Сделай секретом.

​— Да когда же мы, наконец, выйдем?! — Громкое, почти срывающееся на крик недовольство Уильяма резко врезалось в тишину комнаты, но было с мастерством проигнорировано. ​Его нетерпение разбивалось о стеклянный барьер самолюбования Харриса, который придирчиво склонял голову то в одну, то в другую сторону, почтительно рассматривая собственное отражение в полированном венецианском зеркале. ​— Да ты только глянь! Ха! — Харрис презрительно хмыкнул, поднося палец к переносице и чуть надавливая. — А мне говорили, что нос заживать будет пару дней... Да тут за один вечер всё как рукой сняло! ​Он победным жестом откинул голову, не переставая улыбаться своему отражению. Эта вопиющая самовлюбленность и спокойствие на фоне цейтнота страшно бесили Дейвисона. Тот, не сдержавшись, с глухим, но сильным стуком ударил Харриса открытой ладонью по лопатке, заставив того вздрогнуть, чуть не ткнувшись носом в зеркало. ​— Хватит уже, а? — Голос Дейвисона был жёстким, низким, словно скрежет. — Мы опоздать так можем! ​Он смотрел на Харриса с угнетающей, ядовитой жалостью, которую выдавал лишь едва заметный, дёргающийся уголок рта. Он явно сожалел, что тогда не приложил больше усилий, чтобы сломать этот ненавистный, идеальный нос. ​Медленно, с нарочитой театральностью, Харрис развернулся. Его взгляд был абсолютно пустым, как у статуи, лишённым всякого намёка на эмоцию. Он лишь кратко и сухо прокомментировал физический выпад: ​— Довольно больно. ​Но даже этот мгновенный всплеск обиды тут же исчез. Едва вспомнив, что его лицо в полном порядке, Харрис снова засиял своей фирменной, слегка надменной улыбкой. Уильям тяжело, почти стонуще вздохнул. Отвернувшись, он резким, злым шагом вышел за дверь, оставив её широко открытой — приглашение-приказ для Джона следовать за ним. Через пятнадцать минут такси плавно свернуло к бордюру и остановилось. Прямо перед ними возвышался Институт. Всё здание казалось символом незыблемости и мощи науки. Перед входом, на широких ступенях, толпилось множество людей: студенты, преподаватели, учёные и просто посетители. Шум голосов, шарканье обуви и редкие деловые звонки смешивались в гул. Харрис и Уильям вышли из машины. Джон сразу же поправил воротник и уверенно двинулся вперёд, словно вышел на прогулку. Он был на своей волне, абсолютно не обращая внимания на окружающих, и свободно дышал этим рабочим днём. Уильям, наоборот, чувствовал себя неуютно. Он шёл чуть сзади, как бы прикрываясь широкой спиной Джона. Многие люди, проходя мимо, оборачивались и смотрели им вслед с откровенным любопытством. Эти взгляды были прямым следствием недавнего переполоха. Уильям невольно опускал голову, чувствуя себя не в своей тарелке под этим всеобщим вниманием. Он старался смотреть только вперёд, на огромные, двери Института, но тяжёлые, оценивающие взгляды ощущал спиной. Они поднялись по ступеням и, наконец, оказались у главного входа. Джон, почти не замедляясь, направился прямо к широкой стойке регистрации. — Доброе утро! — Джон остановился у стойки и доброжелательно улыбнулся. Его улыбка была лёгкой и располагающей, без намёка на его обычное высокомерие. — Как поживаешь? За стойкой сидела Амелия. Она была одета в строгий, но элегантный форменный костюм, а её тёмные волосы были аккуратно собраны в пучок. Привыкнув к ежедневным, почти ритуальным утренним визитам Джона, она позволила себе едва заметный, вежливый кивок. На её лице появилась та сдержанная, дежурная улыбка, которая говорила о том, что она рада его видеть, но не более того. — Доброе утро, Джон. Отлично, спасибо, — её