Там, где мост перекинут верно

Римус стоял в тени окна, где не было ни одного признака жизни: ни звуков, ни движения. Только холодный ветер, срывавшийся с крыши, пронизывал совятню, шурша, как старая, несчастная птица. Он знал, что сюда, в укромный, отдалённый уголок Хогвартса, в такое время никто не придёт. И это было облегчением. Внизу виднелись валуны, тёмные от дождя. Облепивший их мох создавал иллюзию мягкости, придавая идее спрыгнуть вниз соблазнительное очарование, будто бы в уютную, зелёную кровать. Разумеется, прыгать он не собирался. Вряд ли у него нашлось бы столько решимости. Впрочем, никто не отменял старую добрую драматизацию и избыточную рефлексию. Особенно, когда рядом нет ни единой души, способной высмеять его за жалкую, трусливую попытку убежать от мыслей, которые с каждым днём становились всё навязчивее. Так или иначе, если он не прыгнет, тревожный червяк будет точить сознание весь предстоящий учебный год. И не то чтобы в следующем наступит облегчение — просто место мерзкого насекомого займёт тягучая, неподвижная тоска. Он бы на это поставил. Он уже поставил — ещё тогда, когда позволил себе соскользнуть в эту мысль, запустив в голове механизм, приведший его сюда, в оконный проём продуваемой всеми ветрами совятни. В такую погоду и в такое время дня только человек под действием «Феликс Фелицис» способен не впасть в депрессию. Он сжал губы, в очередной раз осознав всю нелепость собственной слабости, но вместо того, чтобы прижечь ее, мысленно возвращался к тому же странному процессу: стоишь и думаешь, что можно сделать, чтобы не быть этим человеком, который не может сдвинуться с места. Римусу не нравилась сама идея жалости к себе, особенно в этом её гротескном виде — стоять на карнизе в надежде, что это что-то меняет. Хотя какая, к чёрту, надежда? Всего три варианта, если уж ты устроил себе этот маленький пикник на окне, размышляя о самоубийстве. Первый — очевиден: ты прыгаешь. Если достаточно умен, чтобы выбрать нужную высоту без шансов выжить, всё просто. Второй — слишком театрален даже для тех, кто склонен романтизировать собственную жизнь: прямо сейчас кто-то появляется, хватает тебя за руку, вырывает из бездны и дарит смысл. Ты меняешься, находишь цель, становишься вдохновением для других, тоже стоящих на краю. Ну и третий — самый правдоподобный. Ничего не происходит. Ты просто спускаешься, разочарованный в себе ещё сильнее, и продолжаешь жить с неприятным послевкусием провала и тошнотворным осознанием того, как нелепо ты бы выглядел со стороны, если бы кто-то увидел весь этот фарс. Можно ли что-то из этого назвать надеждой? Возможно, кто-то надеется на избавление в смерти. Кто-то — на спасение. Но Римус знал: его сценарий — третий. А в нём не пахло ничем, надеждой уж точно. Он глубоко вдохнул и уже собирался, с чувством обречённости, опустить ноги на холодный каменный пол, как вдруг раздался голос. Резкий, неестественно громкий после долгой тишины, он заставил его вздрогнуть и потерять равновесие: — Долго планируешь стоять на проходе или уже определишься? Римус дернулся, от неожиданности соскользнув с мокрых камней под ногами. Его тело будто замедлило движение, когда он почувствовал, что вылетает наружу. В ту секунду, когда воздух оказался за его спиной, разум непроизвольно представил, как глупо будут выглядеть последние секунды. Ощущение падения, запоздалое осознание того, что мог бы выбрать другую высоту. Досадное завершение. Что ж, значит такова судьба — наверное, это и есть фатализм. И вот, в эти несколько мгновений, он подумал, что даже приятно быть фаталистом — особенно в момент полёта с башни. Но... не довелось. Его резко дёрнуло назад в помещение. Быстрый, отрывистый звук заклинания, сбившего его с пути, был почти неуловим в гулком пространстве. Приземлившись с глухим шлепком, он ударился затылком о стену. В ушах зазвенело. Взгляд размывался, затуманиваясь черной рябью, как если бы окружавший его мир пытался скрыться, а сам он, как в кошмаре, не мог его ухватить. Спустя несколько секунд в глазах прояснилось, и он смог разглядеть человека, напротив. И мгновенно пожалел о том, что не ослеп навсегда. Твою мать. Он забыл о четвёртом варианте, который, конечно, был самым унизительным. Тебя спасает тот, кого ты меньше всего хочешь видеть на месте спасителя. Благодаря