Данс Макабр

Брок Рамлоу смерти не боялся. Никогда. Когда он умер в первый раз - ему было слишком мало лет, чтобы понять это. Когда подрос - настало время тупых экспериментов. Когда вырос - уже смирился и даже освоился. Первая смерть случилась глупо и странно - он упал. Очень неудачно - виском на камень. И очнулся в большой белой комнате с двумя дверями. Одна манила к себе, но ее он боялся так, что намочил штанишки. Вторая была холодная, но она не была такой страшной. Ему было целых пять лет, он был уже взрослым мальчиком, и очень стеснялся мокрых штанишек. Он сидел в той комнате, сколько мог, в ожидании мамы, хотя ему было очень одиноко и страшно. Но потом он опять захотел в туалет, кушать, его пугала страшная дверь и поэтому он пошел к той, которая холодная, но не страшная. А потом понял, что лежит на земле, виском на камне, его штанишки сухие, солнышко высоко, птички поют, и никто его не ищет. В небе все так же пели птички, земля была сухой и теплой, и страшная белая комната просто показалась… Хотя когда он прибежал домой, мама все ещё замешивала тесто для вкусных булочек, его никто не терял, а вот есть хотелось. Он честно рассказал все маме, и как упал, и как намочил штанишки, и как страшно ему было сидеть и ждать в той комнате со страшной дверью и холодной ждать, когда мама придет за ним. Мама только всплескивала руками, ахала, охала, внимательно осмотрела его голову, выдала вкусную булочку и отправила играть дальше. За детскими заботами комната забылась. Пришло время, они переехали из солнечной неторопливой Сицилии в шумную энергичную Америку. Времена настали сложные и напряжённые, денег было в обрез. Да ещё и подростковые гормоны развернулись во всю ширь вспыльчивого, как сухой порох, темперамента. Итогом стал поход на спор на заброшенную стройку, темнота, неудачный шаг, и вот, забытое воспоминание детства. Большая белая комната с двумя дверями рядышком. Одна теплая, манящая к себе, но наводящая жуть, вторая спокойная, но чудовищно холодная. В этот раз соображения (но будем откровенны, не мозгов) было чуть больше, поэтому понимание, что случилось, пришло сразу. И это было обидно. И страшно. И опять он сидел на полу долго, и все это время смотрел на двери, пытаясь понять, какая для него. Впрочем, выбор подпёр достаточно жёстко - смерть смертью, а в туалет захотелось, как живому. Поэтому и в этот раз выбор был сделан в пользу ледяной двери. На улице было темно. Где-то рядом слышались голоса его приятелей, которые искали его и всерьез предполагали, что он свернул себе шею. Покрутив головой, он поймал остаточную боль, и двинулся навстречу своим, оставив мысли о комнате для тишины своей спальни. Второй раз случился достаточно быстро. Подростковая вспыльчивость, отцовский гнев и ремень, темнота за окном, знакомая стройка и добровольный шаг вниз… В этот раз никакой растерянности не было. Была досада на то, что комната пустая и неудобная. Ни туалета, ни чего-то мягкого под жопой. И-и-и… стоило ещё раз оглядеться, как в углу обнаружилась обшарпанная ширма, за который прятался старый, пожелтевший унитаз с притулившейся рядом такой же пожелтевшей раковиной. А возле одной из стен - продавленное кресло. В этот раз Брок застрял в комнате надолго. Тут никого не было, кроме него, никто его не видел, не слышал, не мог найти, поэтому можно было позволить себе выпустить эмоции криком и недостойными настоящего пацана слезами. Представить себе, как поутру на стройке находят его холодное бездыханное тело, как отец стоит перед ним на коленях и сквозь слезы просит прощения, каясь и рыдая, как мама… На маме Брок споткнулся. На его доброй, любимой маме. Она же там одна останется. Совсем одна… не считать же отца ей опорой и помощью. Ополоснув лицо, он решительно шагнул к дверям. Заколебался, но все же открыл ту, что была холодной. Однажды… когда-нибудь, он откроет теплую дверь. Но не сейчас. Странно, но времени прошло - дай боже, если хотя бы