Бьется сердце

Глеб

Вообще-то я работаю либо с восьми утра до восьми вечера, либо наоборот, и отклонения от этого графика настолько редки, что у меня уже стойка на цифру восемь. Бью копытом в пол, глядя на электронные часы над дверью склада, слюну глотаю в предвкушении хавчика, считаю минуты, все дела. Но именно сегодня звезды так удачно сходятся на небе Юрика, что моему напарнику позарез нужно вступить в смену на час раньше. Соответственно и я, сдав отчет кладовщику, на волю выхожу не по графику, а в семь с копейками вечера. И оказываюсь в загребущих лапах Юрика быстрее, чем успеваю, зевнув на выходе с КПП, достать сижку. — Здорова, побежали! — скороговоркой выдает он и тащит меня за рукав куртки в сторону остановки. — Успеем к Долгому заскочить! Кажется, поломанная нога Юрика, судя по его тихим матам, ноет перед обещанным похолоданием. Особо шустро хромать у него не получается, но я все равно еле-еле язычком пламени с зажигалки попадаю по сигарете. — А ты чо, на работе не был? — спрашиваю сквозь зубы, наконец прикуривая и выворачиваясь из хватки. Идем теперь с ним шаг в шаг, постоянно сталкиваясь плечами в темноте. Чем дальше от забора вокруг территории склада, тем выше шанс потерять Юрика в канаве с ручейком-вонючкой слева от дороги. Не видно нихуя: этот участок обещают осветить который год, но в борьбе за бюджет выигрывает то чей-то кошелек, то какой-нибудь сквер при дворце культуры. — Был, — глухо отвечает голос Юрика. — Отпросился пораньше… Напрягаюсь и пытаюсь принюхаться, чтобы понять, не начал ли он бухать еще в пять, когда писал уточнить, во сколько я буду на районе. («Опа! Да ладно! В семь заканчиваешь? Тогда я тебя заберу!» «Юрик, “забирают” на бэхе, а не на маршрутке город-область)» «Ага, ща. Осталось немного накопить. А пока двадцать рублей за проезд приготовь».) Втягиваю воздух поглубже, но, во-первых, сигаретный дым мешает, а во-вторых, ебучий ручей так воняет, что Юрик даже утром с дичайшего бодуна пахнет лучше. — Пил? — спрашиваю прямо, забив на анализ данных. — Нет! Но жесть как надо, — Юрик ускоряет шаг, и в его голосе звучит столько нетерпения, что грех сомневаться. — Говорю же, к Долгому заскочим по пути. Успеем. Трансляция в без пяти восемь начнется. На секунду-другую его усыпанное веснушками лицо подсвечивает тусклый экран полудохлого телефона, и мы снова чешем вперед по темноте, уже уверенно ориентируясь на горящий рядом с автобусной остановкой фонарь. — А чо за матч-то? — интересуюсь, сворачивая с темы. Если до вечера выдержал, значит, реально на работе был. Хули ему шататься без дела по трезвой грусти? Можно выключить мамку и не бухтеть. Тем более что сам, признаться честно, хочу поднарезаться: шесть дней ебашил без выходных и успел забыть вкус пивка. — «Урал» с «Нефтехимиком», — прилетает в ответ. Юрик не видит, но мои глаза закатываются так глубоко, как позволяют доживающие на честном слове линзы-ежедневки, которые я, вопреки здравому смыслу и инструкции, таскаю третий день подряд. О да, «Урал» с «Нефтехимиком», это нам надо, летим! Я-то думал, там какой-нибудь «Манчестер Юнайтед» против всех, что Юрик аж из джинсов выпрыгивает. Но ему все футбольное без разбора надо. Понимаю, что это святое, и смиренно молчу. Если бы не двойной перелом в восьмом классе и не долгая реабилитация, выкинувшая Юрика из спорта, он бы попал в молодежку, а потом хоть в «Урал», хоть в… московский «Спартак»? Куда все хотят? Как бы Юрик надо мной ни бился, я в футболе, не вникая, болею за тех же, за кого и он. Без шуток, Юрик был очень, очень перспективным. На его игру аж приезжали смотреть серьезные дядьки из Москвы. Столько упарываться по футболу, столько сил и лет ему отдать, чтобы в итоге, удирая от Дэна, провалиться в подвал и поломать ногу и свое спортивное будущее… Я бы, наверное, не смог, как Юрик, собраться в кучу, сдать экзамены и затащить себя в путягу учиться на повара, оставив позади мечту