Сделай секретом.

Долгая, мучительная лекция по предмету, чье название уже стерлось из памяти, тянулась целый час без перерыва, превращая аудиторию в склеп. Преподаватель – да, это был самый скучный, самый монотонный человек, которого когда-либо знавали эти институтские стены, – вещал ровно, бесстрастно, словно зачитывал телефонный справочник на латыни. Удивительно, но Дэйвис сидел прямо, его взгляд был прикован к доске с почти фанатичным усердием. Зато его сосед, Ричард, сдался окончательно; его голова мягко, но с решительностью покоилась на конспекте, присоединившись к половине студентов, которых этот лектор убаюкал. Суть темы была до того нудной, узколобой и безжизненной, что она ходила по кругу, словно заевшая пластинка, не прибавляя ни йоты новой информации. «Теперь ясно, почему Джон после первого же занятия с ним свернул свою блестящую идею "быть под рукой" и решил держаться подальше», — Уильям издал тяжкий, почти физически ощутимый вздох, который должен был бы всколыхнуть тишину аудитории, но растворился в ней. На секунду от тяжелого выдоха он прикрыл веки, и эта мгновенная темнота обрушила на него всю накопленную усталость. К сожалению, даже отчетливое понимание того, что лектор жонглирует одними и теми же мыслями, не приблизило Уильяма к пониманию темы, которая тянулась уже вторую, бесконечную неделю. Странным образом, вторую неделю длилось и молчание вокруг выходки Уильяма и его непонятных отношений с Харрисоном – хотя, с точки зрения Уильяма, непонятного тут было мало. Никакого особого развития событий не произошло: Харрисон просто сообщил свой номер телефона – который Уильям все еще не решился использовать – и забаррикадировался в своей лаборатории. Уильям, честно говоря, даже не задавался вопросом, откуда у Харрисона вообще своя лаборатория, но было ли это так важно? Гораздо больше его сбивало с толку то, что Харрисон торчал там уже трое суток подряд. Раньше он оставался только ночевать; теперь же стало очевидно, почему в его квартире царит такая стерильная чистота: он там буквально не живет. Вся эта мысленная жвачка была для Уильяма, как пустой холст, лишенный цвета и даже чернового наброска. Он не хотел ее «писать» или осмысливать; ему просто нравилось тупо смотреть в одну точку, позволяя мыслям перетекать. Иногда это был его своеобразный способ отдохнуть: думать, но не рассуждать. Но от такого «отдыха» неумолимо клонит в сон. Поддавшись этому «хочу», он незаметно для себя добавил себя в список спящих студентов. К счастью, у него всегда был компроматный щит — Джон, что смог договориться с Директором о «неприкосновенности» Уильяма. Благодаря этому его не тронули, и Уильям находился в приятном, но настороженном смятении. Харрисон вел себя до странности сдержанно. Он не держал на Уильяма никаких обид – да и, в принципе, за что? Да и пытается разобраться с девушкой и со всеми своими тараканами в одиночку. Его просьба о близости казалась ему доступным в любое время браузером, который ответит на все вопросы и не задаст ни одного в ответ. Неприятно осознавать, что тобой пользуются, но что тут можно поделать? Уильям ничего не знал, все было под замком, а замок этот — сам Харрисон, который сейчас лихорадочно искал к нему ключ. В общем, все это так нагнетало, что атмосфера искажала реальность, заставляя его углубляться в сон, что тут же смешивался с этими беспокойными, нерешенными мыслями. — Ло, ты что, не будешь обедать? Чьи-то пальцы ласково, но настойчиво шуршали, пробираясь сквозь волосы Уильяма. Он невольно резко приподнялся. Его щека, на которой он примостился, была испещрена красным пятном, оставленным грубым швом халата, отпечатавшимся на коже. ​– Ричард? – Вопрос прозвучал как шелест, адресованный скорее неяркому дневному свету, чем кому-либо конкретно. – Разве... разве сейчас мы едим? ​Уильям с трудом разлепил тяжелые веки. Очертания склонившегося над ним лица были расплывчатыми, словно на картине импрессиониста, но быстро обретали резкость. Он протёр глаза тыльной стороной ладони. ​– Ну, как бы да, – ответил Ричард, и в его голосе сквозило неподдельное беспокойство, которое Уильям мгновенно считал, едва окончательно сфокусировал взгляд. – Ты в последнее время какой-то... сам не свой. ​– Разве? – Недоуменный, почти детский вопрос Уильяма прозвучал