Сделай секретом.

Четвертый этаж Института Высших Технологий дышал стерильной, почти неземной атмосферой. Огромный, белоснежный коридор, словно залитый светом, протянулся бесконечной перспективой, обрамленной колоннами, чьи капители отливали приглушенным золотом. Здесь, среди этого великолепия и архитектурной мощи, располагались лаборатории — храмы науки, чьи прозрачные стены служили лишь декорацией. Ни запаха химикатов, ни гула машин не проникало в коридор: все было заглушено, изолировано, идеально. Харрис, едва заметно контрастирующей с его безупречным халатом, двигался среди потока студентов и преподавателей. Его лицо было каменным, непроницаемым, лишенной малейшего намека на эмоции — ни напряжения, ни скуки, ни даже обычной, вежливой отстраненности. Он был ходячим примером отчужденности, его прямолинейность и неспособность к лицемерию, кроме тщательно скрываемого, делали его нежеланной фигурой. Он играл роль циника, но сегодня даже эта роль давалась с трудом. Он не мог даже выдавить свою фирменную, ледяную полуулыбку. Это, конечно, не ускользнуло от других. Люди шарахались от него, их взгляды задерживались лишь на мгновение, прежде чем отскочить, как от нечто чуждого и холодного. Он брел мимо очередной прозрачной двери лаборатории. За идеально чистым стеклом виднелись ряды высокоточного оборудования, мерцающие экраны и аккуратно разложенные инструменты. Это создавало ощущение важности и секретности, которая была лишь видимой декорацией. Харрис знал, что здесь нет ничего, что могло бы действительно заинтересовать его, кроме самого факта, что это место было идеально спроектировано, чтобы скрыть настоящее от глаз толпы. Это было лицемерие в чистом виде — и это единственное, что его здесь цепляло. Внезапно, сквозь монотонный гул шагов и приглушенных разговоров, до него донесся обрывок фразы. «...а тот, Харрис?» Его имя. Не ему. Оно было брошено кем-то, задавшим вопрос. Харрис на мгновение остановился. Это было непривычно — быть объектом обсуждения, настолько явным. Его рост позволял ему легко видеть поверх голов, и, прислушавшись, он окончательно понял, что говорят о нем. «Обо мне? Наконец-то. Хоть какой-то интерес в этом белом склепе. Обычно я просто раздражающий монумент. Но сегодня я объект.» Среди толпы он различил темную черную макушку парня, что, кажется, спрашивал у девушки. Парень был ниже, нервозен, его жестикуляция выдавала спешку. Внутреннее чувство превосходства вызвало на губах Харриса что-то похожее на усмешку — кривую, почти незаметную, но все же пробившую его каменную оболочку. Он решил сменить направление, повернуть за угол, чтобы сохранить эту дистанцию, этот контроль. Позволить им говорить, но не приближаться. Дистанция была его валютой, его щитом. Но не успел. Рядом, чуть дальше по коридору, показался другой парень, с тёмно-коричневыми волосами. Этот был выше, в нем чувствовалась некая официальность, хотя и скрытая под студенческим бейджиком. Он тоже о чем-то спрашивал, и, что еще хуже, начал описывать Харриса, используя уничижительные, но точные характеристики. «...высокий, этот, с лицом, как у надгробия, но с с адской улыбкой, в очках, такой... да, ты не пропустишь его. Спроси, кто он такой». Человек, к которому обратились (он был почти такого же роста, как коричневоволосый), инстинктивно осмотрелся по сторонам, ища. Их взгляды столкнулись — взгляд искателя и взгляд объекта поиска. Человек, которого спросили, слегка ошеломленно улыбнулся, узнав его, и, не колеблясь, ткнул большим пальцем через плечо, прямо в сторону Харриса. «Вот он». Коричневоволосый парень повернул голову, чтобы посмотреть, куда ему указали. На секунду их взгляды пересеклись: охотника и добычи. В глазах коричневоволосого промелькнуло мгновенное узнавание, смешанное с облегчением и легким триумфом. И в этот миг, инстинктивно, без размышлений, Харрис присел. Он резко опустился, его высокий рост стал его преимуществом, позволив ему быстро скрыться. Он использовал плотную группу студентов, идущую мимо, чтобы поглотить его, сливая свой силуэт с движущейся толпой. Он почувствовал, как его сердце сжалось от