Сделай секретом.

Утро подкралось неслышно, не резким звонком, а просто сменой плотной, тёмной тишины на мягкий, сероватый свет. Первый, тонкий, золотистый луч пронзил пространство, упал на измятую поверхность дивана и наткнулся прямо на лицо Уильяма. Он резко поморщился, веки дрогнули, и он провалился из сна в вязкую реальность. Голова оставалась тяжёлой, словно налитой свинцом, но тело, к его удивлению, больше не пульсировало протестом, как прошлой ночью. И, что было гораздо важнее, воздух пропитался богатым, горьковато-сладким ароматом. Это был запах дорогого, свежесваренного кофе. Уильям медленно сел, ощущая, как потягиваются мышцы спины. Харрис стоял в двух шагах от кухонной стойки, совершенно спокойный, помешивая что-то серебряной ложкой в белой кружке. На полированном деревянном столе уже ждал второй стакан с тёмным напитком и тарелка, щедро наполненная золотистыми, слоистыми круассанами. — Ты готовишь? — Уильям по-прежнему моргал, пытаясь сфокусироваться. — Нет, купил свежую выпечку заранее. Сегодня утром прогревал, чтобы корочка хрустела, — Харрис не отвлёкся от кружки. — Значит, ты ещё и разогреваешь круассаны по утрам, — в голосе Уильяма проскользнула усталая ирония. — Я не монстр, Уильям, — Харрис, наконец, поднял взгляд, и в его голосе прозвучала тихая, почти бархатная насмешка. Затем, с лёгкой, едва заметной ухмылкой, добавил: — Сладкое — это единственное, перед чем моя воля даёт сбой. Харрис грациозно опустился на стул напротив, круассан оказался у него в руке. Взгляд его был непривычно спокойным — почти мягким. — Сегодня... — начал он, тщательно подбирая слова, будто заранее прокрутил эту фразу в голове, — можешь остаться, если хочешь. Пока не решил, насколько долго. Уильям задержал взгляд на гладкой поверхности кружки, затем медленно поднял глаза. Он криво усмехнулся. — Ладно. Ещё немного побуду. — Отлично, — Джон спокойно произнёс это и хрустнул откушенным круассаном. Они ели в наступившей тишине. Это не было гнетущее молчание или неловкая пауза — это была тишина, где слова просто не имели веса. Уильям то и дело исподтишка бросал взгляд на Харриса, тщетно пытаясь понять: действительно ли тот сейчас расслаблен, или это очередная искусно сыгранная роль? Джон выглядел по-настоящему живым. Его плечи больше не держали невидимое напряжение, взгляд не метался по комнате, сканируя каждую тень и угол. Он ел неторопливо, даже с явным удовольствием, откусывая круассан так, будто это было высшее блаженство этого утра. Сам Уильям ел медленно, словно растягивая момент, ещё не решая, какую эмоцию позволить себе испытать. Лёгкая, тупая боль всё ещё расползалась по телу, но она уже не раздражала — она служила единственным напоминанием, что мир не взорвался. В отличие от вчерашней парализующей паники. Когда тарелки окончательно опустели, Харрис аккуратно вытер пальцы белоснежной салфеткой, откинулся в кресле и некоторое время просто смотрел в окно, на светлеющее небо. Уильям уже начал напряжённо думать, что тот снова готовится сказать что-то запутанное, что заставит голову взорваться от догадок, но вместо этого Харрис резко поднялся. — Мне нужно в больницу, — чётко произнёс он. Уильям замер, кружка с остатками кофе застыла у него в руках. — Зачем? — поспешно, слишком громко спросил он, хотя ответ был унизительно очевиден. Харрис медленно провёл пальцами по переносице — она всё ещё была слегка припухшей и отмечена синеватым оттенком. — Ты, кажется, забыл, кто мне её «украсил», — сказал он с сухой издёвкой, но без видимой злости. — Я хочу убедиться, что рано или поздно мой нос не решит расти под абсурдно странным углом. Слова были, по сути, нейтральными, но от них внутри Уильяма что-то холодно, неприятно дрогнуло. Он резко отвёл взгляд. — Я... — начал было он, но замолчал. Любые оправдания звучали бы фальшиво и нелепо. И Джон, кажется, прекрасно это понимал. Харрис чуть склонил голову, внимательно разглядывая его. Не осуждающе — просто изучающе, будто в нём появилось новое измерение, которое стоило отметить для дальнейшего анализа. — Не переживай, — сказал он неожиданно мягче, чем позволяла ситуация. — Я не веду счёт. Если бы вёл, ты бы уже, наверное, делал мне кофе прямо в постель, чтобы загладить свою вину. Уильям