Сделай секретом.

Мягкий, почти навязчиво чистый воздух, пропитанный ночной свежестью, лениво, но уверенно втекал из распахнутого окна. Он был не просто нежен; он был настолько осязаем, что обволакивал кожу, словно у воздуха действительно были руки, тонкие и бережные, которые нежно взяли лицо парня. Это ощущение было неожиданно интимным, глубоко приятным — будто после долгой, изматывающей борьбы он наконец почувствовал что-то истинно родное, необременительное, абсолютно принимающее. Нечто, что не требовало ни анализа, ни ответной реакции, просто было рядом. ​Эти воображаемые руки медленно, почти медитативно, поглаживали щёки, и их большие пальцы (или их аналог в потоке воздуха) проводили по скулам, отчего сладкий, обнадёживающий трепет отдавался где-то глубоко под рёбрами. Каждое такое движение, размеренное и повторяющееся, гасило внутренний, постоянно зудящий белый шум тревожных мыслей. ​Всё внешнее разом потеряло свою значимость. Рассыпались в прах заботы о происходящем на улице; стало неважным, что происходит с ним самим, и тем более — что с другими. Всё, что существовало в этом сжавшемся моменте, это только ветер, ласкающий его кожу. Он был подвижный и живой, легко перебегая от лица к напряженным голеням, затем поднимаясь к рукам, которые застыли, обнимая колени. Всё тело ощущалось неестественно сдержанным, словно оно сопротивлялось и одновременно жаждало быть окончательно приведённым в этот поток плавного, успокаивающего состояния. ​Это было то редкое и драгоценное чувство, которое он испытал, когда впервые, по-настоящему, вышел на улицу; то мгновение, когда ему удалось увидеть этот мир новыми глазами — свободными от глушащего ментального шума и неразборчивого, агрессивного потока слов, которые постоянно бросали в него чужие, безликие фигуры. Ветер, непрерывно ласкающий и говорящий без слов, казалось, доносил до него именно эту истину: необходимо забыть всё это, чтобы осмыслить себя и понять, кто он, на самом деле. ​Поток воздуха чуть усилился, поднимая взъерошенные локоны на шее. От этих мимолётных, но настойчивых напоров по всему телу пробежала целая волна мурашек. Хлопковая футболка и шорты оказались бессильны против этой электрической реакции. Он медленно поднял голову, его взгляд, до этого усталый и блуждающий, сфокусировался на окне, что было прямо перед ним. Из тёмного проёма лился густой, иссиня-белый лунный свет, который, словно спасительный маяк, хоть немного разрывал мрак комнаты. Он замер, долго глядя в проём, не в силах решиться на единственное действие, способное прервать этот пронизывающий холод. Прежняя, обволакивающая нежность ветра незаметно мутировала, превратившись из искушающей ласки в жесткое, императивное требование. То, что было манящим контактом, теперь казалось агрессией. Если бы это были настоящие руки, он бы ощутил, как костяшки белеют от сжатия на предплечьях, и как остаются вмятины на бледной коже голеней, словно отпечатки чужой воли. Неприятно. Отвратительно. Возможно, именно это проявление чужой, физически ощутимой воли стало тем болезненным толчком, который встряхнул его из оцепенения, дал внезапный, отчаянный импульс подняться с холодного, затвердевшего пола и резко захлопнуть створку. Фоновый шум, этот спасительный ментальный эфир, мгновенно оборвался, унося с собой последний, хрупкий намёк на чьё-то присутствие. Ветер перестал давить, он вообще исчез, будто его никогда и не существовало — абсолютная, пугающая пустота. Стало невыносимо. Он снова оказался один, запертый в глухой, тёмной тишине комнаты, которая настолько давила, что отчаянно захотелось вернуть прежний, утешительный рёв автомобильных моторов и неразборчивый гул громких, живых голосов. Этот психологический вакуум вытолкнул его обратно к окну: он рванул