внезапного, жгучего стыда, смешанного с адреналином. «Бежать от ответственности? Я? От чего? От пары вопросов? Нет. От последствий. Это новая низшая точка. Харрис, который никогда не сгибается, сбегает в толпу, как провинившийся школьник. Это отвратительно. Но то, что я украл... это моё. Оно уже пропитано мной. Я не собираюсь его отдавать. Это был единственный шанс, и я его взял. Это не просто информация. Это моё прошлое, украденное у того, кто его не ценил». Он понимал, что эта украденная записка — ключ к тому, что он давно не знал, и он не позволит ничьему любопытству или, что хуже, претензиям, стать на его пути. Его лицемерие всегда было направлено на защиту — защиту его истинных мотивов, его истинных желаний. И это желание сейчас было в его кармане. Слишком долго он играл в честного лицемера, слишком долго прятал свой истинный цинизм за непробиваемой маской отчужденности. Но теперь, когда его имя прозвучало, а его лицо указали пальцем, невидимая линия была пересечена. Это был не просто разговор; это был поиск, а поиск всегда ведет к требованиям. В этом стерильном мире, где все казалось идеальным, даже бегство должно было быть идеальным. Он приподнялся, осторожно оглядывая край толпы. Прежде чем полностью выпрямиться, его рука потянулась к лицу. Харрис снял очки в оранжевой оправе. Небрежно, но быстро спрятал их во внутренний карман пиджака. Мир не стал расплывчатым, лишь слегка поменял тон, убрав резкость углов и контрастов, но исчезла внешняя, легко узнаваемая деталь, часть его "брони", его визитная карточка. Он сжал их в ладони, словно оружие, ощущая твердость. Он сделал всего несколько шагов, вновь сливаясь со студенческим потоком, когда в стерильной тишине коридора раздался голос, прорезавший общий гул, как стеклорез: «Харрис!» Это был тот парень, который его увидел. Голос был громким, настойчивым, не терпящим пререканий, и в нем прозвучала новая нота определенности. Они уже не спрашивали, они требовали. И Харрис рванул. Это было нелогично. Это было ниже его достоинства, ниже той надменной самоуверенности, которую он демонстрировал годами. Но инстинкт самосохранения, смешанный с внезапным, адреналиновым возбуждением от нарушения всех собственных правил, взял верх. Коридор, полный студентов, превратился в лабиринт. Он двигался с невероятной, почти хищной грацией, которая совершенно не вязалась с его обычным, размеренным шагом. Он легко уворачивался от столкновений, его тело изгибалось, проскальзывая между непонимающими студентами. Он видел их удивленные лица, слышал их возмущенные вздохи, но его это не волновало. Главное — скорость. «Если они меня догонят, я потеряю все. Я не могу позволить себе быть добычей.» Он чувствовал, как за его спиной нарастает шум, слышал, как тот, что окликнул его, начал пробиваться сквозь толпу, его голос становился все ближе и громче. Студенты, испуганные этой внезапной суматохой, начали расступаться. Наконец, он достиг небольшого поворота. Здесь, в отличие от главных, широких проспектов, коридор резко сузился, превратившись в небольшой, короткий прямоугольник — служебный или запасной проход, куда редко кто заходил. Место, где не было толпы, где не было спасения, если тебя догонят. Здесь либо побег, либо схватка. Именно в этот момент он услышал за спиной новый звук. Он был быстрым, решительным, не таким, как бег преследователей-студентов. Тот, что окликнул, был громким, но не таким быстрым. Этот звук был ближе. Не те двое, что спрашивали. Этот бег был целенаправленным, его ритм говорил о силе, отличной физической подготовке и четком намерении. В нем не было студенческой неловкости. «Этот... бежит не ради допроса. Он бежит, чтобы вернуть. Кто? Нет, я знаю кто». Харрис сразу сообразил. Владелец записки. Тот, у кого он ее взял. Тот, кто, в отличие от обычных студентов, имел доступ, имел средства, чтобы узнать, что произошло, и, самое главное, имел причину для такой бешеной, немедленной погони. Ужасающая догадка пронзила его. Записка, которую он украл, должно быть, принадлежала кому-то, кто немедленно обнаружил пропажу и, что хуже, имел связи или знания, позволяющие так