Там, где мост перекинут верно

Римус проснулся рано, как обычно — просто открыл глаза, потому что тело решило: хватит. Всё было как всегда. Потолок, серый полумрак комнаты, прохлада в воздухе, ставшая за годы почти родной. За окнами ещё не рассвело по-настоящему, и тусклый свет, просачивавшийся сквозь щели в ставнях, казался не утренним, а выдохшимся ночным. Одеяло было сбито к ногам, мятая простыня свидетельствовала о беспокойном сне. Все было привычно, но внутри тлело ощущение чуждости, будто он вернулся не в свою постель. Голова гудела от напряжения. Он лежал неподвижно, вглядываясь в потолок в попытке найти там ответ. Или оправдание. Или хоть какую-то опору. Вчерашнее вспоминалось нехотя. Точно не он стоял в совятне, не он говорил, не он смотрел в лицо Снейпу, будто надеясь услышать что-то конкретное. Что — теперь уже было непонятно. Стыд накатывал раньше, чем удавалось осознать, что именно так задело. Он зевнул и провёл рукой по лицу. Всё на месте. Мир не рухнул, дверь не выбита, никто не стоит снаружи с обвинениями. Пока. Он медленно сел на край кровати, проверяя, выдержит ли это утро его вес: под ногами скрипнул холодный, дощатый пол. Накинул висящую на спинке стула мантию, поёжился от прикосновения шерсти к голой коже и шагнул к умывальнику. Вода в кувшине оказалась ледяной. Первые капли на лице словно вернули его в реальность — учебный год начался. Они прибыли в Хогвартс всего пару дней назад, в пятницу. Был пир, речь Дамблдора, приветствия, улыбки, объятья друзей. Всё казалось вполне себе прежним и лёгким. Только вот мысли, которые Римус таскал в себе всё лето, к тому моменту уже окончательно оформились и перестали быть просто фоном. А теперь — понедельник. Сегодня — начало занятий. Сегодня он спустится в Большой зал, и, возможно, Снейп уже всем рассказал. Или расскажет за завтраком. Или во время занятий. В любом случае, ничего хорошего день не предвещает. Вытерев лицо, Римус наконец посмотрел на себя в зеркало. Тусклое стекло с трещиной в углу отражало бледного подростка с усталыми глазами. Снова не выспался. Привычно. Но главное — держать себя в руках. Он расправил мантию, поправил значок старосты, повернув его, чтобы сидел ровно. Казалось бы, глупо заботиться о таких вещах, когда всё может вот-вот полететь к чёрту, но именно такие мелочи могут поддерживать в нём здравомыслие. Он подошёл к окну и приоткрыл створку: петля скрипнула, впуская сырой воздух внутрь. Сквозняк прошёлся по комнате, подняв край мантии и разметав несколько перьев, валявшихся на столе. Пальцы нащупали шероховатость камня, покрытого тонкой плёнкой влаги. На улице было тихо, только ветер шевелил кроны деревьев, и эта тишина казалась надёжней любых слов — ни взглядов, ни вопросов, ни ожиданий. Он подумал о друзьях. Сириус, конечно, скажет что-нибудь шутливое, чтобы сбавить градус напряжения. Джеймс попытается не смотреть, чтобы не нагнетать, но будет постоянно коситься. Питер, вероятно, уставится и промолчит. И это, пожалуй, самое страшное — когда они не спрашивают. Когда хотят помочь, но боятся потревожить. Он не злился на них. Они были друзьями. Просто не знали, как быть, когда боль не укладывается в шутку, а он не знал, как быть, когда не может пошутить сам. Наконец, Римус медленно отошёл от окна, неохотно возвращаясь в свою кожу. Подхватил сумку, поправил ворот, подошёл к двери и на секунду замер, опустив ладонь на ручку. Глубоко вдохнул. Выдохнул. И вышел из комнаты.