створку, даже не успев зафиксировать её ручкой. Гул вернулся. И голова, подобно губке, жадно опустошилась, впитывая в себя фоновый, не требующий обработки шум. Но этого было мало. Холод, который снова облепил его тело, больше не отталкивался — он принял его, сделав иррациональный, но пронзительно ясный эмоциональный вывод: только эти острые, физические ощущения — холод, давление, чужой гул — подтверждают, что он не один. Руководствуясь этим открывшимся знанием, он спонтанно вышел на улицу. Прямо так, бездумно, не накидывая ничего поверх: всё те же безразличные серые футболка и шорты до колен. Единственное, что разрывало эту наготу, были кроссовки, надетые прямо на босые ноги. В этом была своя извращенная логика: он верил, что физическая боль холода способна заземлить его, успокоить бушующий внутренний хаос. Он двигался по измученно знакомым улицам. Обилие людей, их плотная, пульсирующая масса, радовало и служило щитом: мозг не мог сфокусироваться на собственных, разрушительных мыслях, отвлекаясь на хаотичное эхо чужих разговоров, не пытаясь вникнуть в их суть. Эта терапевтическая прогулка длилась, возможно, целый час, но по абсурдному внутреннему удивлению казалась не дольше десяти минут. Он потерял ощущение места и времени, ведь с собой не взял ничего, что могло бы привязать его к реальности. Его опустошённый, отстранённый взгляд выхватывал лишь очертания гуляющих компаний. Ему было безразлично их содержание; ему нужны были лишь их голоса, этот человеческий фон, низкочастотный гул, смягчающий напряжение его истончённых нервов. Даже ветер, который был так жесток и настойчиво леденил кожу, смирился, возвращаясь к своей первоначальной, мягкой просьбе о ясности. Но он игнорировал этот тонкий, внутренний диалог. Эта прогулка не была спонтанным порывом. Это была, по крайней мере, третья вылазка за неделю, но отличалась она лишь одним: он сумел дойти до самого Института. Он затормозил, остановившись прямо перед Институтом. Сразу бросалось в глаза, как мало здесь ходит людей в столь поздний час, и насколько разительно здание отличается от своего дневного облика. Оно было ярким, до тошноты чистым на вид и надменно возвышалось над соседними постройками, словно неприступная глыба из стекла и бетона. Оно открыто демонстрировало своё превосходство, кричало о том, что оно «лучшее из лучших» — прямо как Харрис. Эта мысль ударила в голову резким, судорожным импульсом. Он вскинул взгляд вверх и с неожиданным изумлением обнаружил: Институт не был закрыт. Он всё ещё работал, свет заливал окна, что ошеломило его на мгновение. Какое-то иррациональное, почти гипнотическое желание потянуло его тело к высоким стеклянным дверям. Его всё ещё удивляло, как этот хрупкий барьер до сих пор ни разу не был разбит. Эта мысль скользнула в сознании, когда он уже проходил сквозь них — всё так же гостеприимно открытых настежь даже в эту мёртвую часть ночи. Переступая порог, он ощутил прилив резкого, слепящего света, который почти выжег ему сетчатку от внезапности. Разлепляя веки, он неуверенно повернул голову к стойке рецепции. Почему-то он был абсолютно уверен, что за ней должна сидеть Амелия. И да, он был прав, но девушка не сидела, а практически лежала, так что видна была лишь иссиня-чёрная макушка её головы. Он напряжённо подошёл к стойке. Неосознанное, будто вызванное инерцией движения, заставило его тыкнуть пальцем прямо ей в макушку. Эффект был мгновенным и комичным: она вздрогнула, резко выпрямилась, отбив его руку о свой затылок. Увидев потрясённого Уильяма, Амелия сама оцепенела. Между ними напряглась густая, неловкая пауза, пока Амелия, наконец, не нарушила тишину: — Ты что здесь забыл? — Её голос был низким, тихим, но всё ещё пропитанным удивлением. — Я... — Пытаясь унять поток