Бьется сердце

Макар

Ну два года. Столько километров позади. Столько лиц. А ощущение, что мы вчера разминулись. И никто, зараза, никогда не бесил меня так же, как это делает он — снова. Захлопывая дверь тачки перед носом. Бам! Да, Глеб Мурашкин, разъеби Ладу, она ж мне просто так досталась. А сейчас он чо делает? Бля. Глеб такой Глеб. Натягивает рукав осенней куртки на пальцы и аккуратно трет дверь, прежде чем убежать к падику. Типа «Прости меня, машинка, перегнул». Глеба пять минут как нет. А я все сижу, по рулю барабаню, будто реально собрался его караулить до следующей смены. Мне сутками работать уже не в новинку. Я за рулем, меняясь с дядей Левой, и по двадцать шесть часов сидел как сыч, не засыпая на пассажирском, хотя предлагали покемарить. Но два дня подряд — это уже для роботов. Надо затащить себя в кровать. Объезжаю двор по кругу и паркуюсь у своего дома. Проверяю документы в бардачке. Упорно кажется, что меня где-то наебали, но не, все по чесноку. Несмотря на то, что мы с дядей Левой на хуевой ноте распрощались, и вчера, когда он машину подогнал, он руку мне жал нехотя, как предателю. Ты такой же, как они, если не хуже. «К моим зайдешь? — спросил я ради приличия. — Мама сделала запеканку с картохой». «Неа, не надо. Скажи, я спешил», — отбрехался он на уверенном. Они с моим батей лет семь не виделись, но я думал, раз дядя Лева в поселок заскочил, не откажется с братом поздороваться. «А к Денису?» — не представляю, правда, реакцию Дэна. Дико это. Дядя Лева со мной за прошедший год, наверное, наобщался больше, чем с родным сыном за всю Дэновскую жизнь. «Я на поезд опаздываю», — последовал сухой ответ. Да и бля, я ведь понял уже, какой дядя Лева. Как вольный ветер. Ему не нужны люди, не нужна своя нора. Дом — дорога, счастье — бабки. Мне только казалось на выходе из армии, что это круто. Что я мог бы, плюнув на все, раствориться в бесконечном пути. Чуть не поддался. Это серьезно голову кружит. Когда у тебя на руках оказывается неплохая сумма заколоченного за шесть месяцев непрерывного въебывания бабла. Когда тачка достается тебе буквально задаром, потому что ты четыре месяца был на связи и в любой момент дня и ночи прыгал за руль важного перца и катал его… хоть из Краснодара в Москву, если проспит самолет. Это ведь подарок был. Вот так люди живут. Могут дарить тачки левым пацанам, которые оказываются в нужное время в нужном месте и подменяют их водилу. И еще хохочут, когда признаешься им, что наебал про стаж. «Ни одного ДТП! Ты везунчик». И соблазн был. Не останавливаться, дальше свою удачу ловить за хвост. На меня не зря всегда Мураш гнал, что я родился под счастливой звездой. Только вот в путь, как Цоя и дядю Леву, она меня не звала. Домой тянуло ужасно. Я скучал. В нору свою хотел. И его хотел, хоть ты, сука, усрись. Поэтому я здесь остался с новой Ладой и толстой пачкой нала, а дядя Лева растаял в утреннем тумане по пути к остановке. Я знал, что больше никогда его не увижу. Пусть. А мама об меня чуть свою старую электрогитару не разбила, когда я ей бабки вчера выдал на покрытие долга по аренде. Может, и на какой-нибудь, хуй знает, стул с подъемником? Фен? Что в салон красоты нужно? Хватило бы. Шутка, конечно, никакого насилия, но гитарой она размахалась будь здоров. «Вот ее! — показывая, трясла. — Ее бы продала или еще что! Папины пластинки!» «Эй…» — скромно вставил свои пять возмущенных копеек папа. «Ты совсем охренел, Макар? — о, мама долго успокоиться не могла. — Деньги мне зарабатывать ездил? Мы что, на помойке живем и милостыню уже просим, я не пойму? Валера, тащи ремень, я буду пороть твоего великовозрастного сына!» «Это мой ремень и мой сын тоже», — заметил папа, на всякий случай отъехав со стулом подальше от радиуса вращения электрогитары. «Не надо меня пороть, не надо меня пороть…» — бормотал я, хотя мне, как хитрому папке, отступать было некуда. Дальше только стенка. Вообще-то, не только на мамины долги я зарабатывать ездил. В себе… наверное, тоже разбирался, пока не докопался окончательно до банальнейшей истины. Я не