хмыкнул, пытаясь упрятать странную волну, подступившую к горлу. — Повезло, что ты не мелочный. — Повезло, что ты не хуже, чем кажешься, — мгновенно парировал Джон. Он взял тёмную куртку с вешалки у двери, не делая резких движений. Все его движения были точными, идеально отработанными. Как будто у него для каждого жеста была своя абсолютно правильная форма. — Вернусь через пару часов. Может, три, если очереди будут чудовищными, — сказал он, застёгивая тугую молнию. — Мне ждать? — неожиданно вырвалось у Уильяма прежде, чем он успел хотя бы подумать. Харрис остановился. Медленно повернулся. На его лице мелькнуло что-то, что можно было принять за удивление — едва-едва заметное, сразу же спрятанное за маской спокойствия. — Это... вопрос или просьба? — спросил он так же спокойно, но в голосе появилась тихая, внимательная искра. Уильям небрежно пожал плечами, будто ему было абсолютно всё равно. Хотя было не всё равно. — Не знаю. Просто спросил. — Тогда отвечу предельно просто, — Харрис неожиданно улыбнулся, и эта улыбка была широкой, почти хищной. — Делай, как сам хочешь. Никто тебя не держит. Но если уйдёшь — ключ оставь ровно на столе. Уйдёшь в панике — разбей окно и выпрыгни героично, чтобы оставить неизгладимое впечатление. — А если останусь? — Тогда... просто останешься. Иногда это, знаешь ли, тоже решение. Он сказал это легко, но взгляд задержался на Уильяме на долю секунды дольше, чем было необходимо. Потом Харрис резко развернулся и спокойно направился к двери. Не торопился, не оглядывался, не делал вид, что что-то случайно забыл. И всё равно момент, когда дверь мягко, беззвучно закрылась за ним, прозвучал слишком тихо снаружи — и слишком оглушительно громко внутри. Уильям проводил взглядом мягко захлопнувшуюся дверь. Тишина упала сразу, как плотный занавес, и стало ясно, что Джон забрал с собой не только своё присутствие, но и весь воздух, всё движение. Квартира стала слишком большой, слишком ровной, даже враждебной в своей безупречности. Даже старинные часы на стене тикали лениво, с нарочитой вежливостью, будто боялись его потревожить. Он тяжело вздохнул, откинулся обратно на мягкую спинку дивана, ощущая, как проваливается в подушки. — Отлично, — произнёс он вполголоса, и звук показался ему чужим в этой пустоте. — И что теперь? Снова ожидание? Первые минуты он просто сидел, ощущая, как в его голове медленно, но верно начинает прорастать густой сорняк скуки. Он поднялся, бесцельно прошёлся по гостиной, покрутил в руках остывшую кружку, посмотрел на одинокий остаток круассана на тарелке — и, чтобы не сорваться на разрушающую самокритику, принял единственно верное решение: чем-нибудь заняться. Душ. Горячий. Не потому, что действительно нужно, а чтобы затопить время. Вода лилась обжигающе горячая, пар быстро заполнил крохотное помещение, и громкий шум водопада помогал эффективно заглушать мысли. Он поймал себя на том, что напряжённо считает квадратные плитки на стене, словно это была задача на выживание. Забавно и жалко одновременно. Тридцать семь скучных, одинаковых плиток. Не кайф, конечно. Когда он вышел, махровое полотенце на плечах, волосы стекают крупными каплями, ему стало физически легче. Но этого было недостаточно, чтобы исчезла та ощутимая, каменная пустота в груди. Харрис ещё не вернулся. Очевидно, он не вернётся ещё долго. Уильям нерешительно прошёл в гостиную снова, его взгляд зацепился за дверь балкона. Он подошёл, резко открыл её. Вдохнул влажный, колкий воздух. Чужой город, громкие, незнакомые звуки, чужая, бурлящая жизнь. И он — абсолютно лишний, как временный гость. Вечно временный. Он горько усмехнулся сам себе. — Снова это. Как будто я умею иначе. Балкон быстро наскучил. Он вернулся внутрь, повалился на диван и автоматически включил телевизор — первый попавшийся канал. Новости, затем какая-то вымученно-бодрая утренняя передача с неискренними, картинными улыбками. Потерпел три минуты и с отвращением выключил, поморщившись. — Люди умеют веселиться... странно. Он попытался найти в квартире что-то заслуживающее внимания. Книги на высокой полке? История, медицина, пара старых детективов. Он взял одну, нервно пролистал, понял, что мозг напрочь отказывается фокусироваться на тексте, и оставил её раскрытой на