голос был тихим, ровным и профессиональным. — У меня всё по-ставкам, без происшествий. Искренне надеюсь, что у тебя сегодня день пройдёт спокойнее, чем в пятницу. Джон картинно приложил руку к груди, делая вид, что она глубоко задела его чувства. — Ох, Амелия, этот "переполох", как ты его называешь, это просто недоразумение! Главное, что нос на месте и в идеальном порядке, — он подмигнул ей и погладил переносицу, тут же возвращаясь к своему привычному высокомерию. Пока Джон непринужденно флиртовал и хвастался своим зажившим носом, Уильям, что отстал всего на пару шагов, наконец подошёл к стойке. Он чувствовал себя, словно персонаж из пьесы, внезапно вышедший на авансцену. Он замялся, не зная, куда деть руки и старался не встречаться взглядом ни с кем. Амелия, заметив Уильяма, стоявшего немного позади Джона, втянув голову в плечи, мгновенно переключила своё внимание. Её улыбка стала ещё более сдержанной, почти исчезла, и в глазах мелькнула тень усталости и беспокойства. — И... доброе утро, Уильям, — поприветствовала она его, вкладывая в своё обращение больше формальности, чем тепла, но стараясь звучать вежливо. — Ты тоже выглядишь... кхм... неплохо. Уильям поднял голову, слегка вздрогнув от внезапного обращения, и выдавил из себя неловкую гримасу, которая должна была быть улыбкой. — Привет, Мел. Да, я в порядке, спасибо, — пробормотал он, избегая её пристального взгляда. Джон, что был слишком поглощен собой, чтобы заметить неловкость парня, нетерпеливо повернулся, хлопнув Уильяма по плечу. — Да хватит там мямлить! — шепнул он, тут же вновь улыбнувшись Амелии. — Всё в порядке, Амелия, не переживай. Просто этот парень до сих пор не может прийти в себя от своей славы. Ладно, не будем тебя задерживать. Мы пошли. До вечера! Джон кивнул, подхватил Уильяма за локоть и, не дожидаясь ответа, потянул его в сторону турникетов, ведущих в лаборатории. Амелия лишь тихо вздохнула, глядя им вслед, и быстро провела пальцем по сенсорному экрану, регистрируя их вход. Они миновали турникеты и двинулись по длинному коридору, выложенному серым мрамором. Под подошвами тихо отзывался гулкий звук шагов, отражаясь от стен. На потолке ровно гудели лампы дневного света, придавая всему холодную, безжизненную чёткость. Несколько минут они шли молча. Джон уверенно вёл, как всегда, а Уильям плёлся чуть позади, следуя по инерции, пока не осознал — что-то не сходится. Он нахмурился, поравнявшись с Харрисом. — Эм... Джон, — начал он неуверенно, — а почему мы вообще идём вместе? У нас же обычно пары в разное время. Харрис чуть замедлил шаг, скользнул по нему взглядом, в котором мелькнула тень довольства — та особая искра, что загоралась у него всякий раз, когда кто-то наконец догадался задать «правильный» вопрос. — Ах, заметил, да? — Джон тихо усмехнулся, и уголки его губ плавно приподнялись. — Я поменял расписание. Ещё в воскресенье. Уильям моргнул. — Зачем? Ответ прозвучал спокойно, но с какой-то холодной уверенностью, от которой по спине пробежал лёгкий озноб: — Потому что теперь мне нужно разобраться со всем тем... — он чуть наклонился ближе, сжимая локоть Уильяма крепче, чем следовало, — ...