громко заявила: — Я подала заявку в Министерство. Поступаю в Отдел магических происшествий и катастроф, работать с дядей Роном! Гермиона зарыдала, гордая, прижимая дочь к себе. Драко кивнул сдержанно, но в глазах у него отражался весь блеск гордости. Люциус что-то прокомментировал про "влияние Уизли", но без обычной злобы — скорее, с усталой примирённостью. Ближе к вечеру старшее поколение откланялось. Люциус и Нарцисса удалились первыми. За ними — бабушка с дедушкой Грейнджеры. Дом стал тише, уютнее. И в этой тишине Скорпиус поймал себя на мысли, что впервые за многие месяцы его ничего не давит. Ни пустота, ни вина, ни неуверенность. Была только жизнь — странная, несовершенная, но настоящая.

***

Скорпиус сидел на веранде за круглым дубовым столом, под тенью раскидистой сирени, медленно перемешивая ложечкой лёд в стакане лимонада. День был томный, ленивый, с едва уловимым ароматом жасмина и скошенной травы. На лужайке визжала от восторга маленькая Аврора, гоняясь за Рексом — пёс весело скакал, дразня её и уворачиваясь в самый последний момент. Солнечные блики играли в её белокурых волосах, и казалось, что на мгновение весь мир сжался до этой одной тёплой, мирной картины. Скорпиус смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри чуть сжимается. Всё было хорошо. Но не совсем. Как будто он не до конца дышал. Рядом заскрипел стул. Роза. — Скорп, — сказала она тихо, присаживаясь. В руке — стакан с холодным малиновым чаем. На ней — лёгкое летнее платье, волосы собраны в пучок, но в глазах — напряжённость. — Я слышала, что ты расстался с Никки. Он не сразу ответил. Продолжал глядеть вперёд, на сестру и собаку. — А если и так? — Я случайно услышала её разговор с подругой на перроне. Она плакала. Говорила, что вы были... очень близки. Что ты пользовался ею. Что она всё ещё тебя любит. Он резко выдохнул и отставил стакан в сторону. Стекло глухо стукнуло по дереву. — Я не хочу это обсуждать, Роза. Если ты пришла читать мне нотации — опоздала. Всё уже прочитано, выучено и сожжено. — Я не читаю нотации, — холодно сказала она. — Я просто не узнаю тебя. Ты не тот, кто стал бы причинять боль намеренно. Не тот, кто пользуется чужими чувствами из… одиночества? Он обернулся. В его взгляде вспыхнуло раздражение. — Мы были вместе. Нам было хорошо. Я не обещал ей любовь, свадьбу или вечность. Я не виноват, что она решила, будто сможет меня переделать. Я был честен, насколько мог. — «Насколько мог» — звучит как оправдание. Сперва Лили, теперь Никки. Ты сам себе противоречишь, Скорпиус. Ты стал… резким. Закрытым. Даже от нас. И твоя рука… — Она замялась. — Ты показал родителям эти татуировки? Скорпиус вскочил, отодвигая стул. — Довольно, Роза. Не твое это дело. Он развернулся и хотел уйти, когда из-за стеклянной двери террасы раздался приглушённый, но отчётливый вздох. Драко Малфой стоял в дверях. Его руки были скрещены на груди, выражение лица — каменное. Он был там всё это время. Видимо, слышал всё. Роза замерла. Скорпиус тоже. В воздухе повисла глухая, почти физическая тишина. — Я только что услышал разговор, который мне... очень не понравился, — тихо произнёс Драко. Его голос был как ледяная вода, без крика, но с напряжением, от которого мороз прошёл бы по коже. — Скорпиус, подойди. — Папа, не надо. — Подойди. — Его голос не требовал подчинения — он предполагал его. Скорпиус сделал шаг. Но когда пытался обойти отца — Драко молниеносно перехватил его за локоть и, прежде чем тот успел вырваться, резко задрал рукав рубашки. Молчание. Рука — от плеча до кисти — была покрыта чернилами. Руны. Защитные символы, древние знаки, какие-то сбитые линии. Местами — шрамы от неудачных заклятий. Всё это на белой, ещё не до конца загоревшей коже сына. Это было… много. Со стороны послышался звук разбивающегося стекла. Гермиона стояла рядом с дверью, на полу у её ног лежал разбитый стакан. — О Мерлин, — прошептала она, подбегая. — Скорпиус… — Это не то, о чём вы подумали, — тихо сказал он, отдёргивая руку, стараясь не смотреть ни на мать, ни на отца. — Это… защита. Руны. И… метка. — Какая ещё метка?! — прошептала Гермиона, глаза её наполнились тревогой. — Кто тебя к этому принудил? — Никто, — устало отозвался Скорпиус. — Это наше с