сыграть на одном поле с Месси. Бухает он, конечно, как черт, если не остановить. Не Месси. Юрик. Но пока вытаскивает себя на работу и держится там, не увольняясь, хотя бы месяц-другой, я уже спокоен. Такая вот теперь планка ожиданий. — …и сухарей там же возьмем, — оказывается, Юрик продолжает что-то пиздеть, — с томатной и чесночной обсыпкой, от которых губы раздувает и очко горит. — Спасибо, что не одновременно, — фыркаю, убирая бычок под пленку сигаретной пачки. У Долгого в наливайке убойные сухари. Жрешь и плачешь, срешь — снова плачешь. А потом все равно, без результата попробовав пересесть на «Три корочки» и «Кириешки», повинуясь зависимости, приходишь к Долгому за добавкой. Мы с Юриком и Богданом постоянно твердим: если эти волшебные сухари перестанут поставлять в нашу наливайку, Долгий должен кинуть перчатку и уволиться. — Бля, маршрутка! — вопит вдруг Юрик, и мы бросаемся бегом к остановке, размахивая руками. Успеваем вскочить на нижнюю ступеньку друг за другом чуть ли не по ходу движения, заслуживая злобное: — Ну, ломятся, лоси! — от какой-то бабульки на переднем сиденье. Лосями нас с Юриком трудно назвать. В нем метр семьдесят семь, я на пару сантиметров выше. И в целом мы не особо габаритные. Это она Богдана не видела, вот бы кто застрял в плечах и повалил маршрутку на бок. Про Долгого говорить нечего: он со своими двумя метрами куда угодно заходит, согнувшись в три погибели, чтобы не убиться башкой. Юрик корчит рожу. Не бабульке, разумеется, а от впечатлений после спринта. Он плюхается в самом конце маршрутки и, дождавшись, когда я заплачу за обоих и сяду рядом, вытягивает ногу в проходе и принимается ее растирать. «Нам так важен этот матч?» — хочу спросить кисло, но, разумеется, не спрашиваю. Я уже упоминал, как Юрик любит футбол. И хоть это крайне специфическая любовь, заключающаяся в том, что Юрик садится перед теликом, раздраженно цедит пиво и окатывает трехэтажным всех игроков на поле… никто, даже Богдан, которого сложно уложить на лопатки, не предложит ему переключить на каких-нибудь «Людей Хэ» на СТС. Юрику быстро бегать нельзя, но будь уверен, смертник, тебя он догонит. На выезде из города маршрутка глохнет (мы напрягаемся и переглядываемся с другими мужиками, думая, что придется толкать), но водитель пинает коленом под рулем, требует «Заводись, бля!», мотор опять гудит (мы дружно облегченно выдыхаем), и по пустой областной дороге до нашего поселка городского типа доезжаем уже без происшествий. Выскакиваем с Юриком на ближайшей к наливайке остановке. Несмотря на вечер воскресенья, к Долгому тянется приличная очередь, и часть ее мы отстаиваем на улице, стуча зубами — температура воздуха так быстро падает, будто кто-то открыл форточку в зиму. Еще терпимо, но хочется, наконец перестав заигрывать с непостоянством погоды, с концами забраться в утепленную куртку. Лучше потеть, чем морозить яйца. — Здорова, Долгий! — мы наконец оказываемся у кассы и по очереди тянем Славе руки. — Ага! — Долгий, он же Слава, он же Картавый — вернее, такое погоняло мы бы ему выбрали с пацанами, не достанься он нам в компанию с уже прицепившимся старым, широко улыбается, встрепенувшись, выпрямляется над стойкой и… да, он врезается башкой в свисающий с потолка плафон. — Блядь! — Долгий лупит по плафону, и тот качается маятником туда-сюда. — Гл-л-ребаная лампа!.. Вам два? — спрашивает Долгий, избегая уточнения «Литра». — Или больше? — добавляет, уворачиваясь от слова «Три». Не считая мата и редких ситуаций, Долгий, как Нео в «Матрице», быстрее и ловчее летящих в него пуль-слов с буквой «р». — Три. — Два, — говорю одновременно с Юриком. Он кидает на меня острый взгляд, но быстро сдается под ответным хмурым, и недовольно выдыхает: — Два, ладно… Я все еще главный. Ненавижу напоминать это пацанам по поводу и без, но в том, что касается Юрика, который, накатив больше литра, сто пудов побежит искать добавки, а ему завтра на