мыслей, который снова начинал бушевать, он небрежно бросил: — Гуляю. Это заставило её вскинуть брови, меняя растерянность на осторожную задумчивость. — И зачем пришёл сюда? — Вопрос был адресован Уильяму, но прозвучал, словно риторический запрос в воздух, или как окатившая его ледяная вода. Он и сам смутно понимал причину. Просто Институт слишком сильно напомнил ему кое-кого — вот и всё. Разве? — Просто вспомнил кое-кого, — честно признал Уильям. Девушка мгновенно понимающе кивнула, и её глаза наполнились мимолётной грустью, глядя на него. — Я понимаю, я тоже не знаю, когда он выйдет, — Она вымученно улыбнулась, словно желая, чтобы Уильям почувствовал её соучастие. Он лишь удивился тому, как быстро она осознала, о ком идёт речь. Он хотел задать вопрос, но она опередила его. — Он настолько нарцисс, что к нему невольно привязываешься... — С ноткой искреннего сочувствия она продолжала смотреть прямо ему в глаза. — Ха. Я почему-то сразу привыкла к его озорному, язвительному тону, потому что поняла: это его манера общения. — Амелия невольно покосилась на лифт, стоящий почти посредине холла. — Он много на себя берёт. Настолько, что, вероятно, не ест уже третий день. — От этих слов Уильяма осенило, будто ударом тока. — Я и вправду волнуюсь. — Подожди... Значит, он совсем не выходил оттуда? — Эта мысль проникла в его разум как язва, заполняя собой всё мыслительное пространство. — Да, к сожалению, — уже понимающе она вернулась к глазному контакту. — Слушай, а можешь денег дать? Я тебе сразу переведу, просто с собой ничего не брал, — Эта просьба не показалась Амелии грубой или дерзкой; напротив, она сразу поняла, что именно хочет сделать Уильям. Молча кивнув, она протянула ему небольшую купюру. Схватив деньги, он стремительно выбежал из здания, лишь несильно крикнув через плечо: «Я скоро!» Он бежал не в магазины. Нет. Все они были уже закрыты. Единственное, что вспыхнуло в его голове — это торговые автоматы, расположенные в метро. Само метро было недалеко, но, пробежав несколько десятков метров, он почувствовал, как ноют ноги от трения кожи о твёрдую ткань. Он не остановился ни на секунду, будто это ощущение было привычным и необходимым якорем. Наконец добежав, он торопливо спускался по лестнице, лавируя между спокойно идущими, никуда не спешащими людьми. Он летел вниз по ступеням, словно невесомый, его ноги в кроссовках гулко стучали по плитам, отскакивая от земли быстрее, чем спокойно идущие фигуры успевали на него среагировать. Резко свернув в проход, ведущий к платформе, он выхватил взглядом мерцающую колонну торговых автоматов. Он задыхался, подбегая к машине. Пальцы, подкошенные адреналином, дрожали, когда он спешно всовывал купюру, полученную от Амелии. Фокус был только на цели. Быстро — ванильный коктейль, холодный, молочный, слишком сладкий для ночи, и самая обычная, круглая булка с маком, простая, понятная еда. Автомат выплюнул сдачу горстью звонких монет, на которые он не обратил никакого внимания, и уронил призы с сухим стуком. Схватив тяжёлый, ледяной стакан и мягкий, слегка примятый пакет с выпечкой, он рванул обратно. Каждое трение кроссовок о голые ступни теперь отдавалось жгучей, ноющей болью, которая, как ни странно, усиливала его концентрацию. Это было побочным эффектом его странной, ночной терапии: чем хуже ощущает себя тело, тем чище становится голова. Выскочив из метро, он превратился в единый, направленный рывок в сторону Института. Дыхание становилось прерывистым и рваным, но он не позволял себе замедлиться, словно подпитывался этим нарочито пронзительным холодом, который снова облепил его мокрую от пота футболку. Он влетел обратно в стеклянные двери Института, даже не заметив, как его ослепил свет во второй раз. Остановившись перед стойкой, он тяжело