***

К двери Большого зала он подошёл, как к экзаменационной аудитории, заранее зная, что не подготовился, но всё равно пришёл. Из-за массивных створок доносились голоса и звон посуды. Запах тостов, овсянки, чая и тыквенного сока висел в воздухе, как дежурное утешение — школьный завтрак, предсказуемый, как смена времён года. Он толкнул дверь. Помещение встретило его неожиданной теплотой и гулкостью. Сводчатый потолок отражал шум так, будто в помещении было вдвое больше людей. Сквозь окна высоко под потолком пробивалось рассеянное утреннее солнце, разделяя каменные плиты на пятна и полосы. Свечи над столами всё ещё горели, добавляя золотистого тепла в серое утро. Он задержался на секунду у входа в нелепой надежде, что его не заметят. Но толпа перед ним слегка расступалась, старосту узнавали, кто-то кивал и даже пытался улыбнуться. На чье-то приветствие он по инерции кивнул в ответ, но глаза оставались пустыми, взгляд — рассеянным. Он не смотрел в лица. Плечи напряжены, шаг выверен — не спешит, но и не тормозит, как будто проходит проверку на нормальность. Вокруг царило движение: ученики махали друзьям, обсуждали расписание, некоторые смеялись и перекрикивали друг друга, словно боялись остаться незамеченными. Взгляд сам собой скользнул к столу Слизерина. Снейпа пока не было, но его отсутствие ощущалось не как пустота, а как тень от занесённого топора, который вот-вот полоснёт по горлу. Римус не испытал облегчения, просто внимание приковалось, отметило: нет. Он даже не знал, чего ждал больше — увидеть Снейпа или не увидеть. Задерживаться было нельзя, и он заставил себя переключиться и направился к столу Гриффиндора. Ощущение, что весь зал смотрит ему в спину, накатывало волнами. Хотя никто не смотрел. Сириус, Джеймс, Лили и Питер уже были там. Смех, разговоры, споры, один протягивает другому куриную ножку. Всё как всегда, и в этом — отдельная форма утешения. Он старался соответствовать, держаться как обычно: ровная походка, спокойное лицо. Но внутри каждое движение казалось более выверенным, чем хотелось бы. Сириус мимолётно поднял глаза. Ничего особенного: лёгкий кивок, полусонная улыбка. И всё же Римус почувствовал, как напрягся, будто заранее ждал, что в этом обычном взгляде окажется что-то другое — осуждение, подозрение, вопрос. И только уловив это напряжение в себе, понял, что слишком готов к атаке, даже там, где её нет. Он подошёл к столу и опустился на скамью рядом с Джеймсом, выдав краткое: — Доброе утро. Сириус обернулся первым, уже готовый к дежурной утренней ремарке: — Мунни, ты выглядишь как будто тебя всю ночь кусал голодный призрак, — сказал он с широкой ухмылкой. — Или ты просто вспомнил, что мы опять начинаем с прорицаний? Римус усмехнулся, стараясь, чтобы это выглядело естественно: — Не уверен, что между этими вещами есть разница. Сириус фыркнул, откусил хлеб, и швырнул крошку в Джеймса, который, жуя, попытался строго сощуриться, чем только усугубил картину. Он что-то пробормотал с набитым ртом — про расписание или преподавателя. Питер в этот момент тянулся за маслом, уронил нож, тихо чертыхнулся и поднял его, быстро оглянувшись, не заметил ли кто. Римус налил себе тыквенного сока, машинально намазал тост — и всё же время от времени невольно посматривал на двери зала. Не оборачиваясь резко, а просто будто между делом ищет глазами того, кто, может быть, всё ещё не пришёл. Может быть, вообще не придёт. Но сердце всё равно подскакивало каждый раз, как входил очередной силуэт: движение мантии, тень в дверном проёме. Он снова сосредоточился на тарелке. Главное — быть здесь. Отвечать, шутить и держаться в потоке, не давая никому повода слишком пристально взглянуть. Особенно Сириусу. Он слушал вполуха, кивал, даже что-то отвечал, но не мог вспомнить ни одной реплики, произнесённой за последние пять минут. Рука двигалась автоматически: тост — масло — укус — глоток. И тогда он почувствовал, прежде чем увидел. Снейп вошёл. Не было ни театральной паузы, ни тишины, но в зале словно щёлкнул переключатель, которого не должно быть. Свет не изменился, но всё показалось тусклее. Шум не стих, но отодвинулся. Как будто сцена осталась той же, а фокус сменился — и теперь мир был в расфокусе, а он, Снейп, — в центре кадра. Он заставил себя не смотреть. Сделал ещё глоток. Положил нож. Вытер пальцы о салфетку. Досчитал до трёх. Потом всё-таки быстро взглянул. Тот шёл к своему столу, всё такой же бледный, с опущенным подбородком и чёрными волосами, обрамляющими лицо. Длинные пальцы сжимали ремень сумки, а движения были отточенные, словно вымеренные по линейке. Внешне — всё как всегда. Ни мрачной усмешки, ни выражения торжества, ни привычного колючего взгляда, которым тот бросался в сторону гриффиндорцев. Как будто за лето он стал ещё более отстранённым. Он не смотрел в их сторону. Или... делал вид, что не смотрит. Они не встретились взглядом ни на секунду. Слизеринцы вокруг него тоже вели себя как обычно: хохотали, лениво растягивали завтрак, обсуждали всякие мелочи — расписание, нового ученика, глупую прическу старосты Хаффлпаффа. Никто не отреагировал на его появление