Хьюго решение. Это… сложно объяснить. Но это не что-то тёмное. Клянусь. — Сынок… — Драко выглядел так, будто у него исчезла земля под ногами. — Твоя рука… Ты же… ты же мог бы… — Что, рассказать? Показать? — Скорпиус горько усмехнулся. — А вы бы что сделали? Сказали "стёреть немедленно"? Или снова запретили бы мне что-то, не дав понять почему? Он отступил на шаг, опустил рукав, и голос его стал тише: — Я не ребёнок. Я просто пытался защищаться. Найти путь. Найти хоть что-то в этом чертовом мире, за что стоит держаться. Хьюго и я сделали это вместе. Это… наше. Гермиона опустила взгляд. Роза стояла в стороне, прижав руки к груди, с жалостью и растерянностью на лице. А Драко молчал. Его взгляд был прикован к руке сына, но лицо стало неожиданно мягким. — Ты думаешь, я не понимаю? — тихо произнёс он. — Думаешь, я не делал глупостей, когда пытался обрести контроль над жизнью? Но я всё ещё твой отец. И я бы хотел знать, когда ты калечишь себя… во имя чего бы то ни было. Скорпиус поднял на него глаза. Впервые — открыто. Там не было гнева. Только усталость и едва заметная боль. — Мне просто… нужно было хоть что-то, что не исчезнет. Хоть что-то, что будет моим выбором. Скорпиус прошёл мимо родителей, не оборачиваясь. Каждый шаг отдавался в висках. Он чувствовал, как взгляды пронзают спину, но не ускорил шаг. Вошёл в комнату и громко захлопнул дверь, будто этим мог отгородиться не только от дома, но и от всего, что навалилось на него за последние месяцы. Скинул рубашку, небрежно швырнул на стул и подошёл к шкафу. Ровные ряды аккуратно сложенных футболок — чёрные, белые, серые. Ни одного пятна цвета. Он ухмыльнулся про себя. Почти комично. Вытащил первую попавшуюся — чёрную — и начал натягивать через голову, когда дверь распахнулась без стука. — Я же не… — начал было он, но замолчал, увидев в проёме отца. Драко молча вошёл. Закрыл за собой дверь. Не громко, но твёрдо. Присел на стул — тот самый, на котором только что лежала сброшенная рубашка. Его взгляд невольно упал на стопку нераспечатанных писем на тумбочке. Он видел, как в течение недели прилетали совы. Он видел, как сын даже не подходил к окну. Скорпиус надел футболку и сел на край кровати. Сложил руки на груди. Поднял на отца взгляд. Карие глаза — упрямые, насторожённые, в ожидании атаки. — И что ты хочешь мне сказать, отец? — Эти письма, — Драко чуть кивнул в сторону. — Они от твоей девушки? Скорпиус промолчал. Лицо его чуть дрогнуло, но он выдавил: — Мы расстались. Ещё весной. Драко кивнул. Медленно. Потом, после паузы: — Я слышал ваш разговор с Розой. Так уж вышло, что случайно. Это... не было моим намерением. — Ну, прекрасно, — с сарказмом бросил Скорпиус. — Хуже уже не будет. Осталось только, чтобы Аврора услышала — и можно раздавать листовки. — Не начинай, — спокойно сказал Драко. — Я не пришёл тебя упрекать. Скорпиус склонил голову. Голос его стал тише, но не мягче: — Тогда зачем пришёл? Наступила пауза. Тишина была почти гулкой. Только за окном слышался смех Авроры и лай Рекса. — Потому что... — начал Драко и осёкся. Он провёл рукой по лицу. — Потому что я должен был. Потому что я... был таким же. Понимаешь? Скорпиус фыркнул. — Вряд ли ты был таким же, отец. — Хочешь удивлю? — сказал Драко. — В семнадцать я был... испуганным. Упрямым. Одиноким. Делал глупости, которые считал важными. Ранил тех, кого считал близкими. Отдалялся. Прятался за гордостью. За обязанностями. Он замолчал. В комнате сгущалась какая-то неловкая, хрупкая тишина. Скорпиус медленно посмотрел на отца. — И ты тогда тоже делал татуировки? Драко усмехнулся, но в его взгляде мелькнула грусть. — Я тогда делал… хуже. Верил в то, что позже ненавидел. И никто не смог меня остановить. — А меня ты пытаешься? — Нет, — тихо сказал Драко. — Я пытаюсь понять. И не потерять. Скорпиус посмотрел в пол. Несколько секунд он молчал. Потом сдавленно выдохнул: — Я не хотел использовать её. Я просто… не знал, как быть. Я был с ней, потому что чувствовал, что это правильно. Спокойно. Привычно. Но всё это время... внутри было пусто. — И ты не сказал ей? — Я пытался. Честно. Но каждый раз — то не момент, то она улыбается, или держит за руку, и я... будто тонул в этом. Будто она держала меня за якорь, а я тянул её