секунда. Домой он вернулся, да. Спокойный и задумчивый. Стройка - место хорошее, но ненадёжное. Для экспериментов требовалось совсем другое. А ещё нужен был инструмент для этих экспериментов, потому что он совсем не хотел остаться в той комнате насовсем, или посмотреть, что находится за жуткой дверью только потому, что его тело слишком сильно испортилось, чтобы вернуться в него. Потребовались недели поисков, но он нашел. Два квартала от дома, старый брошенный дом, потайная комната на чердаке, которую не найти сходу, только после тщательных поисков. Или если там тело завоняет. Как он добывал пистолет и глушитель к нему - отдельная песня. Приготовления были закончены, он тихо ускользнул из дома, добрался до своего тайного убежища. Постелил новую плотную пленку на старый матрас, и… оказывается, смерть - больно, когда сам. С последнего визита комната не изменилась. Все то же белое пространство, старые туалет с раковиной за ширмой и продавленное кресло. Побродив по комнате, Брок попинал кресло, со злостью подумав, что могло бы быть таким, какие показывают в стремных фильмах: огромное, кожаное, мягкое, в котором можно свернуться и сладко подремать. И тут у него перехватило дыхание. Обшарпанное дерево, продавленная подушка сиденья и вытертая, кое-где дырявая ткань обивки медленно перетекли именно в такое кресло! Широкое, мягкое даже на вид, обтянутое мяслянисто поблескивающей шоколадного цвета кожей - оно было прекрасно! Прыгнув на него с разбега, Брок услышал только скрип кожи, и буквально утонул в мягких подушках. Как это было здорово! В зад ничего не впивалось, в спину ничего не упиралось, можно было свернуться сладким клубком, или лечь спиной на сиденье, уложив голову и шею на один широкий подлокотник, а ноги свесив с другого. Или можно было задрать ноги на спинку, и свесится вниз головой. Или сесть, вытянув одну ногу, и забросив на подлокотник другую. Но тут возникла проблема - кресло было таким большим, что роста и длины ног для такой позы не хватало. Со временем выяснилось, что если перетерпеть первый позыв, то желание посетить туалет исчезает. И сколько бы времени ни прошло, туда больше не захочется. А ещё со временем обстановка сильно изменилась. Появились стеллажи с крутыми игрушками, на пол лег классный ковер с красивыми яркими цветами, стены украсились винтажными постерами Капитана Америки. Какое это было спокойное и смешное время… **************** Актив не помнил, когда боялся. Чего-то, кроме Кресла. Но сейчас ему было страшно. Он помнил смертный холод криокапсулы, и совсем не помнил разморозки. Да даже если и так, то это место было совсем не лабораторией с ее ослепительным светом, холодом, железными столами и многочисленными халатами и техниками. Послышался шорох одежды, и Актив стремительно развернулся в ту сторону. На него смотрел новый куратор. Вроде и молодой, но Актив всем своим существом, своей сутью считал, что куратор - старый. Старше, чем директор Пирс. Слишком спокойный, слишком холодный, в его глазах замерла смерть. Он не боялся, он не переживал, он просто смотрел на Актива, на окружающую его толпу, и даже на директора Пирса, как на букашек, которых приходится терпеть. От него тогда пахло кровью, но он не был ранен, это Актив знал точно. Куратор быстро, слишком быстро для человека учился новому, но был человеком. И он не боялся. Никогда. И ничего. А теперь они были вдвоем в этой странной комнате, которую Актив не помнил. Скользнув размытой тенью, он схватил бионической рукой куратора за горло, но и тогда не дождался даже вспышки страха. Куратор Рамлоу как сидел в своем кресле, закинув ногу на ногу, заложив пальцем страницу книги, которую читал, так и продолжил сидеть и смотреть на него поверх оправы очков, сползших с переносицы к кончику носа. - Где мы? Кто ты? Как я тут оказался? - голос был сдавленный и хриплый, показывающий эмоции, которых у него быть не должно, и за которые его потом обязательно накажут! Но