иначе, чем обычно, и он просто стал частью общей картины. Чёрное пятно в зелёном углу. Римус снова опустил голову, делая вид, что увлечён яйцом в своей тарелке. — Ставлю галлеон, что у Снейпа вместо зеркала — табличка с надписью «И так сойдёт», — сказал Джеймс и рассмеялся, подмигивая Сириусу. Тот фыркнул, бросил взгляд через плечо, затем — на Римуса в ожидании реакции на шутку. Но он уже снова ел, делая вид, что не слышал. Всё было правильно: движения, выражение лица, даже жевание в нужном ритме. И только пальцы слегка дрожали на ложке. Он чувствовал, как в груди растёт неприятное чувство. Не было взрыва, не было крика. Снейп просто вошёл, как будто…ничего. Прошёл вдоль стола Слизерина, сел на своё привычное место и принялся за завтрак. Аппетита у него, похоже, не было — он взял всего пару тостов и чай. Отломил край хлеба, уронил крошки на скатерть и рассеянно растёр их пальцем. Римус изо всех сил старался не смотреть. Только изредка косился, будто невзначай или от скуки, но на самом деле — пытаясь понять, разговаривает ли Снейп с кем-нибудь. Или сидит в одиночестве. Или... уже успел рассказать. — Мунни, я тоже не в восторге от того, что нам предстоит лицезреть эти мерзкие рожи весь учебный год, но не стоит пытаться поджечь стол Слизерина взглядом. Проверено: не работает, — с ленивым сарказмом бросил Сириус, взглянув на него. Это немного отрезвило. И одновременно — встревожило. В шутливом тоне друга сквозила настоящая заинтересованность, словно он действительно заметил что-то нетипичное в его поведении. — Ну, попытка не пытка, — отозвался Римус, как ему показалось, в том же духе, и с удвоенным усердием уткнулся в тарелку. В зале становилось светлее: окна, обращённые к востоку, уже пропускали мягкие лучи сентябрьского солнца, они ложились на длинные столы, высвечивая мельчайшие детали — от капель варенья на скатерти до морщинки между бровей Сириуса, появившейся на мгновение и тут же исчезнувшей. Хватило Римуса ненадолго. Почти неосознанно он продолжал следить за Снейпом краем глаза. Тот скучающе жевал тост — ни малейшего признака желания распускать сплетни. Не было ни оживлённого разговора, ни перемигиваний с соседями, ни той напряжённой манерности, за которую слизеринец обычно пытался держаться последние пару лет, как за маску контроля. Может, он и правда всё себе накрутил. Для него это был конец света, а для Снейпа — просто случайная встреча с депрессивным старостой Гриффиндора, стоящим на карнизе в совятне. Ситуация, конечно, неординарная, но вряд ли достойная первой полосы «Пророка». Да и тому едва ли захочется привлекать внимание Джеймса и Сириуса. Ему и так достаётся. Он почти убедил себя, что тревога беспочвенна, и попытался отвлечься, включившись в разговор друзей. Лили обсуждала с Джеймсом новые правила по травологии, тот с жаром доказывал, что их точно составили враги человечества и лично против него. Сириус крутил в руках хлебную корку, не глядя подрисовывая что-то на салфетке — то ли мародёрскую эмблему, то ли улыбающееся лицо профессора Кроуфорда с подписью «выкопать и сжечь». При этом он негромко насвистывал мелодию, которую никто не узнавал, но все уже перестали спрашивать. Питер старался усмехаться в нужных местах, посматривая то на Джеймса, то на Сириуса, будто сверяясь. Он уже доел второй круассан и теперь задумчиво прицеливался к пирогу. Всё шло своим чередом. Но тут его внимание снова приковалось к столу Слизерина. Снейп что-то сказал — коротко, но не односложно — Эйвери и Уилкису, сидевшим рядом. Последний, кажется, всегда смеялся слишком громко, и сейчас он тоже засмеялся — в ответ на реплику Снейпа. Римусу стало не по себе. Пересохло во рту. Он заставил себя сосредоточиться на тарелке. Один вдох. Второй. Всё в порядке. Всё под контролем. Это ещё ничего не значит. И вдруг… …Снейп поднял голову и посмотрел прямо на него. Их взгляды встретились. Всего на секунду или даже меньше, но в этом мгновении был вызов. Или… может быть, это всё только в его голове. Кажется, он больше не мог доверять собственным мыслям. Римус не отвёл глаз. Не сразу. Замер. Вокруг — движение, гомон, свет. Мир продолжал дышать, шуметь, пить чай, кидать крошки. Но внутри него всё спрессовалось, как от резкого перепада давления. А потом Снейп отвернулся. Спокойно. Как будто ничего не произошло и этот взгляд — случайность.

***

Остаток дня прошёл в непередаваемом напряжении. Каждый взгляд, каждый смешок в коридоре казались направленными лично на него. Стены Хогвартса, обычно глухие и равнодушные, сегодня словно подслушивали. Лёгкий сквозняк, тянущийся по каменным переходам, напоминал чужое дыхание у затылка. Голоса сливались в гул, из которого вычленялись отдельные фразы — "слышал, он...", "вчера ночью...", — даже если на деле речь шла о погоде или домашнем задании по ЗОТИ. Римус чувствовал себя так, точно за ближайшим поворотом его вот-вот настигнет атака. На трансфигурации ему показалось, что Макгонагалл смотрит дольше обычного, когда он забыл произнести одно из ключевых заклинаний. Кто-то хихикнул в заднем ряду — он даже не стал оглядываться, чтобы узнать кто. На травологии