что произошло. На мгновение в его голосе мелькнула та едва уловимая металлическая нота, от которой слова казались тяжелее. — И поверь, — продолжил он, чуть наклоняясь, — сейчас тебе лучше держаться у меня под рукой. Он отпустил его, словно ничего не произошло, и снова выпрямился, продолжая идти вперёд лёгкой, уверенной походкой. Уильям невольно задержался на месте, чувствуя, как пульсирует кожа на том месте, где Джон сжал его руку. Несколько секунд он просто стоял, глядя ему вслед, пытаясь понять — забота ли это, или предупреждение. А потом, не найдя в себе сил задать хоть один из десятков вопросов, которые крутились в голове, он ускорил шаг и догнал Харриса. Они вошли в аудиторию почти одновременно. Просторное помещение, с рядами аккуратно выстроенных парт, пахло мелом, кофе и лёгким электричеством от старых проекторов. На доске уже были выведены первые формулы — преподаватель, доктор Хадсон, что-то пояснял группе у окна, не заметив их входа. Шум в аудитории стих только на мгновение, когда зашуршали двери. Пара студентов переглянулись, кто-то тихо присвистнул — эффект появления Харриса в любой комнате был мгновенным. Даже после пятничного скандала он, казалось, не утратил своей самоуверенности. Джон, как ни в чём не бывало, выбрал место ближе к центру, словно именно там и должен был сидеть. Его движения оставались точными, отточенными, будто каждое — заранее отрепетировано. Уильям сел рядом, чувствуя себя не на своём месте. Он видел, как несколько человек из заднего ряда шепчутся, бросая на него взгляды — те самые, из-за которых хотелось исчезнуть под партой. "Ну да, конечно... снова цирк. Только теперь я — часть номера." Он опустил глаза в тетрадь, стараясь не поднимать голову. Но взгляд Харриса чувствовался даже боковым зрением — постоянный, оценивающий, чуть насмешливый. Доктор Хадсон, наконец заметив новых «участников», прищурился. — Господа Харрис, Дейвисон. Рад, что вы всё-таки удостоили нас своим визитом. Надеюсь, на этот раз — без... эксцессов? — Разумеется, сэр, — Джон ответил с тем самым безупречным обаянием, из-за которого его невозможно было отчитать как следует. — Всё под контролем. "Да уж, под твоим..." — мрачно подумал Уильям, записывая первые строки формул, даже не глядя, что пишет. Хадсон хмыкнул и вернулся к доске. Лекция потекла своим чередом, но воздух между ними оставался плотным, почти вязким. Каждый раз, когда Джон чуть наклонялся к нему — что-то шепнуть, уточнить, передать листок — Уильяму казалось, что в комнате становится на градус холоднее. Он украдкой бросил взгляд на Харриса. Тот сидел прямо, глядя на доску, но губы чуть подрагивали — в них сквозило довольство, уверенность, что всё идёт именно так, как он задумал. "Он что-то знает. Или... что-то готовит." Снаружи, за большими окнами, тянулся серый утренний свет. В нём лица студентов казались почти бесцветными, а Джон — наоборот — слишком живым, слишком ярким. Словно он впитывал внимание всех вокруг, обволакивая этим внутренним свечением, которое заставляло людей притягиваться и одновременно настороженно отдаляться. Когда прозвенел звонок, Уильям первым поднялся, собирая тетрадь. Но не успел он шагнуть к двери, как Джон тихо сказал: — Не спеши. У нас ещё разговор. Тон был мягкий. Слишком мягкий, чтобы не насторожить. Когда аудитория опустела, Джон коротко кивнул в сторону выхода. — Пойдём. Они шли молча. Коридоры постепенно пустели, гул голосов стихал, сменяясь эхом собственных шагов. На лестнице к пятому этажу воздух становился прохладнее, влажный от сквозняков. Когда они вышли на крышу, город внизу зашумел глухо, будто через толщу воды. Джон остановился у края, облокотившись на ограждение, и молчал несколько секунд, глядя вдаль. Казалось, он собирался с мыслями, отсеивал всё лишнее, пока не осталась одна-единственная идея, которую он собирался озвучить. — Тори, — произнёс он наконец тихо, но отчётливо. — Хочу, чтобы ты рассказал мне всё. Уильям моргнул, не сразу