куратор только приподнял брови и постучал пальцем по так и сжимающей горло руке, показывая, что стоит дать ему возможность разговаривать. Активу потребовалось приложить усилие, чтобы разжать пальцы, но он остался стоять рядом, готовый свернуть куратору шею в любое мгновение. Но куратор только оглядел его, поправил очки, усмехнулся и плавно встал с кресла, отложив на столик рядом книгу, которую держал в руках. - Кофе будешь? - куратор Рамлоу настолько спокойно и буднично спросил это, что Актив не сразу понял. Не слыша ответа, куратор пожал плечами и философски произнес в никуда: - Путь к любому сердцу лежит через желудок. Сначала мы вкусно поедим, потом поговорим. Актив двинулся следом, чуть не наступая куратору на пятки. Но идти пришлось недалеко. Всего лишь до другой стены, где находилась роскошная кухня. Позаглядывав в шкафы, шкафчики и холодильник, куратор навалил на стол огромное количество продуктов. А потом посмотрел на Актива, и опять полез в холодильник, из которого достал хамон. Из холодильника. Каким бы большим он ни был, это было невозможно. Отпихнув куратора в сторону, Актив сам заглянул туда, но не обнаружил там ничего странного. Яйца, зелень, несколько стеклянных баночек, кусочек сыра. Рядом раздался смешок, от которого у Актива волосы по всему телу дыбом встали. Резко обернувшись, он уставился на куратора, который уже небрежно бросил пиджак на стул, закатал рукава рубашки, повязал фартук и ловко, так, что движения размывались, орудовал ножом. - Сытый голодного не разумеет. Пока еда готовится, подкрепись, - в его сторону подвинули фарфоровое блюдо с тремя бутербродами гигантских размеров, каждый из которых отличался своим набором продуктов, и был похож скорее на произведение искусства. - Активу запрещена твердая пища, - твердо заявил Зимний, не отрывая взгляда от подношения и сглатывая незаметно слюну. - Она запрещена ему там. В моем месте смерти ему можно все, - небрежно отмахнулся от возражений куратор и легко взмахнул рукой. - В месте… смерти? Когда куратор умер? - Актив прикрыл глаза, но куратор Рамлоу дышал, двигался, его сердце билось, а тело имело стандартную температуру. - По моим приблизительным подсчётам, я вышиб себе мозги примерно две недели назад в одном стрёмном подвале в семи кварталах от моего дома. - Куратор жив. Температура, сердцебиение - все в пределах нормы, - оповестил Актив. - Не забивай несущественным свою хорошенькую, но немытую голову. Перекуси, пока я готовлю обед. А ещё лучше, перекуси, и вымойся - от тебя весьма ощутимо попахивает, и отнюдь не розами. Отложив в сторону тесак, куратор вытер руки полотенцем и взмахом руки велел следовать за собой. Обойдя огромное ложе, которое невозможно было назвать просто кроватью, Актив увидел, где предлагал ему помыться куратор. У этой странной, какой-то безразмерной комнаты была роскошная ванна и душ, без намека на уборную. Перед ним спускались ступеньки в мраморную чашу, в которой он спокойно мог раскинуться звёздочкой, и ещё бы оставалось место для троих таких, как он. На дне и стенках были видны форсунки джакузи, а по бортикам стояли хрустальные(!) баночки и флаконы в несчитанном количестве. Наполнялась она из медного крана с двумя вентилями, а над ванной нависала сложная душевая система, управлялась которая золотистыми значками прямо в стене. Ещё сбоку стояла серебряная стойка, на которой лежали рулоны и рулончики полотенец, простыней, несколько резиновых уточек разных расцветок, а на крючках висело три белоснежных пушистых халата. - Тапочки в самом низу, душ или ванна - сам решишь, с температурой разберёшься, с прозрачными пробками и крышками - на голову, с золотыми - на тело, с зелёными - уходовое, с синими - для воды. Наслаждайся и не торопись - готовить я буду долго. Здесь вообще некуда торопиться. И куратор просто оставил его стоять на месте, самому решать такую непростую задачу. Куратор был странным и страшным, комната была страшная и