за соседней клумбой студент из хаффлпаффа шепнул что-то на ухо другому, и оба посмотрели в его сторону. Это длилось не дольше секунды, но достаточно, чтобы сердце заколотилось. Напряжение скапливалось в теле, как пар в котле, но не находило выхода. Хотелось, чтобы уже просто что-то случилось, и было не важно, катастрофа это будет или избавление. Римус по возможности незаметно наблюдал за Снейпом в Большом зале. Совместных лекций со слизеринцами сегодня, к счастью, не было. Ни обмена репликами, ни случайных столкновений, только редкие пересечения в коридорах — и то мимолётные и без контакта. Снейп, будто нарочно, не давал поводов: ел, разговаривал с однокурсниками, как обычно. Без любопытных взглядов, без напряжения в плечах. Никаких признаков того, что он рассказал кому-то про ночной эпизод. А значит... не рассказал. Римус был уверен: если бы слух пошёл — хоть в каком-то виде — он бы узнал. В этой школе всё всплывало на поверхность, особенно такое. Кто-нибудь из младших начал бы таращиться. Кто-нибудь из сверстников пошутил бы «по-доброму». Слизеринцы уж точно не удержались бы. Но вокруг была только подозрительная тишина. И всё же облегчение не приходило. Он чувствовал себя как бегун, застывший в стартовой позе, готовый сорваться... но свистка всё не было. Только бесконечная, судорожная готовность. Взгляд Снейпа с утра и те недобрые смешки слизеринцев крутились в голове. Но, может, ему просто показалось? Неудивительно — он был на грани, мог видеть знаки там, где их не было. И всё же почему Снейп молчал? Припрятал как козырь? Ждал удобного момента? Или, что, пожалуй, даже хуже, ему действительно было плевать? Ни злости, ни сочувствия, ни интереса, как будто Римус вообще не стоил реакции. Он себя накручивал. И злился от того, что накручивает. — Блядь, — выдохнул он себе под нос в переходе между этажами. Каменные стены, как ему показалось, гулко подхватили это слово и передали дальше: в арки, к чьим-то ушам. Его поведение, конечно, не ускользнуло от друзей. Джеймс бросал косые взгляды, видимо, собираясь что-то спросить, но в последний момент передумывал. Лили осторожно поинтересовалась, всё ли в порядке, но так, словно заранее была готова принять любое уклончивое «да». Сириус пару раз попытался встряхнуть обстановку — то шуткой, то предложением сбежать с последнего урока. Питер поддакивал, но, кажется, и сам чувствовал: что бы ни происходило с Римусом, в это лучше не лезть. Они, к счастью, были готовы принять простое объяснение: стресс, нагрузка, начало учебного года, заботы старосты. Или, возможно, просто старались не навязываться. Римус всегда отличался некоторой скрытностью, и в какой-то степени это было в его стиле. Он не устраивал сцен, не жаловался, не выносил душу на показ. Если молчит — значит, так надо. В любом случае, допытываться они не стали, и за это он был им искренне благодарен. Он не чувствовал в себе достаточно сил что-либо объяснять. Да и что бы он сказал? Что прошлой ночью он стоял на карнизе и всерьёз думал, как было бы, если бы… — и что Снейп оказался тем, кто застал его за этим, почти стал причиной конца, а потом сам же и спас? Римус сам не до конца понимал, что это было, куда больше не понимал, почему это было, и ещё меньше — что теперь. Хотя где-то внутри он знал, что, если будет продолжать в том же духе — замкнутый и с нервной усмешкой — рано или поздно его спросят в лоб. А к этому он был не готов. Вопрос «Что с тобой?» был страшнее любой насмешки. Поэтому он должен был убедить себя, что всё в прошлом. Что Снейпу нет до него дела. Что ничего не изменилось. Что школа осталась той же, и он в ней — на том же месте. Так он смог дотянуть до ужина, не свихнувшись окончательно. Хотя и то — с натяжкой. Вечером появилась возможность сбежать в комнату: спрятаться, выдохнуть, закрывшись на щелчёк замка. Но Джеймс и Сириус решили иначе. Вместе с Лили и Питером они уютно устроились в креслах у камина, захватив пледы и стопку книг. Сириус, закинув ноги на подлокотник соседнего кресла, лениво листал учебник по трансфигурации, попутно придумывая, как при помощи теории превратить преподавателя в чайник. Джеймс подбрасывал в ладони золотой галеон, от которого отражался свет, видимо, пытаясь таким образом собраться с мыслями. Лили смеялась хрипловато и заразительно, и в этом смехе было что-то простое и светлое, будто на миг всё остальное переставало существовать. А Питер развалился на ковре, подложив свитер под голову, и комментировал с пола каждую остроту, как зритель с дешёвого ряда, — но вполне счастливый зритель. За окнами уже стемнело, и в башне царил привычный вечерний полумрак, разбавленный мягким светом от камина и усыпанных по углам свечей. Он ложился золотыми пятнами на ковёр, на книжные корешки и плечи сидящих, пока гостиная жила своей жизнью: пара младшекурсников играли в шахматы под лестницей, ученики обсуждали прошедшие каникулы, время от времени раздавался смех. Уйти было бы подозрительно. Некрасиво. Поэтому Римус остался и постарался вписаться в общую атмосферу. Получалось с трудом. Он мечтал слиться с креслом, стать подушкой, потерявшись