Сделай секретом.

Харрис не стал следить за ним дольше, чем это требовалось. Энергия этого внезапного столкновения угасла в нем так же быстро, как и возникла. Под зеркальными линзами очков, скрывался взгляд, которому были чужды суета и паника. Он лишь отметил, что это был, вероятно, первокурсник, с его бестолковой спешкой и очевидным неумением организовать свое время. ​«Слишком много адреналина в столь ранний час», — мелькнула мысль. ​Резко развернувшись, Харрис продолжил свой путь. Его шаги были размеренными, абсолютно бесшумными на мраморном полу, что резко контрастировало с грохотом, который только что произвел убежавший студент. На этой территории, внизу, все переодевались. Тут не допускалась уличная одежда — только чистые, стерильные лабораторные халаты. ​Раздевалка. Здесь царила тишина, словно все уже успели переодеться и разойтись. Его взгляд мгновенно зацепился за единственную аномалию в этом идеальном порядке. ​Один из шкафчиков в дальнем ряду был распахнут настежь. Дверка болталась, слегка скрипя в петлях, будто только что была оставлена в спешке. Внутри — полный хаос: скомканная толстовка свисала, небрежно накинутая на крючок, рядом валялись помятые джинсы, а на полке сиротливо лежала пара носков. ​Нелепый, болезненный порядок, который оставил после себя только что сбивший его парень. ​Харрис подошел ближе. На внутренней стороне дверцы, среди наклеек с разнообразными мемами, висела бумажка, приклеенная скотчем. Это было расписание, написанное неровным, торопливым почерком: «С/Ч: Введение в Анализ — Каменов. 7:45». ​«Значит, не только опаздывает, но и забывает закрыть за собой. Каменов… таких ещё не видел.», — безэмоционально констатировал Харрис, и эта информация только укрепила его первоначальное предположение о личности сбившего его вихря. ​Сложив руки на груди, он медленно склонил голову, чтобы лучше рассмотреть содержимое шкафчика. Это была не просто одежда. Внутри, на верхней полке, лежала тонкая тетрадь. Она была потрепанной, корешок затерт, а обложка слегка испачкана чем-то, что Харрис опознал как следы от кофе. ​Его взгляд, уже неторопливый и цепкий, остановился на небольшой, едва заметной детали, спрятанной между книгами. Это был листок бумаги, торчавший из-под конспектов, исписанный от руки. Листок бумаги, зажатый под конспектами, оказался сложенным пополам. Он осторожно вытащил его, стараясь не задеть остальные вещи. Бумага была тонкой и пахла чем-то сладковатым, возможно, старым парфюмом. Развернув записку, Харрис сначала увидел лишь подпись в самом низу, написанную изящным, округлым почерком: Твоя Тори. Это было признание. Обычный, студенческий, сентиментальный хлам. Харрис уже собирался отбросить его, как вдруг его взгляд зацепился за первые строки. Это было не просто "Я тебя люблю". Текст был тяжелым, пропитанным чувством вины и запоздалого раскаяния. «Уильям, я не знаю, как начать…» — читалось в начале. — «Я знаю, что это слишком поздно, и я была трусихой. Целый год. Год, с тех пор как это произошло… Я видела, как ты держишься, как ты пытаешься быть сильным после того, как тебе пришлось через это пройти. Твои родители… Мне нужно было сказать тебе это тогда, но я боялась, что ты отвергнешь меня, или что я сделаю тебе еще больнее, напоминая о…» Строки становились все более неровными, словно писавшая их девушка едва сдерживала слезы. В записке чувствовалось отчаянное желание облегчить душу, признаться в любви и одновременно извиниться за молчание в самый тяжелый для парня момент. «Прости меня. Прости, что я позволила тебе справляться с болью одному. Я не хочу больше молчать…» Харрис, сам того не осознавая, задержал дыхание. Он привык к абсолютной стерильности эмоций, и этот внезапный всплеск чужой, интимной драмы, выхваченный из хаоса студенческого шкафчика, был совершенно неуместным. Он поднес листок ближе к очкам, пытаясь разобрать следующую, еще более сбивчивую фразу, которая явно вела к кульминации исповеди… — И что вы делаете? Голос был резким и недовольным, и он прозвучал прямо за спиной Харриса, заставив его вздрогнуть. Он мгновенно опустил записку. — Разве вас не учили, что копаться в чужих шкафчиках, а тем более читать личные вещи, — неприемлемо? Харрис не обернулся резко, его движения были контролируемым и плавным. Он медленно повернул голову к источнику голоса. Перед ним стоял парень, что был чуть ниже Харриса, держался на удивление уверенно, но его глаза выдавали напряжение. Был он, очевидно, из старших курсов или даже лаборант — во всяком случае, он считал себя достаточно авторитетным, чтобы делать замечания. Листок с признанием в любви и трагедией Уильяма мгновенно исчез в боковом кармане халата Харриса. Движение было незаметным, отработанным. Харрис, скрытый за тёмными линзами, позволил себе очень слабую, едва заметную усмешку, которая, впрочем, не затронула его глаз. — О чем это вы? — спокойно, без тени вины, спросил Харрис. Голос