Бьется сердце

Глеб

Случилась вся эта канитель двухлетней давности у Светы в квартире. Непривычная среда бухания, потому что в черте города, в многоэтажке и аж целой трешке с двумя туалетами и гардеробной. С чистенькими свежими обоями и хорошим музоном. Я ничего не имею против рэпчины Долгого! Но приятно иногда сменить репертуар на зарубежную попсу. В общем, если мы с макаровскими на одной вписке и сталкивались, то только в гостях у дам. Отказывать им в приглашении — моветон, как выражается мамка, поэтому ради прекрасного пола мы зарывали топор войны где-нибудь неподалеку и поскрипывали зубами из разных углов хозяйской хаты. Да и речь шла не про левую девчонку, а Светку, нашу с Юриком и Макаром бывшую одноклассницу. Ее родители оказались в нужное время в нужном месте, заколотили кучу бабок и вложились как в недвигу, так и в образование дочери. Светка тоже после девятого свалила. Мы — в путяги, она — в городскую школу, где доучилась до одиннадцатого, а потом поступила в универ. Макар один приперся, я с Юриком. Из бывших одноклассников почему-то только мы удостоились высокой чести заценить модный ремонт. Первый час болтались как говно в проруби среди сокурсников и новых городских друзей Светы. У нас будто Богдан на лбах машинкой своей набил «Они из пгт». Пивко помогло растопить лед и смазать разницу: пьяными мы с городскими оказались почти что на одной волне. Макар исчез в толпе. Юрик быстро склеил какую-то Эмму, с которой еще два месяца после вписки трахался, пока не затрахал ее вконец своим футболом. Ко мне ее подружка подсела. Вчетвером на кожаном золотом диване было тесновато. Юрик и Эмма самозабвенно сосались, я пихал Юрика плечом, а то еще немного, и он отдавил бы меня на Эммину подружку. Та очаровательно улыбалась, опуская глаза, и всеми возможными способами на языке прижимающегося ко мне тела намекала, что не против взять пример с наших друзей. Она сказала, что ее зовут Марьяна. А я ей в ответ, что у нее имя цвета, как этот диван. «В смысле “цвета”?» «Я синестетик, — и правда, я такое слово откопал в интернете, когда стало интересно, есть ли у этого явления название. Не то чтобы целенаправленно сел и искал. Просто совпало, что уснуть не мог до четырех утра, и все, с кем можно было поболтать, свалили из сети. — Типа “вижу” цвета имен, некоторых слов…» «И я, — глаза Марьяны аж заискрились, — для тебя золотая?» «Твое имя». Понял, что ошибку совершил. Она тянулась навстречу, мало внимания обращая на чавкающие звуки, с которыми Эмма сзади пожирала рот моего лучшего друга. Между нами так и звенел, выбиваясь из ритма музыки, ее односторонний сигнал поцелуй-поцелуй-поцелуй. Это было бы приятно, уверен. Я много целовался. А вот переходил к делу куда реже. Меня, как бы выразиться точнее… совершенно не интересовал секс. Ничего не екало при виде груди и голого тела. Поцелуи были приятны, но не возбуждали. Надрочить себе как следует — дело нехитрое, с девственностью я расстался, но попытки разнообразить опыт несказанно разочаровали. Это же лажа какая-то, правда? Судя по рассказам того же Юрика — да что там Юрик! — всяким книжкам, фильмам и порно (на которое как раз-таки вставал у меня живенько), секс не должен навевать ассоциации с прыжком в прорубь. Вот сейчас перетерпим, а потом вылезем, и хорошо, тепло, мы кончим и даже не пожалеем, наверное. Я решил, что нахуй мне надо терпеть. Еще и обманывать своих пассий в крысу. Читал где-то, что парни не могут, в отличие от девушек, сымитировать оргазм. Ты либо кончил, либо нет. Но что если с ней, и с ней, и вот с ней ты кончал без удовольствия? Это разве не имитация? Как это называется? Ты порно пересмотрел, и живой процесс больше никогда тебе не понравится по-настоящему?.. Ты пиздабол? Немощный? Ты кто? Я знал, к чему это приведет, а потому слился с дивана, пробормотав Марьяне, что мне нужно в туалет. Ушел в другую комнату, надыбал бухла. Каждый на вписке чем-то проставился. Мы с Юриком с совместных денег наскребли на трехзвездочный коньяк. Но, не будь дураками, конечно же, не коньяк свой галимый сосали, а кем-то принесенные ром и виски. Я знатно в ту ночь нарезался. Скрывался от Марьяны, петляя по трешке, чтобы не объяснять, почему нам не суждено переспать, ведь от пункта «сосаться» до пункта «койка» рукой подать. Не хватало еще пощечину получить в придачу с «Тебе лишь бы в трусы залезть?» Побудь тут джентльменом. И я уже не вспомню сейчас, как оказался в гардеробной на полу с Макаром. Почему мы там вдвоем сидели среди вешалок с платьями и куртками и передавали друг другу бутылку рома. Ну я-то ясно. Я ныкался от Марьяны. Помню зато, как блестели его тепло-карие глаза в свете единственной лампочки. Как гудело за дверью от разной музыки из комнат и кухни, сливающейся в адскую какофонию. Макар страшно бесил. Вытирал после меня горло бутылки рукавом кофты, коленками пихался, отвоевывая больше места на полу, ухмылялся, цеплялся к каждому слову и безостановочно пиздел про то, насколько же мне слабо. Не будь мы пьяными вдрызг, ничего бы не произошло. «Да ты достал, Катанов. Мне, — выплюнул я с вызовом, — не слабо!» Помню, как с треском напополам разорвался шаблон, что я всегда буду кайфовать от поцелуев и никогда от них не заведусь.