среди чужого смеха, но даже мебель здесь казалась увереннее в себе, чем он. Он сидел с чашкой горячего чая, грея ладони о керамику, и старался не думать о собственных движениях. Иногда забывался и ловил себя на том, что стискивает пальцами край подлокотника или судорожно поправляет рукав. Но никто, кажется, не замечал — и слава Мерлину. —Я говорю: последний год — это не повод вести себя так, будто Министерство официально запретило радоваться жизни, а за самый угрюмый вид в библиотеке выдают почётную грамоту и бесплатный билет в будущее, — протянул Сириус, откинувшись на спинку кресла и лениво жонглируя леденцами, пока Питер неловко пытался поймать один. — Это наш звёздный час, а не пролог к унылой взрослой жизни. — Учитывая, что у тебя ещё нет плана, кроме «жить быстро, умереть красиво», — фыркнула Лили, разминая пальцы, — не уверена, что ты вправе раздавать советы. — Не умереть, а исчезнуть в закате! — Сириус театрально приложил руку к груди. — Или хотя бы уйти, размахивая мантийными полами. Он полулежал на кресле, нога закинута на подлокотник, мантия сбилась набок, а темно-красный свет от камина падал на лицо, заостряя черты. Джеймс громко рассмеялся, Питер всхлипывал от смеха, прижав кулак к губам. Лили пыталась сохранить серьёзность, но губы предательски дёрнулись вверх. — Ты безнадёжен, — покачала она головой, пряча улыбку в кружке с чаем. — Но экзамены сами себя не сдадут, к сожалению. — Ну сдашь ты экзамены. И что дальше? — пожал плечами Сириус, по-прежнему улыбаясь, но в голосе уже проступила едва уловимая горечь. — Планировать сейчас, всё равно что строить дом на зыбучих песках. Потому что никакой официальной войны вроде бы и нет, а по факту — люди уже исчезают. «Пожиратели» разгуливают, как у себя дома. Можно выучить всю теорию, а потом — бац — и мой милый двоюродный братец решил поиграть в чистку кровей. Повисло молчание. В камине треснуло полено, и огонь взметнулся на секунду, бросив пляшущую тень на стены. Все, конечно, понимали, о чём говорил Сириус — и понимали, что он прав — но никто не хотел ворошить то, что обычно оставалось за границами таких уютных, невесомых вечеров. Питер опустил глаза, Лили аккуратно поставила кружку на подлокотник. Даже Джеймс, казалось, сбился с ритма — взгляд его скользнул в сторону, ища, за что зацепиться, чтобы разрядить обстановку и остановился на Римусе. Тот сидел в кресле у окна, немного в стороне от круга света. Его силуэт терялся в полумраке, почти сливаясь с тёмной рамой. — А ты, Римус, собрался в этом году побить все рекорды по библиотечным часам? Голос Джеймса прозвучал легко, с попыткой вернуть разговор на привычные рельсы, но Римус вздрогнул, выныривая из глубины сознания. Он медленно обернулся, и на лице ещё миг сохранялась растерянность, прежде чем уступить месту пониманию. — Учёба... — пробормотал он, — да, мне нужно подтянуть Защиту. В прошлом году результаты были... так себе. Сириус кивнул, подбросив очередной леденец: — Мудро. Старческий подход. Ты уже наполовину профессор. Лили усмехнулась, а Джеймс хлопнул Римуса по плечу с поддержкой, мол: "Крепись. Ты от этого никуда не денешься". ­– Кстати о Защите. В этом году у нас снова кто-то новый, верно? Женщина. Я не запомнил имя, — Джеймс оживился, схватившись за тему как за спасательный буй. — Они вообще когда-нибудь перестанут меняться? — Джоана Гримсдич, — вмешалась Лили. — Сильная волшебница, чистокровная. Дамблдор её хвалил, но пока она кажется… ну, как сказать… "в рамках допустимой эксцентричности". Надеюсь, хотя бы не очередная параноидальная фанатичка. Римус снова вынырнул из разговора. Хотя бы никто не ждал от него комментариев. Он позволил себе откинуться назад и уставиться в темнеющий угол между шкафом и стеной. Там ничего не было, но это было как раз то, что нужно. Странно всё это. Ему следовало бы заботиться об экзаменах даже больше, чем остальным. В конце концов, это его единственный шанс. Но на что? Ни одни оценки не спасут его от отказов. У него не было фамильного наследства от дяди, как у Сириуса, ни блестящих перспектив, как у Джеймса, ни уверенности в будущем и любимого рядом, как у Лили. Даже простой нормальности, как у Питера, у него не было. Только усталость и имя в досье Министерства. Какая разница, насколько он будет хорош в учебе, если в отделе кадров первым делом спросят — "Вы же оборотень, так?". Экзамены этого не изменят. Наверное, именно это и злило больше всего. Он не злился на друзей. Он был за них рад. Просто ощущение, что он на этом балу по чужому приглашению, никуда не исчезало. — Римус, верно? Прости, я не отвлекаю? — раздалось над ним. Прозвучало неожиданно близко и живо, будто в душной комнате внезапно распахнули окно. Он невольно вздрогнул и с усилием постарался вновь соотнести себя с происходящим. Затем поднял глаза и встретился с лицом девушки. Она стояла рядом, склонив голову, с учебником, прижатым к груди, как с щитом, и с выражением неловкой, но искренней решимости. — Я просто... — она замялась, перехватывая его ошарашенный взгляд — Я увидела тебя и подумала, может быть… То есть, если ты занят, я позже подойду… — Нет, всё