быстро оказаться на его пути. Владелец записки. Тот, кому она была действительно нужна, и кто теперь, без сомнения, хотел ее вернуть любой ценой. Напряжение в теле Харриса достигло пика. Он не просто бежал от любопытства; он бежал от последствий своей единственной настоящей ошибки, которая теперь превратилась в его величайший трофей. Он сжал очки в кулаке, и, не оглядываясь, резко рванул в этот узкий проход. В маленьком прямоугольнике коридора не было времени для размышлений. Он был готов к столкновению. Харрис, не сбавляя скорости, ворвался в узкий прямоугольный коридор. Это место, лишенное роскоши и колонн главного зала, было функциональным, стены здесь были просто белыми, а тишина — густой. Он сделал лишь пару шагов, как резкий, полный ярости голос разорвал тишину прямо за его спиной. «Стой, ублюдок! Не смей бежать!» Преследователь был невероятно быстр. Не успел Харрис до конца оценить пространство для маневра, как почувствовал сильный рывок. Рука с железной хваткой схватила его за плечо, разворачивая. Харрис инстинктивно уперся, но инерция его бега в сочетании с силой преследователя заставила его развернуться лицом к лицу с владельцем записки. Перед ним стоял парень, тяжело дышащий, но с глазами, горящими неприкрытой злостью. Высокий, подтянутый, его халат был слегка растрепан, а на лбу выступила испарина. Это был Уильям. Харрис, несмотря на шок от внезапной остановки и грубого обращения, тут же понял, что его приоритеты резко изменились. Сейчас записка, отошла на второй план. Его интересовало, кто этот человек и почему он так быстро его нашел. «Ты...» — начал Уильям, занося кулак, но Харрис опередил его, не давая нанести удар. «Джон?» — голос Харриса был ровным, ледяным, не дрогнувшим от адреналина. Он намеренно назвал чужое имя, чтобы сбить преследователя с толку. Кулак Уильяма замер в воздухе. Он моргнул, его злость слегка сменилась недоумением. «Какого черта? Я не...» Харрис использовал эту микросекунду замешательства. Он резко вывернулся из захвата, оттолкнув Уильяма, и тут же нанес ответный, жесткий удар локтем в область ребер. Удар был точным, рассчитанным на вывод противника из равновесия. Уильям скривился, но не упал. Он мгновенно вернулся в себя, его глаза вспыхнули с новой силой. «Значит, драка? Хорошо!» Он ринулся вперед, его кулак просвистел мимо головы Харриса. Харрис парировал, и они сцепились в яростной, грязной схватке. Глухие удары о тело, скрип подошв о линолеум, тяжелое дыхание — все это оскверняло стерильную тишину служебного прохода. «Где записка?! Отдай ее, немедленно!» — прохрипел Уильям, пытаясь припечатать Харриса к стене. «Записка? Какая записка?» — Харрис увернулся от удара головой, отвечая хлестким ударом в скулу, и почувствовал, как во рту появился металлический привкус крови. — «Если ты о той, что моя, то она при мне. А ты, видимо, не в себе. Ты знаешь, кто ты? Уильям? Ты явно ошибся этажом». Он не лгал: в тот момент он действительно начал сомневаться в личности преследователя, пытаясь расшатать его уверенность. Уильям отпрянул, потирая разбитую губу. Его взгляд был диким. «Моя! Она моя! Ты... ты просто не имел права! Это не твоё!» «А ты можешь доказать, что она твоя?» — Харрис нанес удар ногой в колено, заставляя Уильяма сжаться. — «Я ее нашел. Она лежала без присмотра. Находка моя. Прекрати эту клоунаду, я не собираюсь играть в уличные драки из-за своей собственности». Уильям, шатаясь, выпрямился, его лицо было покрыто потом и теперь уже небольшими синяками. «Твоя собственность? Ты даже не помнишь, откуда она! Ты не понимаешь, что там написано!» «Не понимаю? Но ты оставил её без присмотра в общедоступном месте. » — ядовито парировал Харрис, отступая на шаг, чтобы оценить состояние противника. Они оба уже были сильно потрепаны. — «Твоя небрежность — моя удача. Если ты не смог сохранить ее, значит, она принадлежит тому, кто смог ее удержать». Уильям тяжело дышал, прислонившись к стене. Он смотрел на Харриса с невероятной ненавистью. «Ты циничный лицемер! Ты не имеешь к ней никакого отношения, ты просто вор! Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что там... даже если... даже если я сейчас не помню всех деталей, это не делает ее твоей!» Это была оговорка. Маленькая, но значимая трещина. «...даже если я сейчас не помню всех деталей...» Харрис уловил это, как хищник улавливает запах крови. Его каменное лицо впервые за день озарилось чистым, холодным торжеством. Значит, он сам не до конца владеет ситуацией. «Вот оно что,» — тихо произнес Харрис, делая шаг вперед. Удар, который он нанес в подбородок, был коротким, резким и безжалостным. Уильям рухнул на пол, тяжело ударившись головой о стену. — «Значит, ты и сам не уверен в ее ценности. Вставай, Уильям. Если она действительно так важна, ты вернешься. А пока... она моя». Харрис, поправив пиджак и ощутив боль в своих ребрах и костяшках, быстро нагнулся над лежащим Уильямом. Он уже собирался отойти, чтобы осмотреть повреждения и спланировать дальнейший путь, как вдруг воздух пронзил резкий, мощный удар, который он не успел ни предвидеть, ни парировать. Уильям, лежащий секунду назад на полу, с невероятной скоростью вскинул ногу и нанес Харрису жесткий, целенаправленный удар коленом прямо в лицо. Боль была оглушающей, всепоглощающей. Он почувствовал ужасный хруст в носу, и в ту же секунду по лицу хлынула теплая, обильная кровь. Харрис отшатнулся назад, его высокий корпус потерял равновесие, и он пошатнулся, на мгновение погрузившись в мир черных точек. Оранжевая оправа очков, вылетевшая из его кармана, упала и раскололась о полированный пол, оставаясь символом его потерянного контроля. Уильям мгновенно встал. Он больше не тяжело дышал, не выглядел загнанным. Его лицо, разбитое и грязное, стало абсолютно хладнокровным, отражая ярость, превратившуюся в чистый, ледяной расчет. Он даже не смотрел на Харриса, не проявлял удовлетворения от удара. Его взгляд был направлен на край главного коридора, откуда они пришли, на вход в этот узкий проход. «Задний фон. Всегда помни о заднем фоне, Харрис,» — его голос был тихим, но прорезал тишину, как сталь. В нем не было ни злости, ни боли, только неизбежность. — «Он всегда остается. А вот ты — нет. Твое отсутствие не останется незамеченным». Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Он ждал. Харрис, держась за разбитый нос и сплевывая кровь, с трудом сфокусировал взгляд. Он понял: оговорка "даже если я не помню всех деталей" была лишь частью его плана. Ловушкой, чтобы заставить Харриса почувствовать себя в безопасности и подойти слишком близко. Он не просто дрался; он использовал окружение. В этот момент в проем узкого коридора, откуда они пришли, заглянули несколько любопытных студентов — те, кто оставался позади, увидев начало драки и внезапную тишину. Они ахнули, увидев избитого, окровавленного Харриса, известного своей безупречностью и неприступной маской. Их присутствие мгновенно изменило правила игры. Уильям, абсолютно игнорируя зевак, которые теперь являлись свидетелями, обратился к Харрису, который инстинктивно прикрывал карман с запиской: «У меня нет времени на детские игры. Я знаю, что ты взял, и мне плевать, почему ты это сделал. Но если ты не отдашь ее сейчас, прямо здесь, при всех, я не просто закончу эту драку. Ты никогда больше не вернешься на этот этаж. И это не угроза физического насилия, Харрис. Это констатация факта. Ты уже нарушил правила. Ты истекаешь кровью в служебном проходе. Тебя ждут последствия, которые ты не сможешь скрыть ни за какой своей маской». Его угроза била не по телу, а по статусу. Об исключении. Об уничтожении карьеры. Это было куда более эффективно, чем любой удар. Харрис чувствовал, как его лицо горит от боли, но куда сильнее горело уязвленное самолюбие и страх потерять свое место. Харрис, истекающий кровью, стоял, оглушенный болью и внезапной сменой ролей. На него накатывала волна жгучей неприязни и ярости. Ненависть к Уильяму была ничтожной по сравнению с ненавистью к себе за то, что позволил так собой манипулировать. Эти студенты-зеваки, эта угроза исключением — все это было фоном, а он, Харрис, всегда должен быть главным действующим лицом. «Нет. Я не играю по твоим правилам, Уильям,» — голос Харриса был сиплым, но