дышал, наклонившись вперёд, чувствуя, как ванильный коктейль в руке холодит его напряжённые мышцы. Амелия не успела даже моргнуть. Она всё ещё сидела, с немым удивлением глядя на проём, откуда он только что исчез. Теперь она подпрыгнула, увидев его исступлённое, запыхавшееся лицо и добычу в руках. — Ты... что, бегал? — прошептала она, её глаза округлились от смеси шока и понимания. Уильям выпрямился, сделал глубокий, рваный вдох и медленно, сознательно положил перед ней булку с маком и ледяной стакан с коктейлем. — Передай... — Голос был хриплым от бега и холода. — Передай этому нарциссу, чтобы не подыхал от голода там. И скажи, чтобы не забывал о нас, простых смертных. Он отодвинул обратно на стойку влажную от его пота купюру, игнорируя её вопросительный взгляд. — Сдачи не надо. Это за доставку. В этот момент, глядя на набор из булочки и коктейля, Амелия не смогла сдержать тихой, печальной улыбки. Она поняла всё. Это был не просто перекус; это был неловкий, но мощный акт привязанности и заботы, который разрушал весь его защитный слой безразличия. — Хорошо, Уильям. Обязательно передам, — Голос её смягчился, сменив удивление на нежность. Он резко развернулся, не дожидаясь ответа или благодарности. Его импульс был исчерпан. Теперь ему нужно было вернуться к очищающему холоду и спасительному шуму улицы, пока этот момент не заставил его почувствовать слишком много. Амелия долго смотрела на исчезающий силуэт Уильяма, затем на пакет и стакан перед собой. Вздохнула. Она не могла просто оставить этот нелепый, но трогательный набор здесь. Схватив покупки и уверенно направилась к лифту. Институтский вакуум снова сомкнулся за ней. Её собранный, но усталый вид резко контрастировал с бесстрастным, отполированным металлом лифта. Нажав кнопку «Р-5» — самый низ, технические уровни, — она почувствовала, как кабина проваливается в густую, почти вязкую тишину подземелья. Лифт остановился с мягким, шипящим вздохом. Двери разъехались, открывая узкий коридор, залитый холодным, флуоресцентным светом. Амелия сделала несколько шагов, остановившись перед тяжёлой, защитной дверью. Она ввела код, и громоздкий замок с лязгом ушёл в стену. Когда она толкнула дверь, густой звук открывающегося пространства разрезал царившую внутри абсолютную тишину. Харрис вздрогнул. Это не было простое, незаметное движение. Он резко дёрнулся всем телом, словно его ударили током, выронив из руки паяльник, который зашипел на металлическом столе. Он сидел спиной к ней, скрючившись над запутанной конструкцией из проводов и микросхем, и его реакция была рефлекторной, почти животной, выдающей полное погружение и крайнюю степень нервного истощения. Амелия замерла на пороге, будто столкнулась с голодным зверем в его логове. Света было едва достаточно, чтобы различить детали. Воздух здесь был тяжёлым и застоявшимся, пропитанным ароматами металла, кофеина и немытой одежды. Когда Харрис медленно, болезненно повернул голову, взгляд Амелии пронзил его. Всё, что сказал Уильям, оказалось жестокой правдой. Его лицо было бледным, словно вырезанным из воска, с отчётливыми, тёмными тенями под глазами, которые провалились от катастрофического недосыпа. Волосы, обычно идеально уложенные, торчали во все стороны неопрятными прядями. На нём была та же самая рубашка, что и три дня назад, — мятая и испачканная непонятной технической пылью. Но самым ужасным было отсутствие огня в его обычно высокомерных, искрящихся глазах. В них читалась тупая, изматывающая усталость, заточившая его острый интеллект в собственную ловушку. — Что. Тебе. Нужно, — Его голос был сиплым, едва слышным шёпотом, лишённым привычной колкости и самодовольства. Он даже не пытался изобразить своё нарциссическое превосходство. Амелия медленно вошла, осторожно