нежелательному свидетелю, твоя слабость станет достоянием общественности. А потом и твоих друзей. И что они скажут: «Почему? Зачем ты это сделал? Всё ли у тебя в порядке?». Он чувствовал, как эта мысль потихоньку начала выедать его изнутри. Он всегда был слишком уязвим для таких моментов, но теперь с этим придётся жить. И весь следующий год — не просто в собственном отчаянии, но и в жалости, которой, судя по всему, никто не постесняется его наградить. Как все будут на него смотреть? Как на странного, измотанного, что ли... сломленного человека. На того, кто, оказывается, не смог даже справиться с собой? — Я, конечно, понимаю, что твои дружки кого угодно доведут до желания спрыгнуть с башни, — произнёс Снейп с насмешливой, презрительной отчужденностью. — Но это же не повод зарабатывать себе воспаление лёгких. В конце концов, мог бы просто их убить. Отвечать не было сил. Римус за секунду успел проклясть себя тысячу раз: за то, что пошёл в совятню, не проверил Карту Мародёров, не подумал, что кто-то может его увидеть. Самобичевание не имело смысла, но он всё равно мысленно перебирал каждый свой промах. Спохватившись, что он смотрит в пустоту и молчит уже минуту, Римус понял: так он только усугубит ситуацию. Снейп получит лишний повод для насмешки. Он попытался собрать мысли и выдать хоть какое-то колкое замечание, но с этим у него всегда было хуже, чем у Сириуса или Джеймса. Поэтому он ещё несколько секунд просто смотрел на слизеринца снизу-вверх, устало и молча. Тот стоял неподалёку, пристально разглядывая фигуру на полу. Лицо его оставалось сдержанным, но взгляд был острым, математически точным в своей тщательной оценке. Римус мог бы поклясться, что в какой-то момент тот даже слегка приподнял бровь, как если бы увидел редкую, любопытную сцену, о которой непременно стоило бы рассказать другим. Тишина между ними становилась всё тяжелее, а он продолжал ощущать, как растёт его внутреннее раздражение. Он всё пытался удержать хоть какое-то достоинство, но с каждым мгновением стойкость слабела всё заметнее. — Слушай, Люпин, — наконец нарушил тишину Снейп, и его голос звучал неожиданно серьёзно. — Я не планировал быть свидетелем твоих... саморазрушительных практик. Но, — он выдержал паузу, сильнее прищурив глаза, — должен сказать: если ты продолжишь отмораживать себе задницу на этом каменном полу, то вряд ли доведёшь дело до конца. Разве что прогуляешься до мадам Помфри. Римус почувствовал, как напряжение в груди стало нарастать с удвоенной скоростью. Он молчал. Чувствовал, что если начнёт, то вырвется нечто гораздо болезненнее, чем любая колкая реплика. — Спасибо за заботу, — вот и всё, что он смог выдавить из себя. Голос прозвучал слишком глухо, а слова будто застряли в горле комом. Он вдруг ощутил, как его тело затрясло. Что, чёрт возьми, Снейп здесь делает?! Ночью?! В совятне?! Это нечестно. Уже и подумать спокойно о самоубийстве нельзя — всё время какие-то свидетели. Почему именно сегодня? Почему он?! Кажется, началась стадия гнева. В висках скопилась злость, и теперь она была направлена не на самого себя, а на этого проклятого Снейпа, который вечно суётся не в своё дело. — А что вообще ты тут делаешь? Решил занять очередь? Это сегодня, похоже, популярное место, — сорвалось у него. Тон стал резче, увереннее, но Римус знал, что, сидя на полу, он едва ли выглядел угрожающе. Скорее наоборот — загнано. Снейп остался спокойным, выражение лица не изменилось, но он не мог не заметить лёгкое движение плеча — не то раздражение, не то готовность защищаться. — Люпин, моё местоположение — не твоя забота. Хотя, если уж на то пошло, ты мог бы оценить, что я оказался здесь, — он позволил себе лёгкую ухмылку. — Без меня ты бы уже произвел эффектную посадку на камни — в исполненной драматизма сцене, с соответствующими рыданиями твоих драгоценных друзей в послесловии. — О, конечно. Спаситель Люпина собственной персоной. Не льсти себе, я... — Римус запнулся, сам понимая, как нелепо звучат его слова. Сказать, что он и так собирался спуститься, казалось ещё более унизительным. Пусть Снейп думает, что он колебался. Это лучше, чем признаться, что он постоял тут для вида и уже собирался ползти обратно в свою нору. — Ладно. Без разницы. Можешь издеваться, сколько влезет. Вешай плакаты, пиши баллады. Мне всё равно. Просто придержи