поняв, что услышал. — Что? Джон повернулся, и теперь в его взгляде не было и следа шутливости. — Про девушку из записки, Уилл. Про неё. Из-за неё весь этот бардак начался. Уильям отвёл взгляд. Ветер трепал его волосы, и ему хотелось просто уйти — вниз, в любую сторону, подальше от этого взгляда. — Я... — он сглотнул, — я не знаю её, Джон. Честно. Харрис нахмурился, медленно выпрямляясь. — Не знаешь? — переспросил он, чуть прищурившись. — Забавно. — Да, но… — Уильям поднял глаза. — Она подходила ко мне лично. Несколько дней назад. Просто отдала листок и ушла. Без слов. Я даже спросить ничего не успел. Джон сделал шаг ближе, и теперь между ними оставалось не больше метра. — То есть ты хочешь сказать, — произнёс он медленно, — что она "нашла тебя" лично, в этом городе, и просто... вручила записку? — Да, — кивнул Уильям. — Думаю, она живёт где-то здесь. Или хотя бы бывает часто. Харрис сжал губы, задумчиво глядя в сторону. Ветер чуть шевелил края его халата, и от этого он казался выше, резче, чем обычно. — Значит, не случайность, — тихо сказал он. Он замолчал, глядя на город внизу. Несколько секунд слышно было только, как где-то позади хлопнула дверь — сквозняк закрыл её окончательно, отрезав их от остального мира. — Найдём её, — сказал Джон наконец, почти шёпотом, но в его голосе звучала железная решимость. — Хочу знать, зачем она это сделала. Он обернулся к Уильяму, и выражение его лица стало мягче, почти человечным. — А пока… держись рядом. Ладно? Уильям кивнул. Но где-то внутри, за внешней покорностью, уже шевелился тихий вопрос: "А если она вовсе не хотела, чтобы её нашли?" Уильям ещё несколько секунд стоял, глядя на горизонт — на выцветшие крыши, мягко подсвеченные золотым солнцем. Ветер стал тише, потеплел, пах чем-то пыльным, летним. Тяжесть, что давила весь день, будто отступила. — Всё, да? — наконец спросил Уильям, глядя на Джона. Тот кивнул. — Пока да. — Хорошо, — коротко ответил Уильям. Он неожиданно улыбнулся — спокойно, без напряжения. — Тогда давай спустимся. На солнцепёке стоять — удовольствие сомнительное. Харрис чуть приподнял бровь, явно удивлённый переменой тона, но ничего не сказал. Они молча спустились вниз. На лестнице шаги Уильяма звучали ровнее, увереннее, и он уже не плёлся за Джоном — шёл рядом. На четвёртом этаже Уильям остановился у окна, глянув вниз — солнечные пятна ложились на мраморный пол, будто само здание пыталось напомнить, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Они двинулись по коридору, и в этот момент будто весь институт изменился: свет стал мягче, звуки — теплее, люди — менее заинтересованны. Несколько знакомых студентов обернулись, но теперь Уильям уже не отвёл взгляд. Он даже кивнул одному из них — коротко, почти по-дружески. Внутри всё наконец встало на место. Он чувствовал, как возвращается то лёгкое, почти забытое ощущение контроля. Не уверенности — а именно контроля. Своего ритма, своей линии. — Кстати, — сказал он уже у дверей лаборатории, — если вдруг решишь снова устроить "эксперимент" с моим расписанием — предупреждай заранее. — Обязательно, — с нарочитой серьёзностью ответил Харрис, но уголки его губ тут же дрогнули. — Хотя признаюсь — эффект неожиданности был неплох. — Не повторяй, — отрезал Уильям, но без злости. Скорее, с тем самым стальным спокойствием, которое когда-то так раздражало Джона. Харрис тихо хмыкнул, а потом — впервые за всё утро — просто рассмеялся. Тёплый, настоящий звук. Без притворства. В тот момент солнце окончательно пробилось сквозь стеклянный потолок, и на пол пролился золотой свет.