изменюсь. Вообще-вообще. Хоть рога с копытами приделаю и замычу, это со мной навсегда. Не из-за Глеба. В армии же не прошло. Пусть всех и сравнивал только с гребаным Мурашом. Просто я такой и мне надо как-то научиться с этим жить, ага? Че уезжал, спрашивается? Пострадать? Но и деньги зарабатывал, просто на себя было как-то западло. Так хоть мамку порадовал. Ну… мне казалось, что ей прикольно будет. «Ей приятно, — сказал папа попозже, со стуком прокравшись ко мне в комнату на серьезный разговор. — Но ты нас, бляха, огорошил. — Папа головой покачал и выдал обиженно: — Ты же наш ребенок, а мы твои родители, не наоборот! Вроде бы. Давай так. Вот я проект новый возьму на работе. И как эту сумму накоплю, тебе верну. Эй, не тряси башкой, мозги вытрясешь. Да, — произнес он с нажимом. — Возьмешь как миленький. Это твои будут деньги. Пригодятся». Поворчав, мама деньги взяла. Но я все равно в хату захожу на цыпочках, чтобы не разбудить ее и не нарваться с утра пораньше на причитания про то, что я молодость гублю в чужих заботах. А они вот с батей! Как отрывались! Эм, нет, спасибо, я их люблю, но не хочу слушать, как они в двухтысячном на музыкальном фестивале сперли два арбуза, проиграли палатку в карты и еле ноги унесли от свингеров, которым понравились. Я стесняюсь спросить, где они свингеров там нашли?! А бабушке, с которой меня оставили, еще наврали, что ездили на джазовый концерт, ага. Сквозь сон, в кровати ворочаясь, слышу, как предки начинают шуршать по квартире перед работой. И все. До будильника меня как пыльным мешком по башке прибивает. Снятся мягкие черные лохмы, в которых я путаюсь пальцами. Запах рома и его дешевого дезика. Фоновый шум за дверью, сливающийся с грохотом пульса в ушах. Мне так, черт подери, хорошо. И хочется выть, когда он останавливается, списав тихое «Блядь» на боль от царапучего клыка. Взгляд серо-голубых глаз, поднимающийся навстречу, похабно-дерзко спрашивает «Дальше можно, а?» Его безумно прет. И нам обоим не до игры в слабо. Не останавливайся, не то я умру… — Да су-у-ука-а-а! — взрываюсь и со всей дури луплю по телефону, пока будильник не затыкается. Сердце гулко дубасит в груди. Сжимаю себя покрепче в трусах, уставившись в пятно фонарного света на потолке, и гоняю чуть ли не до боли. Еще немного. Накинув воспоминаний. Из его рта пахло моей спермой, когда он полез целоваться, и это возбуждало не меньше, чем то, что он только что делал. Бля-а. — Ну, что еще? — рявкаю в трубку. Одной рукой держу телефон, другой нащупываю футболку на изголовье и вытираю живот. — А ты че такой резкий?! — аж взвизгивает Нога. Он у нас тонкой душевной организации. Лучше не это… не быковать. Увидишь разок, как Нога ревет, когда на него гавкнешь, больше не захочется. «Гриш, ты с другими не ревешь?» — спросил я его строго на первом курсе путяги, озадачившись этим вопросом. Нога отрицательно покачал головой. «Прям совсем-совсем?» Нога снова мотнул башкой, глядя на меня честными-честными чернющими глазами. «А со мной почему? Я те просто шнурки сказал завязать, дубина», — не, ну слава богу, конечно, что Гриша другим не давал понять, какой он цветочек аленький. Его на районе побаивались всегда. Пальцем крутили у виска. Но со мной-то что не так? «Ты на батю моего похож внешне, — пролепетал Нога, опустив глаза. — Он меня… он меня пиздил!» Я с тех пор с Гришей стараюсь помягче. Просто мне спросонья показалось, что Валя звонит, буквы-то тоже четыре. А Валя сам таких хуев в панамку понасует, если на него голос повысить, что вместе с Ногой рыдать сядешь в уголок. — Прости, Григорий, калитку перепутал, — бормочу, швырнув футболку в корзину для грязного белья. Слышу, как он там шмыгает носом, и повторяю: — Ну прости, братан, прости долбоеба! Люблю тебя не могу, заебал! Ты чего звонишь? — Сказать, что мы за Долгим присматривали, как ты просил, — бубнит Нога, все еще строя мне обиду. Блин, ну что ему еще, букет из сто одной розы? Ну, тот самый, который Глеб выкинет на помойку. Чего добру пропадать, да? — Все с ним в порядке. А… мы для чего это делали ваще? — в его голосе проклевывается любопытство. Ох, ебаный насос. Ну это еще хуже, чем слезы. Заведенный интригой Нога с меня вряд ли так просто слезет. — Его чо, кто-то заказал? — Заказал? — повторяю со смешком. Да кому этот Долгий сдался? Так и вижу сюжет по телику. Мокруха в пгт за чесночно-томатные сухари, от которых днище рвет. — Надо было, — отвечаю уклончиво. «Чтобы вы от него Карпенко держали подальше, этот и за сухари, и за просто так…» — А… — Никаких «А», Григорий, — говорю максимально ласковым тоном. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Я работать. А ты там это. Глазами на триста шестьдесят, ок? — Даже у совы двести семьдесят! — возмущается этот доморощенный орнитолог. Пока он безработный, пусть лучше воздухом свежим почаще дышит с пользой для микроклимата района, а не пугает бабок у падика. Что я уезжал, что вернулся, а те все еще гадают, на чем Нога сидит, раз у него глаза такие черные. Да от природы! А круги под глазами, потому что режется по ночам в компик, и его утром с пушками не поднимешь. — Ну так ты круче совы, Григорий. Все, пока. Собираюсь на работу в ударном темпе. На тачке долечу туда быстро, но я знаю кое-кого, кто выйдет на маршрутку заранее. Важно не пропустить момент. Родители еще не вернулись. Оставляю им рожицу на маркерной доске на холодосе и просьбу не трогать мое пиво и вылетаю во двор. Завожу машину, подрубаю музончик с папиного диска и подгоняю прямо к его подъезду. Глеб себя долго ждать не заставляет: выходит спустя пять минут. Убавляю громкость орущего в динамиках «Гими! Гими! Гими! Э мэ-э-э-эн афтами-и-идна-а-айт», которое хуй ваще знает, как переводится, когда замечаю что он базарит по телефону. Нагибаюсь через коробку передач и открываю дверь с пассажирской стороны. Давай, иди сюда. Черт, как тебя еще не украли? Тебя не портит даже безразмерный мешок-пуховик. Глеб только глаза глубоко закатывает, меня увидев, но, шустро проверив, нет ли кого из наших корешей поблизости, ныряет в тачку и пристегивается. — Да, в грузинском нет вакансий, но это я тебе скинул какой-то европейский рест… — говорит Глеб, прижимая трубку ухом к плечу, пока отодвигает и настраивает себе сиденье. Ха. И вчера, видать, было неудобно, но постеснялся? — …правда, он чуть поближе к центру и подальше от нас. Ты все равно позвони, скажи, что от Евгения, ок? Потихоньку сдаю назад. Все же мы не на той стадии, где мне хотелось бы оказаться. Где его не будет ебать, как сейчас, судя по нервно натянутому на черную копну капюшону, что его увидят со мной в одной тачке. — Угу… — бубнит в трубку Глеб. — Да… — он косится на меня украдкой. — Да, в маршрутке. Сто пудов, судя по разговору про кухню, болтает с Юриком. — Слушай, ты позвони туда, а завтра уже обсудим, ладно? — предлагает Глеб, теребя замочек на молнии пуховика. — Ага. Давай, пока… Ты зачем меня забрал? А вот последний вопрос уже обращен ко мне. Мне не нужно отворачиваться от дороги… во-первых, Глеб начнет орать, что мы куда-нибудь врежемся на этой черепашьей скорости, во-вторых, я и по тону прекрасно слышу его недовольство. — Чтобы ты жопу в маршрутке не морозил, — не, ну а что я отвечу? Что долбоеб просто тот парень, которому ты отсосал на вписке два года назад? Что Светка меня звала, надеясь со мной переспать, а я туда поперся лишь потому, что туда позвали тебя? Думал, что только так попробовать смогу. Так — не зассу. Ну, врежешь мне за темку со «слабо». Сдашь своим и моим. (Нет, ты не такой.) Но и меня завтра в поселке уже не будет, я ухожу в строй. Будь что будет. Но уехать, не узнав, не мог. Не мог, Глеб, прости. Но вместо того, чтобы врезать… ты подарил мне то единственное воспоминание, на которое с тех пор я дрочу. Сказать тебе, что долбоеб тот парень, который не прилетел к тебе сразу же из армии? Не извинился за то, во что тебя впутал по-пьяни. Не насрал на то, что ты его заблочил везде. Не поверил, что можно… что нам это можно, понимаешь? Что оно тебе нужно больше, чем просто по приколу. Ведь меньшего я бы не вынес. Я уже проверял. Смотрю на Глеба, свернув в сторону города. — На дорогу смотри, бля, — огрызается