ступая по полу, заваленному чертежами и инструментами. — Тебе нужно выйти отсюда, Харрис. И нужно поесть, — Она положила пакет и коктейль на единственное чистое место на столе. Он на секунду уставился на контраст — яркая, пошловатая булка с маком рядом с высокотехнологичным, разобранным устройством. Недоумение в его истощённом взгляде было почти невыносимым. — Что это? — Это набор выживания от твоего поклонника. Не спрашивай, — Амелия облокотилась о ближайший шкаф, скрестив руки. — Мне просто нужно убедиться, что ты не умрёшь прямо сейчас, захлебнувшись в собственных великих идеях. Эта фраза, едва заметно, вызвала в его глазах слабый, умирающий огонёк прежнего Харриса. — Поклонник... — Он протянул слово с хриплой усмешкой. — Уильям, да? Решил больше не писать, а действовать? — Но даже это нарциссическое замечание было слишком слабым и безжизненным, чтобы кого-то обмануть. Увидев этот призрачный отблеск прежнего самоуверенного Харриса, Амелия почувствовала выполнение своей миссии. Спор, который она негласно ожидала, не состоялся. Этот упадок был более красноречив, чем любая тирада. ​— Я не буду сидеть и смотреть, как ты поглощаешь это, — твёрдо сказала она, отталкиваясь от шкафа. — Мне пора на пост. Иначе могут заметить, что меня нет. ​Она медлила лишь мгновение, внутренне настаивая, чтобы он хотя бы кивнул, хотя бы признал её присутствие. Но Харрис уже вернулся к безжизненному созерцанию пакета и стакана, погрузившись в немой ступор. Его измождённый мозг едва обрабатывал факт наличия еды. ​Без лишних слов, Амелия развернулась. Дверь, которую она закрыла за собой, прозвучала не лязгом, а глухим, окончательным щелчком, изолируя его вновь в его самостоятельно построенном подземелье. ​В лаборатории снова воцарилась глухая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь едва слышными вибрациями вентиляции. Харрис долго сидел неподвижно, его взгляд был прикован к ваннабельной (словно он сам её так окрестил) булке с маком. Вкус был последним, о чём он вспоминал последние три дня. ​Его логика — его проклятие — медленно включилась. Простая потребность в глюкозе и хотя бы минимальном количестве питательных веществ перевесила его саморазрушительное упрямство. ​Он протянул дрожащую руку к холодному стакану. Лед на нём уже начал таять, но первый же глоток ванильного коктейля оглушил его. Резкий, приторный сахар ударил прямо по истончённым нервам, взбодрив его уставшие рецепторы с почти шоковой силой. Это было абсурдно, непрофессионально, и ужасно вкусно. ​Затем он разорвал пакет. Мягкая, пористая булка, щедро усыпанная маком, была съедена в два жадных укуса. Не пережёвывая, а глотая, он чувствовал, как тяжесть пищи медленно опускается в желудок, успокаивая его болезненно пустой центр. Мгновенно пришёл прилив сил, очень слабый, но достаточный, чтобы вернуть ему контроль над собственными конечностями. ​Впервые за семьдесят два часа его измученное сознание почувствовало облегчение. Это чувство было прямым следствием дурацкой булочки и наглого визита. ​Харрис взял с края стола свой корпоративный планшет. Его движения были всё ещё замедленными, но целенаправленными. Он нашёл контакт Уильяма в общей системе. Набрать текст было необходимостью, логическим завершением этой цепочки событий. ​Его пальцы застыли над экраном. «Спасибо» — слишком просто. «Я оценил» — слишком высокомерно. «Не стоило беспокоиться» — абсолютная ложь. ​Наконец, после секундного колебания, он напечатал и отправил сухое, обезличенное сообщение, которое идеально сочетало его привычный снобизм с вынужденным признанием: ​«Если ещё раз будешь покупать коктейль, то бери клубничный.» После напечатал и отправил сухое, обезличенное сообщение, которое выдавало его усталость и согласие вопреки себе: ​«Спасибо.»​