в порядке, — выдавил Римус, моргнув, чтобы вернуть лицу обычное выражение. — Просто... немного потерялся в мыслях. Чем могу помочь? Она, кажется, обрадовалась, что он не превращается в оборонительную стену. В глазах мелькнуло облегчение, плечи опустились, словно она ожидала отказа и уже готовилась отступить, но теперь, получив хотя бы нейтральную реакцию, позволила себе остаться. Шестой курс, Гриффиндор. Имя ускользало, но лицо было знакомым: с мягкими чертами, веснушками и прической, которая держалась на честном слове и паре заколок — одна уже перекосилась, и прядь прилипла к щеке. — Я хотела спросить, — она заговорила быстрее, смущённо теребя угол книги, — не мог бы ты помочь мне с нумерологией? Мне очень нужно её подтянуть. Мне нравится, правда, просто я... путаюсь. Она замялась, прикусила губу и продолжила: — Сказали, ты лучший на курсе, и я подумала... Римус опешил. Его мозг сегодня работал с перебоями, а мысли отказывались подчиняться, застряв где-то между шкафом и стеной. Несколько секунд он просто смотрел, моргая, прежде чем слова сложились в смысл, и он выдал: — Эм... думаю, да. В смысле, да. Я могу помочь. У меня не так много свободного времени, но думаю, найду немного – после уроков или в выходные. — Правда? — её щёки вспыхнули от улыбки, и она стиснула книгу крепче, как если бы боялась расплескать свою радость. — Спасибо! Тогда я подойду попозже, и мы договоримся о времени? Он кивнул, выдав самую дружелюбную улыбку, на которую был сейчас способен. Не чрезмерно тёплую, но достаточную, чтобы дать понять — да, разговор окончен, ты не сделала ничего неловкого. Она это, похоже, уловила: повернулась на каблуках, выдохнула с облегчением и поспешила обратно к своим друзьям, по пути чуть не уронив перо — поймала на лету, прижала к груди, будто и оно было частью спасительного комплекта. Римус, наконец, снова повернулся к остальным. И мгновенно пожалел. Сириус и Джеймс уставились на него, как два очень довольных кота. У Сириуса в глазах читалось: "Вот это поворот, мистер Я-Тень-от-Себя!" Джеймс буквально сиял, как будто всё это был его хитрый план. Лили — словно увидела щенка, впервые сделавшего шаг. Даже Питер смотрел на него с восхищением, будто он только что поймал золотой снитч… губами. До Римуса наконец дошло. Чёрт. — Слушай, Мунни, а она ничего. Я бы на твоём месте присмотрелся, — начал Сириус, потянувшись всем телом, — А главное, уже пленена твоим очаровательным занудством. Такой комбинации вообще цены нет. Римус закатил глаза, но без особого сопротивления — знал, что, если Сириус начал, остановить его уже невозможно. Особенно в этом настроении: раскинувшийся, довольный, с искрой в глазах. Он мог бы объявить себя верховным любовным оракулом и продолжить, даже если бы загорелась гостиная. — Не думала, что скажу это, но я согласна с Сириусом… Ну, может, не в таких формулировках, — подключилась к консультации по покорению женских сердец Лили. Она села боком в кресле, поджав под себя ноги, и подалась вперёд. — Но если серьёзно, как она тебе? Римус задумался. Как она ему? Он бросил взгляд на девушку, сидящую на другом конце гостиной — та что-то оживлённо обсуждала с подругами, жестикулируя пером. Каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, пряди из которого выбивались и щекотали щёки. Неяркая, но заметная россыпь веснушек на светлой коже. Миловидное лицо, не «шаблонная» красота, зато очень… настоящая. Живая. Черты напоминали белочку — в хорошем смысле: острый носик, большие глаза, внимательный, слегка задумчивый взгляд. Плечи напряжены, как у тех, кто слишком часто думает, что не вписывается. Кажется, она была не глупа, даже если нумерология — просто предлог. Он, конечно, не помнил её имени, но как староста примерно представлял, кто она. — Эм… она ничего, я думаю. Но я даже имени её не знаю, — ответил он немного смущённо. Не потому, что не помнить имена зазорно, просто сама тема разговора казалась ему чужой. Говорить сейчас про симпатии — всё равно что обсуждать вкусы в тканях, стоя по колено в грязи: не время, не место, не состояние. — Амелия Боунс, шестой курс, — тут же отрапортовала Лили, с тем тоном, каким сообщают диагноз. — Я уже год как замечаю, как она на тебя смотрит. Но ты, как всегда, носишься с видом «всем спасибо, никому не надо», — судя по всему, «диагноз» ей нравился. — Лили права, — вступил Джеймс с видом великого советника. — Ты просто обязан позаниматься с Амелией. Произведи впечатление: расскажи ей всё про скрытую магию чисел, про сакральный смысл цифры семь, про кармическую задолженность — вот это всё. Пусть знает, на кого запала. — И реализуй, наконец, библиотеку по прямому назначению, — добавил Сириус. — А то она только и видела, как ты там в одиночестве заполняешь таблицы и страдаешь от жизни. — Ну, может, она просто тоже любит таблицы… — неуверенно пробормотал Питер, подняв брови и оглядываясь по сторонам в ожидании реакции на шутку. Он поёрзал, поджав ноги под себя, и слабо улыбнулся, но никто не подхватил. Римус сидел в окружении новоиспечённых свах, словно стал невольным героем какого-то абсурдного спектакля — не