на дно. — Это и называется — не любовь. Скорпиус молча кивнул. Потом спросил: — А ты… когда-нибудь чувствовал, что держишь кого-то и не можешь отпустить? Потому что боишься, что сломаешься без него? Драко долго не отвечал. А потом, вдруг, тихо, почти шёпотом: — Да. Очень давно. И очень по-настоящему. Драко всё ещё сидел на стуле, слегка ссутулившись, опершись локтями о колени. Он медленно провёл пальцами по вискам, будто собирался с мыслями. Скорпиус сидел напротив, на краю кровати, с прямой спиной и потускневшим взглядом. — Ты хочешь, чтобы я тебя осудил? — вдруг спросил Драко. Скорпиус молча покачал головой. — А я и не стану, — продолжил Драко. — Потому что я был на твоём месте. Буквально. В шестнадцать я начал встречался с Пенси. Все считали, что это серьёзно. Она была… предсказуемой. Надёжной. И нуждалась во мне. А я… мне просто было удобно, что кто-то рядом. Я не любил её. Не тогда, не потом. Скорпиус чуть нахмурился, глядя на отца. Он никогда не слышал от него такого. — Я не использовал её, — спокойно сказал Драко, глядя в окно. — Я не трогал её так, как ты — ту девушку. Но знаешь, в чём разница? Я всё равно предал её. Потому что внутри, уже тогда, я чувствовал совсем другое. К другой. Он замолчал. И Скорпиус не перебивал. — Когда я начал понимать, что влюблён в твою мать… — голос Драко стал глуше, — я боялся себя. Боялся этого чувства. Оно рушило всё, во что я верил. Всё, кем я был. Я думал, что смогу это заглушить. Что смогу… пережить. Он горько усмехнулся. — И тогда я стал прятаться. За маской равнодушия. Отворачивался, делал вид, что мне всё равно, когда она смеялась с Тео, или была рядом с Роном. А сам... сгорал изнутри. Была минута, когда я, злясь на самого себя, хотел доказать, что не люблю её. Что это всё чепуха. И знаешь, я чуть не сделал глупость. С Пенси. Лишь бы забыться. Скорпиус слушал, не моргая. Будто впитывал каждое слово. — Но я остановился. — Голос Драко стал твёрже. — Потому что в тот момент я понял: если я позволю боли говорить за меня, если я сделаю это — я потеряю себя. И, может быть, потеряю ту, которую действительно люблю. Он медленно поднял глаза на сына. — И я бы не сидел сейчас перед тобой, если бы тогда поддался слабости. Я бы был другим. Я бы… сгорел, Скорпиус. Потому что душевная боль не лечится телами других людей. Она только притупляется, как яд, который пьёшь, чтобы забыться — и умираешь медленно. Скорпиус отвёл взгляд. Плечи его немного поникли. — Я думал, — тихо сказал он, — что если буду с ней, просто рядом, всё станет проще. Что боль утихнет. Но становилось только хуже. Потому что я знал, что лгу. Ей. Себе. Всем. — Потому что настоящая любовь, — Драко говорил мягко, — не даёт забыться. Она, наоборот, будит тебя. Заставляет дышать. Делать шаг. Страдать, да. Но и жить. Только она способна исцелить то, что ничем не лечится. Он встал, подошёл к Скорпиусу и, поколебавшись, положил руку ему на плечо. Это было не жестом строгости, а тяжёлой, редкой близостью. — Я не могу пройти твой путь за тебя. Но я могу сказать одно: чувства — это не игра. И если ты действительно хочешь быть мужчиной, Скорп... будь честным. С ней, с собой. С теми, кто дорог. Не прячься, не убегай. Потому что убежать можно от всего, кроме самого себя. Скорпиус закрыл глаза. Долго молчал. В комнате пахло бумагой, пыльцой с улицы и мятой из сада. Где-то внизу смеялась Аврора. — А если уже поздно?.. — прошептал он. Драко сжал его плечо. — Пока ты жив — не поздно. Я был уверен, что упустил Гермиону навсегда. Но я нашёл в себе силы вернуться. И рискнуть. А остальное… было чудом. Он улыбнулся — мягко, впервые за этот вечер. И добавил: — У тебя её глаза, кстати. Такие же упрямые. Скорпиус не удержался — усмехнулся. — Думаешь, у меня есть шанс? — Я думаю, — ответил Драко, — если ты пойдёшь за сердцем, а не будешь прятаться — у тебя будет всё. Он вышел, оставив за собой лёгкий запах сандала и звенящую тишину. Скорпиус сидел, не двигаясь. Потом взял одно из писем с тумбочки. Взглянул на имя. Не открыл. Но впервые — положил его в ящик. Не чтобы забыть. А чтобы отпустить. А затем, будто внутренний механизм сдвинулся, он прошёл к окну. И, глядя на сад, впервые за всё лето, подумал о Лили не с болью, а с надеждой.