его был ровным, низким, без малейшего намека на спешку. Парень, которого явно раздражало такое спокойствие, подался вперед. — Не притворяйтесь. Вы прекрасно знаете, о чем я! Этот шкафчик — не ваш. И не надо делать вид, что вы просто мимо проходили. Копаться в чужих вещах — это воровство личного пространства. «Я и не говорил, что он мой», — пронеслось в голове Харриса с той же сухой, отстраненной логикой, с которой он анализировал любую ситуацию. — Разумеется, я знаю, что он не мой, — ответил Харрис, слегка кивнув. — Но я прохожу мимо и вижу, что шкафчик распахнут настежь. Студенты иногда забывают самые элементарные вещи, когда спешат. Выглядит это крайне неосмотрительно, учитывая, что в Институте немало ценных учебных материалов. Я всего лишь… поддался любознательности. Как будущий ученый, знаете ли. Он сделал невинное лицо, насколько это позволяла его сдержанная мимика. При этом ни словом не упомянул ни о записке, ни о содержимом, которое он только что изучал. — Моя цель была чисто академической: убедиться, что не оставлено ничего критически важного. Я, собственно, как раз собирался его закрыть. Харрис сделал шаг к дверце, намекая, что инцидент исчерпан. Харрис слегка нажал на дверцу. Раздался глухой, удовлетворительный щелчок. Шкафчик Уильяма был заперт, хотя и не на ключ. Но этого было достаточно, чтобы устранить "неосмотрительность", на которую он ссылался. Всё это время парень, который его окликнул, не сводил с Харриса подозрительного взгляда. Он явно не был убежден его объяснением о "чисто академической любознательности". Харрис выпрямился, окинул собеседника быстрым, оценивающим взглядом, а затем демонстративно развел руками, изображая легкую насмешку, словно говоря: «Как видите, проблема решена, а моя совесть чиста». — Готово. Теперь, надеюсь, ваш ценный порядок не будет нарушен, — произнес он с едва уловимой издевкой. Не дожидаясь ответа или дальнейших обвинений, Харрис сделал шаг, мягко обошел застывшего парня, и направился к выходу из раздевалки. Его шаги по-прежнему были тихими, но уверенными. Провожав Харриса взглядом, пока его высокая, уверенная фигура не скрылась за углом коридора. В груди кипела смесь возмущения и смутного, неприятного чувства, похожего на то, когда тебя ловят на глупом розыгрыше. «Ну и тип. Какая, к черту, любознательность? Я что, идиот, чтобы не видеть, что он что-то вынюхивал?» Раздраженно скрестив руки на груди. Он не мог понять, что именно так его взбесило: наглость незнакомца, что посмел делать ему замечания, или это его невозмутимое спокойствие и идеальные навыки манипуляции. «Еще один. Что считает, что ему всё дозволено, потому что, наверное, у него папочка в руководстве Института. И эти идиотские очки. Ходит, как шпион из дешевого боевика, Оранжевый Придурок, мать его. Надеюсь, он поскользнется на мраморе и свернет себе шею. Или хотя бы потеряет эти свои прожекторные линзы.» Он покачал головой, всё ещё глядя в то место, где исчез Харрис. Пришлось признать, что он сам не смог толком ничего сделать. Просто отчитал, как школьника, и позволил ему уйти. Подошел к своему шкафчику, что находился всего в паре метров от его друга. Он быстро снял свой уличную футболку. Взамен он достал из шкафчика черное худи — его любимую, немного поношенную вещь, которая дарила комфорт в прохладных помещениях Института. Стянув худи через голову, он почувствовал, как его темно-коричневые волосы упали на лоб. Привычным движением он заглянул в мутное зеркальце, прикрепленное на внутренней стороне дверцы, и быстро поправив челку, уложил ее так, чтобы она не падала на глаза. Не то чтобы он заботился о внешности, но не удобность его раздражала. Затем он занялся сбором необходимого. В его руках быстро оказались толстая тетрадь для конспектов, карандаш и сборник задач, который был нужен для следующей пары. Захлопнув свой шкафчик на ключ, стараясь сделать это максимально громко, словно вымещая на замке свое недовольство. Время текло. Прошло два академических часа, насыщенных формулами и информационными задачами. Покидая аудиторию, где только что закончился семинар по программированию. Направляясь в крыло, где проходили лекции для младших курсов. Его следующая задача заключалась в том, чтобы забрать у профессоши Анны пачку проверенных работ, она как раз вела сейчас «Введение в Анализ» — та парачто шла следующая у Дейвисона. Приближаясь к аудитории, он увидел сквозь стеклянное окошко, что занятие уже почти закончилось. Анна, как всегда, стояла у доски, не допуская ни малейшего шума. Он остановился у двери, ожидая паузы, чтобы постучать. И тут же вспомнил про инцидент в раздевалке. «Черт, мне нужно было бы его предупредить, — мелькнула запоздалая мысль.» Нахмурившись, чувствуя укол совести. Меньше всего ему не нравилось ощущение, того, что он, по сути, проигнорировал потенциальную проблему. Он поднял руку, чтобы постучать, когда лекция внезапно прервалась.