последнюю смену испытательного срока в его жральне… я лучше лишний раз построю из себя Карпенко. Или Макара. Не к ночи будет помянут. Аж передергивает. Какого хрена я вспомнил вообще? Пока Долгий наливает нам стандартное любимое светлое и обсуждает с Юриком перспективы «Урала» в предстоящем матче, жмурюсь и мну пальцами веки, раскатывая по жалким остаткам влаги линзы, которые уже клеятся к глазным яблокам от старости. Как песка туда насыпали. Пора менять. Но у меня в запасе из доставшихся на халяву две пары, которые я надеялся растянуть еще на неделю. Зацепить и выходные, и три рабочие смены, а там зарплата — и не придется, как позорнику, просить у мамки в долг. Всегда есть вариант напялить очки, но я их делал задешево еще классе в восьмом, когда было минус три, а сейчас минус шесть с половиной. Смысл ходить с очками и щуриться? — Ты к нам подвалишь? — спрашивает Юрик между тем. — Неа. Я до десяти. — Долгий грустно пожимает плечами, насыпая нам от души волшебных термоядерных сухарей в пакет. — Завтра, — напоминаю, чтобы его подбодрить, — я выходной, ты тоже. Богдана и Юрика вечером перехватим, посидим. — Там у Центральной Дэн осел, пока ты на работе неделю был, — с сомнением откликается Долгий, забирая у Юрика мятые купюры и не глядя пихая в нужные отделения кассы. — Прогоним, — говорю уверенно. Дэну не по статусу столбить территорию. Он же мент, о чем чуть что орет, размахивая ксивой. Но я его давно уже знаю. Как и его двоюродного братца Макара, да господи, сколько можно цепляться сегодня за это имя. Дэн раскидывается громкими угрозами. Лупит мощно и больно. Но нет у него такой власти, чтобы пришить любому косо на него посмотревшему какую-нибудь хуйню на ровном месте. Думаю, начальство считает Дэна не доросшим до уважения щенком, а сослуживцы — балаболом и гнидой. Всем там в ментовке банально стыдно впрягаться за двадцатитрехлетнего лба в гнилой дворовый движ. «Мало ли что там с пацанами на три года младше не поделил? Сами разберутся». За мной вот ни разу не приезжала машина с мигалками. Приезжала, точнее, но не из-за Дэна и его угроз, что он наберет кому надо. Зад я, видите ли, на его лавку опустил. — Ладно. До скорого, Долгий. Мы машем ему на прощание и выходим из наливайки. — Слушай, — говорю на подходе к пятиэтажке, в которой мы с Юриком живем, — я сиги забыл купить. Заскочим? Юрик кривит лицо. Да, я тоже не горю желанием видеться с Карпенко, который стоит за кассой в местном магазе, единственном на три двора, но покурить завтра утром на балконе, не выползая до вечера из дома, хочу больше. Все равно все тремся в поселке, как малосольные огурцы, плотно утрамбованные в банку. Если пить каждый раз, как видишь здесь незнакомое лицо, можно уйти в жесткую завязку без всякой кодировки. Черт, может, Юрика взять на слабо? Он ворчит, но мы премся в магазин, и… — Пачку «Парламента», — говорю, никак не комментируя вид Карпенко, хотя его левый глаз напоминает зрелую сочную сливу. Удивительно, как открывается вообще: Карпенко с ненавистью смотрит на меня и целым, и подбитым, молча бросая сигареты на прилавок. Без единого слова отстегивает сдачу… — Видел рожу Карпа? — Это кто так Карпу рожу поправил? — одновременно говорим мы друг другу с Юриком, оказываясь на улице. — Я уже думал, ты, — тянет Юрик, пока мы плетемся к подъезду, — ты ж ему ничего не сказал, типа, все окей… — Я шесть дней работа-койка-работа, когда бы? — напоминаю Юрику насмешливо. — А я думал, ты! — Да нахуй мне надо, он же мне ничего не сделал… — Юрик задумчиво добавляет, дергая дверь падика посильнее, ведь все равно домофон не работает: — …пока. Ага. У нас с макаровскими всегда перемирие лишь до очередного «Пока». — Богдан? — предполагаем мы — снова одновременно — уже на пороге квартиры Юрика. — А ему-то чего Карп сделал? — первым задаю полный сомнения вопрос. — Краски с кисточками подрезал, — хихикает Юрик, разуваясь. — Только если так, — улыбаюсь, и