свои остроумные реплики сейчас, я не в настроении, — он постарался сделать свой голос твёрдым, но никакого желания давать отпор не было. Хотелось только, чтобы этот момент прошёл как можно быстрее. Молча, он сжал зубы и отвёл взгляд, не решаясь смотреть на слизеринца. — Как скажешь, — ответил тот негромко. — Конечно, можешь продолжать сидеть здесь, но с этого места до лазарета не так близко, как кажется. Не дотянешь — не удивляйся. Римус вздрогнул, и не от слов. От неожиданной… сдержанности тона. По-снейповски, конечно: ни тепла, ни участия. Но и без привычной злобы. Что это? Снисхождение? Усталость? Или, хуже, жалость? Он опустил взгляд. Не мог вынести мысли, что Снейп жалеет его. Как же всё это и правда жалко. Он сам. Ситуация. Мокрый пол под ним, затылок, гудящий от удара, и эта бесконечная, неестественная тишина между ними. Ты выглядишь, как выброшенный на берег тюлень, — хмыкнул внутренний голос. — Самоубийство из жалости к себе. Блестящий план, Люпин. Просто шедевр. Он попытался поёрзать, чтобы хоть немного согреться, но холод уже проник под мантию, и он почувствовал, как кожа на спине покрывается мурашками. Мысли увязали, а тело, как будто парализованное, не хотело двигаться. Он пытался заставить себя встать, уйти, наконец, поставить точку в этом бесполезном моменте, но что-то удерживало его здесь, в этой комнате, в этом странном молчании. Оно тянулось, и он не знал, что с этим делать, продолжая сидеть, прижав локти к бокам. Снейп не двигался и не уходил. Просто стоял сбоку у стены, не слишком близко, но и не слишком далеко. Нерешительность в его позе раздражала — хотя, если бы тот просто развернулся и ушёл, раздражало бы и это. Соберись. Он стиснул кулаки, досчитав до трёх. Потом до пяти. Потом встал. Не глядя на Снейпа, отряхнул мантию, надеясь отчистить её не только от грязи, но и от самой сцены. Слова рвались наружу, но он прикусил язык. Лучше молчать. Лучше уйти. И всё же, на полпути к выходу, он почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, но без издёвки и злобы. И оттого — странный. Если бы он обернулся, то попросил бы: не смотри так. Словно Снейп вдруг решил что-то понять. Как будто ему есть до этого дело. Но он не обернулся. Просто ушёл.

***

Он двигался по коридору, точно на заклание. Шаги были чересчур громкими, эхом отдаваясь в пустых проходах. Стены, влажные от ночной сырости сдавливали с обеих сторон, а свет, тускло мерцавший от старых факелов, едва прогонял тени, которые тянулись по полу. В воздухе висел запах старого дерева и магии, которую замок впитывал веками и теперь не хотел отпускать. Каждое движение отдавалось в теле ноющей усталостью и нервным гулом в висках. Он даже не знал, дрожит ли от холода или от стыда, который теперь укоренился в солнечном сплетении и тянул вниз. Вот и всё. Завтра все будут знать. Мог бы сразу в "Пророк" написать: “Староста Гриффиндора на грани: драма, холод, случайный свидетель. К несчастью, все выжили”. Он сжал челюсти. Снейп видел его. Снейп. Он даже представить боялся, какие формулировки тот подберёт. Ему ведь даже не нужно врать — достаточно язвительности и точной подачи. Слова слизеринца быстро превратятся в слухи, а через день, максимум два, будут звучать, как факты. Далеко не все будут смеяться. Джеймс узнает. Сириус... Сириус, мать его, будет в ярости. Или хуже — утонет в жалости. Ты ведь не сказал ему "спасибо"? — пронеслось в голове. Отлично. Ещё лучше. Значит, ты не только идиот, но и неблагодарный. Он остановился перед дверью. Не хотелось входить. Не хотелось ничего. Просто посидеть здесь, облокотившись на стену, и промолчать остаток ночи, сделав вид, что всё не с ним. Непозволительная роскошь. С глубоким вздохом он наконец повернул ручку и вошёл в свою комнату. Тяжёлые петли скрипнули, возражая против ночного вторжения, а помещение встретило его знакомой, угнетённой тишиной. Хотя бы у него была привилегия отдельной норы для старосты — сегодня это казалось подарком. Всё выглядело как обычно: чуть скособоченное кресло у низкого окна, стопка учебников, наваленных на столе рядом с чернильницей, неровно сложенное одеяло на кровати. Полки, уставленные книгами и банками с зельями, казались притихшими свидетелями его обыденной изоляции. Запотевшее стекло пропускало рассеянный свет луны, выхватывая из темноты углы и