звучал отчетливо, несмотря на забитый кровью нос. Он сорвался. Не размышляя, не планируя, он резко встал и атаковал, словно загнанный зверь, которому нечего терять. Он вложил всю свою ярость в хаотичную, но мощную атаку, обрушивая на Уильяма. «Ты говоришь о правилах?! О последствиях?! А кто ты такой, чтобы решать?!» — с каждым ударом, который он наносил, он кричал все громче, игнорируя боль в своих костяшках. — «Откуда она у тебя?! Эта записка! Почему она так похожа на моё прошлое?!» Он попал в точку. Его отчаянный крик, вырвавшийся из-за его непроницаемой маски, был наполнен такой истинной болью и обвинением, что даже Уильям дрогнул, отступая, чтобы защититься от шквала. Уильям, парируя удары, на секунду прекратил драться и посмотрел на Харриса с совершенно новым выражением — не гневом, а озадаченностью. «Твое прошлое?.. Что, всмысле о прошлом?» — он схватил Харриса за руки, сдерживая атаку. — «Ты из-за этого её взял?!» Его хладнокровие исчезло, сменившись мгновенным, ошеломляющим любопытством, которое могло быть только искренним. Впервые за весь день Харрис увидел в глазах Уильяма что-то, кроме злости. Слова Уильяма повисли в воздухе, смешанные с запахом крови и пота. Он все еще крепко держал Харриса за руки, сдерживая его безумную атаку. Физическая схватка мгновенно переросла в ментальное противостояние, и это сбило Харриса с толку сильнее, чем любой удар коленом. «… Да, — Харрис тяжело дышал, пытаясь высвободить руки. — Это моё». Наконец, Уильям ослабил хватку. Оба парня, избитые, с разбитыми губами и синяками, отступили друг от друга. Их напряжение не исчезло, но дикая ярость сменилась взаимным, изнуряющим недоумением. Харрис вытер тыльной стороной ладони кровь, растекающуюся по лицу, и взглянул на расколотые на полу очки. Уильям, тяжело опираясь на стену, медленно приходил в себя. Его хладнокровие, которое он так внезапно обрел и так же внезапно потерял, медленно возвращалось. Он посмотрел на Харриса, теперь уже без гнева, а с тем же вопросительным, странным выражением. «Ты... ты действительно думаешь, что это о твоём прошлом?» — он говорил тихо, почти шепотом, чтобы их не услышали любопытные уши, стоящие у входа в проход. — «Послушай. Я не знаю, почему ты так отреагировал. Но...» Он сделал глубокий вдох. «Я должен тебе кое в чём признаться. Я понятия не имею, что конкретно в ней написано. Я не... не понимаю, о чём там речь». Слова были брошены с такой искренностью, что Харрис ощутил, как остатки адреналина уходят из его тела, оставляя после себя опустошающий шок. Его глаза, обычно затянутые пеленой цинизма, распахнулись в чистом, немом недоумении. «Ты... что?» «Я не понимаю, о чём в ней речь!» — повторил Уильям, теперь уже более твердо, защищаясь от взгляда Харриса. — «Мне просто сказали, что эта записка — моя. Я не знаю, почему она похожа на твоё прошлое, как ты говоришь, или на чьё-либо ещё». Потрясение было настолько сильным, что Харрис забыл о боли в носу. Он смотрел на избитого парня, который, как оказалось, был всего лишь пешкой без понимания миссии. Вся его ярость, весь этот адреналин, вся эта унизительная драка — все было ради ничего. Ради записки, которую они оба считали своей, но ни один не понимал её сути. Уильям, воспользовавшись паузой, отвел взгляд от Харриса к входу в узкий проход. Он внезапно напрягся. Толпа зевак у входа стала плотнее — их было уже с десяток человек, их любопытство достигло пика. И тут, сквозь головы студентов, пробился знакомый голос. Это был Дилан — тот парень с тёмно-коричневыми волосами, который первым его выследил. «Уильям! Кто-то... какой-то идиот позвонил! Замдиректора вызвал полицию!» — Дилан кричал в панике, его лицо было белым. — «Драки, да еще и с травмами, это исключение и уголовка! Здесь всё серьезно!» Звонкое слово «полиция» эхом прокатилось по стенам. Замдиректора. Полиция. Исключение. В одно мгновение Уильям, несмотря на свою боль и непонимание, вернул себе инстинкт самосохранения и контроль над ситуацией. Уильям, не колеблясь, схватил Харриса за руку — крепко, больно, но не агрессивно, а как напарник в беде. Харрис опешил. Эта физическая