так, словно он действительно ничего не замечал. ​Для Ричарда этот вопрос стал последней каплей. Его лицо мгновенно изменилось, омрачившись искренним сочувствием и тревогой. ​– Братан, ты это... Спишь вообще? Тебя уже твои очки не спасают от этого полумёртвого вида. Ты даже простейшую информацию осознаёшь с пятисекундной задержкой. Мы сидим на обеде уже десять минут, Ло! ​Это прямое обвинение почему-то начало невыносимо раздражать Уильяма. Внутреннее напряжение достигло предела. Он резко, почти с грохотом, оттолкнул стул и вскочил. ​Уильям, едва сдерживая ярость, рванул прочь от стола. «Со мной всё в порядке!» – его крик звенел в воздухе, но он уже не слышал ни его, ни озабоченного вздоха Ричарда. Он шёл в буфет, но на самом деле он шёл никуда, лишь бы уйти от осуждающего взгляда друга. Эта бессильная, немотивированная злость была чудовищно знакома, и он знал её причину, даже если не хотел признавать. ​«Да, со мной что-то происходит и что с того? Какая вообще разница, что со мной?! – Мысли бушевали в голове Уильяма, словно шторм. – Главное – сдать всё перед контролем, а остальное не важно!» ​Он шёл рывками, не обращая внимания на окружающих. Лицо его было скрючено в гримасе концентрированного недовольства – смесью усталости, раздражения и упрямого отрицания. Это было следствие постоянного напряжения, которое началось, когда он позволил Харрисону проникнуть в его упорядоченную жизнь. ​А пока Уильям срывался в столовой, сам источник его беспокойства находился в стерильном, изолированном мире. Профессор Харрис, известный всем как Джон, стоял посреди Сектора P-5. Трое суток. Трое суток без сна, без смены одежды, сжигая собственное тело в горниле бешеной концентрации. Его легкая белая рубашка прилипла к вспотевшей спине, а тёмные круги под глазами не скрыть никаким блеском голографических дисплеев. Он выглядел потрёпанным, выжатым, словно высоковольтный конденсатор после скачка напряжения. ​«Источник сигнала,» – эти слова гудели в голове, как навязчивая мантра. Он закрыл глаза и сжал кулаки. Теория, которую он нашёл в данных, была невероятно элегантной. Слишком элегантной. Слишком лёгкой. Его эго, его главный двигатель, протестовало, но он загнал его в угол: «Если решение лежит на поверхности, значит, оно ложно, а ты, Харрис, что-то упустил». ​Его скрупулёзный анализ, призванный проверить ту самую "лёгкость" прорывной идеи, не просто её опроверг — он ударил по самому фундаменту его уверенности. Джон потратил более 70 часов на сведение теории с практическим поведением Искры, и чем глубже он копал, тем яснее становилось: он не сдвинулся ни на йоту. Все его гениальные интуитивные озарения, все мгновенные расчёты, которые должны были разгадать головоломку за неделю, оказались тупиком. ​«Это конец.», — этот немой, внутренний приговор висел над ним, как синий, холодный свет лаборатории. Его эго, не привыкшее к поражениям, шаталось, как высокое здание в землетрясении. Он, Джон Харрисон, который должен был завершить пятилетний провал за неделю, за три недели не продвинулся дальше первого, ошибочного предположения. ​Он резко повернулся к центральной платформе. Под стеклянным колпаком находилась «Искра». Его взгляд скользнул по объекту, и он невольно дёрнулся. ​ОМП, или Вспышка, уже не была «маленьким, пульсирующим органом». Она была больше, чем он её впервые увидел, и неровной, словно опухшей. А по её полупрозрачной биологической оболочке, удерживающей сгусток чужеродной энергии, вилась сеть тонких, глубоких трещин. Они расходились от центра, словно паутина, покрывая до трети поверхности. Трещины не мерцали, как сама Искра, они были мертвенно-серыми, словно орган начал распадаться. ​Джон поднёс ладонь к колпаку. Внутренний таймер Директора о «сроке хранения» образцов К-2 пропищал неделю назад. Он сам не потерял их, но что-то шло катастрофически не так с самой Искрой. ​Он не стал активировать сканер. Он и так знал, что пока он играл в «транслятор» и «антенну», орган находился в критическом, нестабильном состоянии. ​«Я его использую,» – его слова Директору прозвучали, как насмешка. Он не использовал его. Он его ломал. Джон резко отдёрнул руку от колпака, словно стекло было раскалённым. Ощущение собственного поражения было горьким и непривычным; оно царапало, как застрявший в горле осколок. ​Чтобы