очертания. Кровать манила. Он даже не стал раздеваться, просто рухнул на одеяло, уткнувшись лицом в подушку. Ткань была прохладной, с лёгким запахом трав, может, от сушёной лаванды, оставленной на тумбочке неподалеку. Только сейчас до него дошло, как сильно он замёрз. Мышцы сводило от напряжения, одежда влажно прилипала к коже, напоминая: ты промок, ты замёрз, и всё это правда. Бесполезный герой собственной личной драмы. В голове продолжал крутиться один и тот же вопрос: зачем он вообще туда пошёл? Что он там пытался найти? Ответы? Облегчение? Или, может, просто подтверждение собственных страхов — повод признать, что всё, что казалось стабильным, давно уже держится на честном слове. Может быть, он просто устал поддерживать иллюзию, что есть место, где он не чужой и границы между ним и остальными стерты. Иногда казалось, что мир дал ему отсрочку — щедрую и вполне правдоподобную. Но всё, что даётся временно, однажды просят вернуть. Нормальность, в которой он жил, была как библиотечная книга: зачитанная до потёртых краев, с закладками на значимых страницах. Но срок возврата истекал. Он цеплялся за неё, знал каждую строчку, но знал и то, что скоро её придётся отдать. Таких, как он, не оставляют себе. Даже они. Он перевернулся на спину и тяжело выдохнул, глядя в потолок, где тени играли невыразимыми знаками. Потянулся было погасить свет… и замер. Рука остановилась на полпути, словно вдруг наткнулась на невидимую преграду. Неясно почему — быть может, по привычке, а может, из тревожного условного рефлекса старосты — он вдруг вспомнил про Карту Мародёров. В начале учебного года она часто оказывалась у него: по негласной договорённости с Джеймсом и Сириусом, он держал её у себя, пока первокурсники с завидным постоянством терялись в коридорах. Она лежала в нижнем ящике тумбочки, рядом с пером, пыльной коробкой от шоколадных лягушек и прошлогодним журналом посещаемости. Полусонное тело протестовало, но разум уже вставал с кровати. Он достал свернутый пергамент, коснулся кончиком палочки и прошептал: — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость… Чернильные линии заплясали, вытягиваясь в очертания замка. Маленькие надписи ожили, двигаясь на бумаге. Римус привычно окинул взглядом этажи, скорее машинально, чем с реальным интересом — пока взгляд не остановился. Совятня. Северус Снейп. Стоит. Не двигается. Брови Римуса взлетели. Он даже поднёс карту ближе, будто что-то могло измениться. Нет, всё тот же мелкий, аккуратный почерк. Всё то же неподвижное пятнышко. Минуту, две, три — всё так же. Снейп не шёл ни вверх, ни вниз, не приближался к выходу. Что за... Что он там делает? Мысли тут же зашевелились. Он что, остался, чтобы... что? Поржать? Насладиться видом? Надеется, что Римус вернётся и довершит начатое? Или... Нет, стоп. Не загоняйся. Но мозг уже нёсся вперёд. Всё это было чертовски странно. Снейп тот ещё злопамятный ублюдок, да, но стоять в одиночестве на продуваемой башне столько времени — это даже для него чересчур. Может, конечно, он решил написать пару десятков писем среди ночи. Кто знает, вдруг вдохновение на эпистолярный подвиг приходит только в совятне при северном ветре? Даже в затуманенном разуме Римуса это звучало глупо. Он уставился на карту, как будто та могла выдать ещё что-нибудь. Комментарий на полях, примечание типа: «в состоянии экзистенциального кризиса» или «планирует месть». Но нет. Только имя. Только точка. И это почему-то беспокоило больше, чем должно было. Ещё какое-то время он упрямо пялился в карту. Снейп по-прежнему находился в совятне, словно вмёрз в камень. Римус вздохнул и устало потер лицо. — Ну, может, ты знаешь короткий путь до лазарета, — пробормотал он самому себе под нос. Карта свернулась в плотный свиток и с легким стуком упала на край стола. Палочка скользнула следом, мимоходом зацепив старую кружку с недопитым чаем. Та качнулась, но устояла. Комната, казалось, затаила дыхание вместе с ним. Сняв наконец мокрую одежду, он рухнул обратно на подушку, разметав одеяло, будто собирался укрыться тревогой, которая всё никак не уходила. Сквозь щели в ставнях тянуло холодом. Усталость давала о себе знать, глаза болели, желая наконец закрыться под тяжестью век, напоминая: ты ещё жив, хочешь ты того или нет. Пусть завтра случится публичная казнь, но он хотя бы выспится.