близость и совместное бегство были чем-то совершенно новым. «Через служебку. » — Проинформировал Уильям, не давая Харрису опомниться. Он потащил ошеломленного Харриса вглубь узкого прохода. В конце прохода, скрытая за неприметной белой дверью, находилась служебная лестница. Она была старой, железной, предназначенной для персонала и ремонтников. И самое главное — она вела на крышу, к свободе и возможности скрыться от надвигающегося хаоса. Уильям рванул дверь, и они вместе ввалились в темный, гулкий пролет. Служебная лестница вилась вверх, представляя собой грязный, гулкий контраст белоснежному великолепию института. Железные ступени стонали под их весом. Уильям, все еще держа Харриса за руку, тащил его вверх с поразительной силой и скоростью. Когда они наконец вырвались на крышу, их встретил резкий, холодный воздух и ослепительная синева неба. Крыша была обширной, покрытой серым гравием, окаймленной низким парапетом. Отсюда открывался впечатляющий, пугающий вид на раскинувшийся город. Уильям отпустил руку Харриса и рухнул на колени, тяжело дыша. Он выглядел изможденным, его белоснежный халат был порван и испачкан. Харрис, впрочем, не позволял себе расслабиться. Он стоял, прислонившись к стене технического блока, держась за разбитый нос. Холодный воздух немного притупил боль, но кровь на лице уже начала засыхать, стягивая кожу. Он оглядывал крышу — место, где можно было спрятаться, но не остаться. «Полиция... Замдиректора. Твои связи оказались не так сильны, чтобы это предотвратить,» — процедил Харрис, иронично улыбаясь, несмотря на боль. Это была его единственная оставшаяся броня. Уильям поднял голову, его взгляд был далек от гнева. Он был серьезен и сосредоточен. «Мои связи? У меня их нет. Так просто. Я тебе уже говорил. Я понятия не имею, что там в записке, но знаю, что она не должна попасть в руки третьих лиц. Если ты думаешь, что я хотел тебя подставить, ты ошибаешься. Мне просто нужно было ее забрать. Так как мне казалось это нужно было сделать.» Он встал, оглядывая горизонт. «Теперь, когда нас видели, и замешан замдиректора, нас ищут всерьез. Нам нужно отсюда на время уйти.» Харрис проигнорировал его слова. Он подошел к краю крыши, не смотря вниз, а оценивая свои ощущения. Он был ранен, опозорен, но впервые в жизни участвовал в чем-то настоящем. Бегство от последствий, а не от скуки. «Я должен был быть один. А теперь у меня напарник, который не понимает, зачем он здесь. И которого я сам избил». Он вытащил из кармана мятую, небрежно сложенную записку и посмотрел на нее. На ней действительно были неразборчивые символы и формулы, странно знакомые, словно обрывок сна. «Нам нужно спуститься,» — сказал Харрис, пряча записку обратно. — «Нас будут искать внизу и, возможно, на лестнице. Никто не станет долго торчать на крыше. Мы должны покинуть периметр. Вся эта красота института сейчас — наша тюрьма». Он подошел к Уильяму и ткнул пальцем в сторону тыльной стороны здания, которая была менее заметна со стороны главного кампуса. «Здание огромное. Центральные выходы перекрыты. Но обычно, на тыльной стороне, где складские помещения, есть аварийные или пожарные выходы. Или, что нам нужнее, лестница». Уильям кивнул, его не беспокоила жесткость Харриса, только его прагматизм. Они вдвоем, шатаясь от усталости и ран, направились к тыльной части крыши. Им приходилось переступать через воздуховоды и кабели, а острые камни гравия хрустели под ногами. Наконец, они достигли места, где крыша обрывалась над служебным двором. Там, прикрепленная к стене, шла вниз старая, металлическая, почти вертикальная пожарная лестница. Она была ржавой и выглядела ненадежно, но это был их единственный шанс. «Идеально,» — прошептал Уильям, но тут же поморщился от боли. «Ты иди первый,» — приказал Харрис, — «Твои руки целее. А я… я буду прикрывать. Не хватало еще, чтобы ты упал, и я остался здесь один». Это было не заботой, а признанием того, что они теперь были связаны. Харрис посмотрел на небо, что становилось все темнее для наступления вечера, и понимал, что его лицемерный, упорядоченный мир уступил место этому грязному, приключению.