не сорваться, не начать метаться по идеально чистой лаборатории, он сделал единственное, что всегда ему помогало: сбежал в свой «отсек отдыха». ​Он прошёл через двойной шлюз, который с тихим шипением отрезал его от критически нестабильного образца. Оказавшись в тёплой, приглушённой атмосфере своего убежища, он рухнул на минималистичный диван. Глаза, которые не спали трое суток, немедленно прикипели к аквариуму, встроенному в стену. ​Необычные, светящиеся морские организмы безмятежно парили в толще воды, а тончайшие, почти невидимые нити, которыми Джон моделировал нейронные сети, медленно раскачивались. Вот она, идеальная, неподвластная среда. Просто смотреть, как они двигаются, позволяя разуму течь вместе с ними, было его единственной формой медитации. ​Через двадцать минут, когда пульс немного замедлился, он вернулся к рабочему столу. Он не стал смотреть на Искру. Вместо этого, он активировал центральный дисплей и вывел на него не научные протоколы, а закрытую информационную базу. ​Его целью стало не понять, как работает Искра, а понять, что такое Мироходцы. ​— Поиск: «Мироходцы», «Общественное неприятие», «Протокол Гамма-0», — пробормотал он. ​Результаты были мгновенными и вызывали растущее раздражение. ​Доступ ограничен. Данная информация квалифицирована как общественно опасная и подлежит немедленной цензуре в соответствии с Законом об Информационной Безопасности. ​Джон откинулся на спинку стула. «Снова. Опять этот чёртов замок,» — его губы сжались в тонкую линию. ​Он мог взломать систему. Он знал, как это сделать. Но это был бы прямой акт агрессии против системы, которая дала ему эту лабораторию. Профессор Харрис знал, что если он пересечёт эту черту, обратного пути не будет. И всё же, его неспособность получить элементарные фоновые данные о своём объекте работы сводила его с ума. ​Он знал из крупиц доступной информации, что Мироходцы не были преступниками в традиционном смысле. Они не были террористами. Они были отличными. И именно это «отличие» спровоцировало закон о тотальной цензуре. ​«Что вы сделали? Что вы такого сделали, чтобы вас ненавидели и боялись настолько, что само ваше существование стирают из истории?» — этот вопрос был краеугольным камнем его тупика. Чтобы понять двигатель, нужно знать, куда он едет. ​Формула Местоположения ​«Ладно. Если они не дают мне истории, я создам её сам,» — решил Джон. ​Он очистил голографический дисплей и начал строить модель с нуля, основываясь исключительно на поведении Искры. Он отбросил все прежние идеи о том, что Искра — это «двигатель» или «антенна». ​— Если Искра — это просто след пребывания Мироходца в нашем измерении, — размышлял он вслух, вводя данные о квантовых флуктуациях, — то она должна образовываться только в определённых условиях. Где она находится? ​Он начал вычислять не функцию ОМП, а его локализацию в нашем пространственно-временном континууме. ​Пространство: Искра постоянно излучает частицы, которых нет в нашей системе. Значит, она находится в точке, где наше пространство истончено. ​Время: Учитывая её нестабильность, она не может быть статической. Она находится в моменте сдвига. ​Он сопоставил сотни параметров: давление, температура, локальные аномалии гравитации. Результат, который он получил, был не формулой перемещения, а формулой местоположения. ​«Она находится там, где пересекаются... идеальный эмоциональный стресс и идеальная физическая чистота,» — он нахмурился, глядя на формулу. Это было абсурдно. Наука, сведённая к психологическому состоянию и стерильности. ​Но затем он посмотрел на себя: ​Физическая чистота: Сектор P-5. Стерильность. Изоляция. Идеальная среда.​Эмоциональный стресс: Он сам. Трое суток на грани срыва. ​Он был идеальной средой для формирования Искры. ​Джон поднял взгляд на трещины в образце, который начал распадаться, реагируя на него. ​«Я без понятия, что делать,» — он наконец признал своё полное фиаско. Но теперь он знал, что его неверный путь был не в том, что Искра — антенна, а в том, что она была всего лишь побочным продуктом, а не объектом, который нужно чинить. ​Если Искра формируется в местах эмоционального стресса, сопряжённого с идеальной чистотой… ​Его взгляд метнулся к монитору. Непроизвольно, его пальцы набрали команду: ​— Вывести все данные о реципиенте 001.