по собственной воле, не по сценарию, и уж точно не в подходящем расположении духа. Он не знал, «как ему» Амелия, но знал наверняка, что ситуация ему не по вкусу. Он провёл рукой по лицу. Голова гудела, руки слегка подрагивали от накопленной усталости. Как после трансформации, только без боли, но с тем же эффектом: всё раздражает. Даже кресло казалось неудобным. Слишком жёсткое, слишком мягкое — слишком вовсе. Подлокотники впивались, мешая двигаться, а тепло камина било в висок, как слабая, но навязчивая лихорадка. Все будто ждали: вот сейчас он что-нибудь сделает. Скажет. Покажет, как себя чувствует. А этого Римус делать не хотел. — Я рад, что устройство моей личной жизни стало темой вечера, — произнёс он, пытаясь изобразить улыбку, но получилось криво. Ему не удалось скрыть раздражения. — Но я правда устал. Пойду… не знаю, отключусь. А вы пока потренируйтесь в искусстве сводничества на ком-нибудь другом. Он встал слишком резко, и со стола, ударившись об пол, слетела книга. Громко. Они замолчали. Даже Джеймс перестал теребить галеон. В этом молчании не было осуждения, скорее… осторожность. Он знал этот взгляд Лили, полный скрытой обеспокоенности, и знал Сириусово «всё в порядке», которое означало, что ничего не в порядке, но они не будут лезть, пока он сам не скажет. Получилось грубее, чем он хотел. Он не собирался нападать на друзей и понимал, насколько подавленным и одиноким выглядит — неудивительно, что они пытаются что-то с этим сделать. — Простите, я… я правда не в настроении сегодня, — добавил он уже тише, поднимая книгу с пола. — Макгонагалл решила, что я бессмертный и умею растягивать сутки — завалила меня в выходные обязанностями на весь ближайший год. Я просто устал. Всё нормально. — Эй, мы понимаем, — сказал Сириус, выпрямляясь. — Иди, Мунни. Пусть тебе приснится что-нибудь нормальное. Например, как ты преподаёшь нумерологию, и Макгонагалл впечатлённо шепчет: “Вот это я кадры подбираю…” На этот раз Римус улыбнулся почти искренне. Они обменялись короткими понимающими кивками — и это было больше, чем он заслуживал. Он направился к лестнице, чувствуя взгляды друзей за спиной. Тепло, поддержка… и лёгкое, но невыносимое чувство вины за собственную отстранненость. Когда он дошёл до ступеней и начал подниматься, за его спиной кто-то — кажется, Лили — тихо вздохнул. Он сделал вид, что не услышал. Поднялся в свою комнату вслепую, как ходят туда, где каждое движение давно выучено на ощупь. Захлопнул дверь и остался стоять, прислонившись спиной к холодной древесине. После гомона общей гостиной отсутствие звуков отрезвляло. Он сбросил мантию, не попав в вешалку, и машинально поднял её с пола. Прошёл мимо стола, уронил себя в кресло, но тут же встал: спина болела от натяжения, будто оно пыталось вдавить его в себя. Кровать? Слишком рано, лечь хочется, но глаза не закрываются. В голове зудела одна и та же реплика: "Слушай, Мунни, а она ничего. Я бы на твоём месте присмотрелся". Разумеется, друзья надеялись, что лёгкая, ненавязчивая влюблённость сделает его немного... проще. Разморозит. Выведет из той тени, в которой он давно жил, сам того не замечая. Сириус тогда не имел в виду ничего дурного — он редко имеет в виду. Но всё равно кольнуло. Как всегда, когда кто-то начинал говорить о его личной жизни, будто она — открытая книга, а не полусожжённый черновик, который он давно спрятал под кровать. Иногда Римус сам ловил себя на странной, даже постыдной мысли: а вдруг, если бы рядом был кто-нибудь… свой, близкий, стало бы хоть немного легче? С будущим, с собой, со всем этим. Он знал, что это звучит глупо и по-детски, но и опыта у него было немного. Он ведь почти не знал, что такое быть с кем-то по-настоящему. Пара случайных, неуклюжих симпатий, одна летняя история, которую лучше бы стереть и ни одного воспоминания, к которому хотелось бы возвращаться. Иногда казалось, что, если бы кто-то решился остаться, он мог бы держаться крепче. Но Римус понимал — с детства и первых шрамов — что он не тот, рядом с кем остаются. Да и что он скажет, если кто-то все же рискнет? Привет, я — ходячая угроза. Раз в месяц превращаюсь в нечто, что будет хотеть тебя разорвать. Но в остальное время я, вроде, ничего. Звучит, как отличная сделка, правда? Конечно, нет. Так что, он выкинул все эти мысли, как старую тряпку. Зачем тревожить себя тем, чего всё равно не будет? Так он поступит и сейчас. Он прошёлся по комнате кругами. На столе лежал учебник по прорицаниям, забытый с утра и кусочек недописанного пергамента. Рядом — кружка с холодным чаем, который он даже не помнил, когда налил. Может, утром. Может, вчера. Продолжать бесцельно измерять длину комнаты было глупо. Он уселся на край кровати и плечи ссутулились сами собой. Закрыл лицо ладонями. Кажется, не думал ни о чём. Мозг, перегревшись за день, отказался работать. Осталась только мутная вязь слов, обрывков, ненужных фраз, которые кружили в сознании, не складываясь в целое. Долгое время он так и сидел, прислушиваясь к собственному гулу в ушах. Из соседних комнат доносились приглушённые разговоры, но они тоже постепенно затихли, а вместе