дальше без инфы трепаться про Карпенко становится попросту бесполезно. Два года назад, когда Макар в армию свалил после вписки, на которой мы… кхм, неважно. В общем, стоило Макару уехать из поселка, Карпенко и Дэн бодались за не успевшее остыть место вожака их ебанутой своры. Учитывая, что мы до сих пор зовем их макаровскими, а не карповскими и не дэновскими, провалились оба. Дэну, мне кажется, просто западло было приручать отбитого Ногу и микроконцентрат зла в лице Вали-полторашки. (Ох, как же тот бесится, если слышит, как мы зовем его Валей Коротким. Но серьезно, их с Долгим нельзя рядом ставить. Это разрыв шаблона. Два метра против ста шестидесяти семи сэмэ. И самое страшное, я пиздец не уверен, что в их поединке честь моей компании не будет посрамлена.) Дэн махнул на это дело рукой. Он в поселке бывает набегами, большую часть недели старается жить и работать в городе. И хоть Карпенко назвался лидером за неимением других кандидатур, я зуб даю, в глазах Ноги и Вали-полторашки веса у Карпенко от деревянной короны не прибавилось. Я боялся, Макар вернется через год, когда отслужит. Но он не появился ни спустя год и месяц, ни год и два… ни даже сейчас, спустя два года. Никто не знает, где он. Вернее, это я так думаю. А вот Богдан, оказывается, в курсе. — У вас чо не закрыто? Я звоню-звоню в дверь, вы не бум-бум, — он появляется на пороге гостиной Юрика так неожиданно, что мы оба, хоть и не из робкого десятка, чуть пиво и чесночно-томатную обсыпку через нос не пускаем. Учитывая, что отец Юрика на вахте, в квартире никого, кроме нас, и тут в дверном проеме вырастает в свете трансляции матча по телику татуированный бритоголовый буйвол… в общем, я считаю, что даже Макар немного бы, но ссыканул в штаны. — Уефа! — булькает Юрик, и я не сразу понимаю, что это не связанный с футболом крик души, а «Уеба», выплюнутое вперемешку с сухариками. — Напугал! Ну давай подгребай, раз пришел. — Мы на тебя пива не брали, — предупреждаю, перегибаясь через диванную спинку, чтобы пожать ладонь Богдана. — Да я на сушке сейчас, не хочу, — отказывается тот. Он тоже из армии вернулся, только этой весной, и сразу рванул в родные края. Как начал раскачиваться там, у себя в части, так и не смог остановиться. У меня пальцы чуть не хрустят от приветственной хватки Богдана, и дорогого стоит уговорить мускул на лице не дергаться, сука, не дергаться. Не хотелось бы мне попасться Богдану под горячую руку. К счастью, и не придется. Он у нас натура творческая. Рисует на чем ни попадя с пеленок, с седьмого класса — тату-машинкой на телах, весь в своих загогулинах и дизайнах. Кулаками без повода не машет и предпочитает обходиться долгими взглядами с намеком. Обычно хватает и этого. Вот если нет, тогда уже лезет в бой. Мы с ним давние друганы. Богдан вообще считает себя моим пожизненным должником, хотя история там была пустяковая, и даже неловко, что он ее помнит. Но дело не в этом сейчас. А в том, что Богдан, перемахнув через спинку дивана и чуть не подбросив нас с Юриком катапультой с другого его края при приземлении, спрашивает: — Видали ебало Карпа? — Ага-а… — отзываемся мы с Юриком одновременно. Тот не перестает жевать сухари и пялиться в трансляцию. — Дэна встретил, — продолжает Богдан, не успеваю я слова вставить. — Говорит, Макар приехал сегодня утром. Может, это он Карпа? — Богдан тычет себе в глаз. — Разукрасил? Мой желудок, и это никак не связано со жгучими сухарями, непроизвольно сжимается. Стекаю по спинке дивана, пряча губы под воротником кофты на молнии, и выдаю самым спокойным тоном, на который способен сейчас: — Может… Еще одна история, за которую мне, мягко говоря, неловко. Но уже далеко не пустяковая. — ЕБАНАВТ, КУДА ТЫ БЬЕШЬ? — белугой воет Юрик, заставляя нас с Богданом дернуться и швырнуть в него сухарями и пустой литровой бутылкой. Не могу больше смотреть футбол. Я что, жопой чувствовал? Если его имя на уме вертится весь вечер.