странная, но тут не было никого, кроме них двоих, а значит, он может попробовать предложенное, а потом убить куратора, чтобы тот не успел все рассказать куратору Пирсу. И Актив решительно начал скидывать с себя форму, предусмотрительно укладывая оружие поближе к бортику. Время субъективно, но когда Актив явился к столу, распаренный, благоухающий смесью восточной лавки и кондитерской, укутанный в белоснежный халат и тапочках, его ждал роскошно накрытый стол. Белоснежная скатерть, ваза с живыми пионами, тончайший костяной фарфор, серебро столовых приборов и колкие зайчики хрусталя. И с десяток блюд, в количестве, рассчитанном не на двух человек. Куратор был в смокинге, и ждал только Актива. Его не смутил внешний вид, он просто движением руки пригласил того за стол и уселся сам. Озадаченный, Зимний Солдат сдвинул вазу с середины стола вбок, чтобы видеть куратора. А Рамлоу, уверенным движением расправил салфетку, и взялся за приборы. Актив последовал его примеру. - Не те, - Актив понял, что делает куратор и поправил того, когда Рамлоу взял неправильные приборы. - Рядом, три длинных тонких зубца. - Спасибо, - вернув на место те, что в руках, Рамлоу взял правильные приборы и продолжил прием пищи. - Еда неправильная, - после вдумчивой дегустации оповестил Актив. Для него приборы проблемой не были, он был обучен ими пользоваться. А куратор - нет, и теперь учился. - В чем именно? - немедленно заинтересовался куратор, и даже отложил приборы. - Правильно приготовлена, неправильный вкус. Неправильные продукты? - Нет, - усмехнулся Рамлоу. - Просто живым я это никогда не ел, поэтому и не знаю, какие они на вкус. Актив медленно отложил нож и вилку на край тарелки и уставился на то, что ел. - Не отравлено, - в намеке на улыбку приподнялись уголки рта куратора. - Дурная наследственность, не позволяющая даже дышать рядом с некоторыми продуктами, чтобы не начало разносить поперек себя шире. На некоторые я не заработал или стоят, как три мои зарплаты сразу. На глютен аллергия - мне его нельзя. Живому - нельзя. Тут - можно. Но чтобы представить - я должен знать настоящий вкус, а не представлять на пустом месте. - Еда… придуманная? - Принцесса… - откинулся на спинку стула куратор. - Я - мертв. Когда стреляешь себе в висок из пистолета, выстрел украшает твоими мозгами стенку с другой стороны и выжить при этом нереально. Ты - условно мертв, потому что… потому. Это - место моей смерти. Здесь все так, как я представлю, как захочу. Как ты нашел сюда дорогу, я не понимаю, и честно - не хочу разбираться. Раз уж нашел сюда дорогу - будь моим гостем. - Я смогу здесь остаться насовсем? - деловито осведомился Актив. - Сомневаюсь, - после некоторого раздумья со вздохом честно признался куратор. - Я мертв, и одна из тех двух дверей уводит меня в мир живых. Что за второй дверью - я не знаю. Никогда ее не открывал. Подходил, стоял, но даже не пробовал открыть. Пока. А вот ты у нас спишь в ледяном гробу, и рано или поздно, но тебя разбудят, и тогда, как мне кажется, тебе даже дверь для выхода не понадобится. Но до того, как тебя разбудят, время тут может растянуться на года. Во всяком случае, по моим прикидкам, я тут прожил однажды почти год, а среди живых прошло только семь минут. Но если ты захочешь проверить, что за теми дверями, останавливать не стану. Актив снова взял в руки приборы и продолжил есть. Ему было о чем подумать. ************************************* Пляска смерти (др.-греч. Χορὸς τοῦ Θανάτου; лат. Mortis Saltatio; нем. Totentanz, англ. Dance of Death, исп. Danza de la muerte), Макабр (галл. от фр. Danse macabre, итал. Danza macabra) — аллегорический сюжет изобразительного искусства и словесности Средневековья, представляющий собой один из вариантов европейской иконографии бренности человеческого бытия: персонифицированная Смерть ведёт к могиле пляшущих представителей всех слоёв общества — знать, духовенство, купцов, крестьян, мужчин, женщин, детей.