с ними и вся жизнь вокруг. Все разошлись спать. Мелькнула запоздалая мысль: он так и не договорился с Амелией о времени занятий. Ну что ж… обговорят потом. Если она ещё захочет. Он не знал, услышала ли она его разговор с друзьями и не подумала ли, будто раздражение было обращено к ней. Он надеялся, что нет. Она не заслуживала быть задетой мимоходом, не по делу. Она вообще заслуживала куда большего, и, может быть, именно это и делало всё особенно неловким. Измождённый, Римус почти решил лечь спать, но рука сама потянулась к столу. Карта. Он развернул её по инерции, не до конца понимая зачем. Просто привычка проверять, что всё идёт по расписанию, даже когда это не имеет значения. Он все ещё должен следить за тем, чтобы ученики не бродили по школе ночью. Сегодня не его очередь делать обход по этажам, но… можно проверить на досуге. На всякий случай. Сначала — взгляд на Гриффиндорскую башню. Зачем-то убедился, что в комнате Лили нет ни шороха. Всё в порядке. Затем — библиотека. Там тоже пусто. Тишина, как везде. И вдруг его пальцы непроизвольно потянулись к верхней части карты, к совятне. Почти машинально, как бы в шутку. Он и сам не знал, что именно ожидает найти, но навязчивая сцена уже крутилось в голове, готовая стать воспоминанием. Северус Снейп. Совятня. Он замер. Пальцы застыли на бумаге. Снейп стоит. Не двигается. Зафиксирован на месте, как сама карта. Римус откинулся назад, прижимая ладонь ко лбу, и выдохнул. Это было... смешанное чувство. Смех? Нет. Это не смех. Это скорее истерический выдох, лишённый всякой радости. Он сидел так, минуты три, молча смотря на крошечную точку, пока сознание не вернуло его к реальности. Почерк на карте был всё тот же — аккуратный и чёткий, с витиеватой буквой "S" в начале. И пятнышко. Неподвижное. Оно оставалось там же. — Ты издеваешься, — пробормотал он вслух, хотя знал, что никто его не услышит. В голове начали возникать самые абсурдные теории. Что он там делает? Ждёт возвращения атипичного оборотня, чтобы добить морально? Собирает улики? Может, пишет двадцать писем с жалобами: «Уважаемый профессор Дамблдор, вчера я обнаружил ученика в состоянии эмоциональной неустойчивости...». Возможно, у Снейпа есть странный ритуал: по пятницам — душа, по субботам — поэзия, по воскресеньям и понедельникам — молчаливое стояние в совятне в ожидании катарсиса. Это было похоже на истерику. Мозг навязчиво подкидывал все безумные теории разом. Римус снова уставился на карту. Точка. Имя. Всё. Ни пояснений, ни сносок. Снова. Просто Северус Снейп. Совятня. Он провёл пальцем по пергаменту, как будто мог растолкать того одним движением. — Уходи уже, — тихо сказал он. — Сделай что-нибудь. Сдвинься, ради всего святого. Снейп, разумеется, не сдвинулся. Карта продолжала молчать. Всё это было странно и нелепо. И главное — продолжало возвращать его во вчерашний день, который никак не оставлял. Он сидел и пялился в карту, как какой-то идиот, теряя время. Часы продолжали идти, а он не мог оторваться. За полчаса Снейп всего лишь немного сдвинулся. Прошёл несколько метров, постоял полминуты, потом вернулся на своё место и снова застыл. Принял пост. Стоял. Было уже далеко за полночь, а Римус не понимал, что происходит. Он не знал, хочет ли вообще понять, но продолжать воспринимать это как факт — что Северус Снейп просто стоит в совятне часами — было невозможно. Нереально. Смешно. Как вообще это можно объяснить? Когда стрелка перевалила за час ночи, слизеринец вдруг двинулся. Спустился с верхнего этажа, спокойно вышел на улицу, будто ничего не происходило. Он прошёл по коридорам, как если бы это было нормой, и невозмутимо двинулся в подземелья. Все старосты на тот момент уже завершили свой патруль. Филч был на пятом этаже, а Снейп достиг своей гостиной, не встретив ни одного свидетеля. Кажется, Римус в этот момент уже потерял последние остатки здравомыслия. Бессмысленно продолжать пялиться на карту, так? Похоже, тот просто лёг спать, а он сам всё ещё сидел в тени, не понимая, что происходит. Отложив карту, он снова зашагал по комнате. Попытался отвлечься, сделав что-то осмысленное — умылся, переоделся. Всё без толку. В голове не утихала одна и та же мысль: что, чёрт возьми, он делает там так долго? Может, Снейп тоже — потенциальный суицидник со стажем? Каждый вечер поднимается в совятню, чтобы драматично смотреть в ночь и размышлять, не броситься ли вниз. А потом возвращается на завтрак, как ни в чём не бывало. Бред. Это просто бред. Было уже около двух часов ночи. Школа окончательно стихла: ни шагов в коридорах, ни голосов. Только редкий скрип старых перекрытий и завывание ветра снаружи. Римус больше не мог сопротивляться усталости. Он заставил себя лечь — так, как ложатся не спать, а просто... перестать двигаться. Закрыл глаза, но мысли не выключались. Тело обмякло, а разум всё ещё крутился в замкнутом цикле, как игла, застрявшая в борозде старой пластинки: Совятня. Северус Снейп. Стоит. Не двигается. Он не знал, заснул ли потом или просто перешёл на другую волну. Навязчивая точка на карте будто въелась в зрение, и, может быть, даже последовала за ним в сон.