***

Гермиона стояла у окна спальни, слегка прислонившись к раме. Вечер был тихим — тёплый летний ветер шевелил тонкие занавески, в саду стрекотали цикады. Когда в комнату вошёл Драко, она не обернулась. — Ты подслушивала, — мягко сказал он, подходя ближе. Она кивнула, не оправдываясь. — Я не смогла иначе, — прошептала она. — Прости. Просто... я знала, что если останусь здесь одна, буду мучиться, додумывать, бояться. А так — услышала, поняла. Он подошёл ближе, обнял её сзади, прижался щекой к её виску. — Наш мальчик... он взрослеет. Быстрее, чем мы готовы. — Он уже взрослый, Драко. Ему семнадцать. Он сам решает, что причиняет боль... и что — исцеляет. — Она выдохнула. — Но мне всё равно страшно. Он обнял её крепче. — Я видел сегодня в нём себя. Не просто похожесть... Это было как отражение в ту пору, когда я считал, что могу прятаться за маской, что чувства — слабость. А потом... Он замолчал. — Потом была ты. Гермиона развернулась к нему, заглянула в лицо. — И ты ведь тогда не понимал, что любишь. — Не понимал. Я просто чувствовал, что хочу, чтобы ты была рядом. Что ты — свет. А я... — он усмехнулся. — Я был тенью. И всё равно тянулся. Она повернулась к нему и коснулась ладонью его щеки. Драко закрыл глаза, как будто её прикосновение могло вернуть всё то, что они пережили. Гермиона на миг замерла, потом отступила на шаг. Протянула руку к прикроватной полке, где стояла шкатулка. Небольшая, круглая, серебристая, с утончённым узором переплетающихся лилий. Она лежала там всегда. Никогда не была убрана в ящик. Никогда не забыта. — Я всё думаю о ней, — сказала она. — О шкатулке. Драко посмотрел на неё внимательно, будто впервые за много лет. — Ты ведь знаешь, — продолжила Гермиона, — я слышала музыку в ту же ночь, как ты её мне подарил. Тогда ещё не знала, от кого она. Только потом догадалась. Когда увидела, как ты смотришь на неё. И на меня. Он медленно кивнул. Его голос прозвучал чуть ниже, почти шёпотом: — Я слышал её с самого детства. Мама подарила мне её, когда мне было восемь. Сказала: «Эта мелодия будет звучать только для тех, кто по-настоящему любит». Я не сразу понял, что это значит. Тогда... я любил её. А потом — тебя. Гермиона присела на край кровати, держа шкатулку на ладонях. Драко опустился рядом. Она открыла крышку. И сразу — тонкая мелодия, словно сотканная из шелеста трав, далёкого звона колокольчиков, еле уловимого шороха ветра. Свет внутри шкатулки засиял мягко, и над сценой закружились крошечные феи, танцующие у миниатюрного костра. Их крылышки мерцали, отбрасывая бликующие отблески на стены. Гермиона смотрела, затаив дыхание. Даже спустя столько лет — каждый раз сердце замирало. — Я хочу отдать её Скорпиусу, — тихо сказала она. — Не сейчас. Не завтра. Но когда почувствую, что он готов. Пусть она будет у него. И когда он встретит ту, с кем сможет быть честным — не только в словах, но и в сердце, — он сам услышит её музыку. Или она. Драко смотрел на неё долго. — Ты уверена? Она улыбнулась. — Она была с нами, Драко. Теперь пусть будет с ним. Потому что только тот, кто умеет по-настоящему любить, сможет сохранить её музыку живой. Они сидели молча, слушая, как переливается тонкая мелодия, звенящая где-то внутри — как память, как дыхание счастья, как любовь, что передаётся из рук в руки, не теряя силы.