кофейном столике. Нашёл толстый блокнот и тяжёлую, перьевую ручку. Сел, пододвинув к себе стол. Открыл. И не написал ни слова. Раньше строки сами вырывались из головы — даже если это был бессвязный бред, но он был живым, настоящим. А сейчас — абсолютная, белая пустота. Он с досадой положил ручку. — Супер. Прям продуктивный день, — пробормотал он, чувствуя, как нарастает фрустрация. Время тягуче тянулось. Он попробовал музыку — пять треков подряд раздражали. Потом взял телефон и завис в нём. Соцсети, старые фото, бессмысленный, тупой скролл. Случайно увидел своё отражение в погасшем, чёрном экране — взъерошенные волосы, задумчивый, потерянный взгляд. Как будто он всматривается в самого себя и не находит ничего нового. Или старого. Вообще ничего, за что можно зацепиться. Он резко положил телефон экраном вниз. Прошёлся ещё. Приготовил чай. Не кофе — кофе слишком напомнило бы Джона. Попытался сделать старое упражнение, которое когда-то помогало: глубокий вдох, медленный выдох, сосредоточиться на настоящем моменте. Неплохо, но усилие длилось всего пять минут, потом снова накатила липкая, удушающая усталость. Часы на стене сдвигали стрелку так медленно, что казалось — они откровенно издеваются. Он почти упал на диван и закрыл глаза. Не спал, просто лежал, слушая гул улицы. Иногда казалось, что за дверью послышались знакомые шаги — но нет. Только его напряжённая фантазия. Он несколько раз потянулся за смартфоном, чтобы написать кому-то. Но физически останавливал себя. Кому? Зачем? Текст не складывался. В итоге он всё-таки провалился в сон — резкий, тревожный, без сновидений. Проснулся от того, что солнце заметно сместилось. Комната стала теплее, свет падал сквозь жалюзи длинными, чёткими полосами. Он резко сел, растер глаза. Во рту пересохло. На секунду он искренне забыл, где находится. Потом вспомнил — и ему стало в какой-то мере смешно от этого абсурда. Он посмотрел на телефон. Уже значительно ближе к вечеру. На экране — ни единого уведомления. Полная, удушающая тишина. И вот тогда мысль пришла сама, естественно, как будто кто-то тихо положил её ему прямо в голову: У тебя вообще есть люди, которые вспомнят о тебе, если ты не напишешь? Он саркастично приподнял бровь. — Есть, — твёрдо сказал он себе. — Хоть один точно жив ещё. Пальцы повиновались привычке и сами нашли имя в контактах: Дилан. Нажал вызов. Гудки тянулись, как жвачка. — Да? — и на том конце. Голос знакомый, чуть-чуть занятый. Уильям криво усмехнулся. — Ну привет. Как там в институте? Не умерли ещё без моего очарования? На секунду наступила тишина, потом раздался резкий, облегчённый смешок. — Уилл? Ты что, жив? — Дилан звучал так, будто реально удивлён. — Мы уж думали, когда онас вспомнишь. Ты вообще где? Уильям посмотрел в сторону двери, где исчез Харрис, и лениво отбросил голову на подушку. — В гостях, — ответил он. — Временное укрытие. Хотя укрытие — громкое слово. Просто... место. — Ты звучишь так, будто там тебя держат насильно и кормят булками, — фыркнул Дилан. — Почти, — хмыкнул Уильям. — Булки были отличные, признаю. — Ну, хоть что-то. У нас тут обычный ад: отчёты, практикум, Паркер орёт на студентов, потому что они снова перепутали растворы... Представляешь, кто-то умудрился нагреть кислоту в металлической посуде. — Ох, дети науки, — Уильям улыбнулся краем губ. — Как они ещё живы? — Мы сами не знаем. Разговор был непринуждённым, лёгким, до боли знакомым. И вдруг — неожиданно тёплым. Настоящим. Как будто кто-то резко распахнул окно в душной комнате. — Ты где пропал, правда? — спросил Дилан уже гораздо мягче. — Мы волновались. Уильям на секунду задумался, глядя на пустую, белую кружку. — За Харрисоном увязался. И давай без драмы — я не умер. — Ты просто любишь заставлять людей думать иначе, — усмехнулся Дилан. — Ну давай, звони ещё. И... рад слышать тебя, правда. — Знаю, — Уильям сказал тихо, искренне. — И я. Они попрощались. Экран погас. Комната всё так же тиха. Но теперь она была не давящей — а спокойной. Уильям глубоко откинулся назад, прикрыв глаза. Иногда достаточно одного знакомого голоса, чтобы мир снова стал ровным. Он полноценно вдохнул. И впервые за этот долгий день ему стало не так одиноко. Завтра можно будет думать дальше. Сегодня — просто быть.