он немедленно. — И не вздумай курить! Чтобы запах твоих новых духов перебить? Ни за что. — Салон свежий, — откликаюсь со вздохом, прибавляя громкость, — я и не собирался. До склада доезжаем в тупом молчании. Не знаю, как к нему подступиться. С чего начать. Глеба так болезненно дергает в моем присутствии, что я без понятия… Он злится в итоге, что я уехал? Или потому, что жалеет о случившемся — и жалеть не переставал, просто успокоился с моим исчезновением, — а я снова нарисовался в его жизни и обо всем напомнил? И теперь это досада и «Катанов, без тебя было прекрасно, ты хули ко мне лезешь? Было и было. Забудь. Мы оба были пьяны в сраку»? Или… или что? Глеб вылетает у КПП, а я объезжаю территорию склада до парковочного пустыря. И мы до полуночи больше не видимся. У них там поставка свежая, куча товара. Глеб все это маркирует один. И я тоже вскоре один остаюсь. Ну, из охраны. — А так можно? — уточняю у Женьки, который домой лыжи намыливает. — Чтобы я один?.. — Да. У нас так часто. На сотрудниках экономят, — фыркает Женька. — Ну и что тут? Половина склада занята каким-то заводским барахлом. Половина в товарах. Но все как на витрине, все за забором. И камеры повсюду. Если что, тревожную кнопку жмешь, делов-то. Поверь… — увидев сомнение на моем лице, проговаривает Женька с отеческой улыбкой и треплет меня по плечу. — Тут если кто и пробегает, то собака какая бездомная… Сюда даже бомжам заблудиться сложно, глушь! Как бы не поспоришь. И не уговоришь остаться человека, которого отпустило начальство. Так что я маюсь в одиночестве, туда-сюда расхаживая по территории, чтобы не задубеть. Форма теплая, но и на улице не май месяц. В КПП тоже не отсидишься. Камеры же пишут, надо периодически делать обходы. Тем более курить тянет каждые пятнадцать минут просто жесть. — Фу-у-у ты-ы, бля-а-а! — выдыхает Глеб, быстро забегая за угол, где я смолю, ровно в нули. — Напугал! — Да кто здесь может оказаться, белка? — фыркаю, стряхивая пепел. Глеб пожимает плечами, поправляет зеленую жилетку со светоотражателями, закуривает и… и собирается отойти. — Да постой ты, а? — прошу, закипая. — Не будешь же ты вечность от меня бегать? Слова сами вырываются. С надеждой гребаной. И он ее, кажется, слышит, потому что я ловлю это растерянное, почти испуганное выражение на бледном лице. — Может, — тут же нахмурившись, цедит Глеб сквозь зубы и фильтр сигареты, — буду. Я быстро бегаю. — Давай ты просто скажешь, — произношу серьезно, потому что я лично уже намотал достаточно километров, сливаясь от правды, — ты бы хотел забыть, что случилось? Или злишься, что я уехал… и мы не повторили? — Бля, Макар, — выдавливает Глеб глухо, от ахуя аж забывая про свое вечное «Катанов». Смотрит на меня круглыми глазами, почти шепча: — ты что-только-что-сказал? — Я сказал… — Нет! — выпаливает он и трясет башкой. — Я слышал, не надо! Это такая фигура речи. — Я знаю, — вскидываюсь раздраженно, — что такое фигура речи. — Я не буду с тобой это обсуждать, — твердо и упрямо заявляет Глеб. Ну началось. — А с кем будешь? — фыркаю. — Ни с кем. — Заебись! А почему? — Потому что ты год, — рычит Глеб, делая пару шагов мне навстречу, чтобы больно пихнуть в плечо, — год, Катанов, шлялся неизвестно где, а сейчас такой приперся и хочешь поговорить, как я тебе отсосал и понравилось ли мне?! Смотреть могу только на его губы. Которые произнесли «тебе отсосал». Господи, Глеб. — Если ты скажешь, — обещаю хрипло, голову теряя, — что злишься, что мы не продолжили, я все сделаю, слышишь? Все. — Стоп… — Глеб вдруг дергается и оборачивается через плечо. Но щеки у него такие красные, и это видно даже в профиль. — Ты слышал этот звук? — Думаешь, прокатит? — я знаю, знаю, что он имеет полное право крутить мне нервы. Но как же он меня сейчас бесит, твою мать! Какое еще «Ой, что это там, птичка?» — Глеб! — Нет, правда, — он тоже злится и дергает меня за рукав куртки. — Макар, пожалуйста, — просит Глеб шипяще, с нажимом. — Там… там что-то гремит? Напрягаю слух. А ведь и правда. Мы переглядываемся. И бегом бросаемся ко входу на склад.