***

«Просто признай, — слышу я его голос во сне. И мне до сих пор мерещится в шепоте Макара тот неправильный, клеящий лейтмотив. Он манил меня пальцем не как девчонку. А нагло, дерзко, без сантиментов задевая те струны, которые никто до него не трогал, — даже если об этом никто никогда не узнает, сейчас — тебе тупо слабо». …Просыпаюсь от похлопывания по щекам. Когда распахиваю глаза, не понимая, где я и какой сейчас год, правая линза моментально покидает место прописки. Приходится фокусироваться на бледном лице с веснушками через левую, задубевшую и мутную, как харчок. — Две тыщи двенадцатый, пятнадцатое октября, шесть пятьдесят пять, — гаденьким голоском подсказывает Юрик. — Очнись, спящая красавица! Настроение у Юрика в такую рань может подняться, только если он разбудит и заставит страдать кого-нибудь заодно с собой. Он окидывает меня беглым взглядом, возвращая свалившуюся подушку, ухмыляется во весь рот и сюсюкает: — Прости, малыш, мне на работу, нет времени тебе помочь. Закатываю глаза и теряю вторую линзу. Этого следовало ожидать. — Какой же ты урод по утрам, просто жесть, — цежу с чувством, прикрывая стояк в джинсах подушкой и с трудом переворачиваясь на бок. Старые диванные пружины протяжно скрипят, подсказывая, почему у меня затекли даже уши. Надо мне было отрубиться у Юрика! Устал просто как скотина накануне. Последние минуты матча Юрик не комментировал матом из-за очевидности итога, вот я и уснул. Все логично. Но стоп, раз я сделал это у него в гостиной, то… — Слыш! — зову погромче, не оборачиваясь на грохот кастрюли с кухни. — Мать моя не звонила? — Звонила! — орет Юрик издалека. — Я ей сказал, что ты тут. — Спасибо! Дожидаюсь, когда член перестанет думать, что подрочить на диване Юрика не такая уж и плохая идея. — Я пошел, — комментирую, без линз на ощупь пробираясь к выходу. — Вечером встретимся. — Пока! — прилетает в спину. Выхожу из подъезда Юрика, заворачиваю в соседний. Никакого испытания для зрения, ведь этот маршрут я могу пройти даже с завязанными глазами. Мы с Юриком шастаем друг к другу с тех пор, наверное, как научились ходить? Поднимаюсь на пятый этаж, давлю на кнопку звонка… — Господи, Глеб, ты что, напился? — мамка встречает меня на пороге с распростертыми объятиями. Буквально. Прижимает к себе, будто я, как Макар Катанов, год после армии шлялся неизвестно где и вдруг поскреб пальцами в дверь родного дома. Но мне в строй по зрению положено не было. — Да нет, ма, просто вырубило у Юрика… — нехотя выворачиваюсь из объятий. Не пойму сослепу, что у нее на голове? Какое-то покачивающееся облако. Бигуди решила накрутить? Желудок сжимается вдруг, некстати напоминая, что со вчерашнего обеда на работе в нем побывали только жгучие сухари Долгого и литр пива, и я уточняю: — Прости, а у нас есть чо пожрать? — Покушать, — с нажимом произносит мамка, — есть. Каша гречневая с маслом. — Ага. Да. Класс, — бормочу, наконец захлопывая за собой входную дверь. — Я ща. Иду умыться и надеть свежие линзы. Пофиг на экономию, в очках я во двор вечером не попрусь. Там где-то, если Богдан ничего не напутал или Дэн ему не напиздел, Макар шастает, но я не поверю, пока четко не увижу обоими глазами. А мамка-то реально вся в бигудях. Крутится у плиты, разогревая мне гречку. Святая женщина! Обнимаю ее со спины, принюхиваясь к запаху духов и сливочного масла. — На голодный желудок? — возмущается мамка, когда по-тихому пячусь назад, подрезав из кармана ее халата коробок спичек на замену оставленной у Юрика зажигалке. — Одну, — оправдываюсь с балкона, снаружи закрывая дверь на щеколду. Утренний воздух свежим не назовешь. Ветер сегодня дует со стороны металлургического комбината. Я прям отсюда вижу, как башни темно-серого дыма на фоне еле-еле посветлевшего неба кренятся в нашу сторону. М-м-м, красота. Вышел подышать, уже, считай, покурил. Поджигаю сижку, затягиваюсь и облокачиваюсь о перила балкона. Мы его с мамкой летом хотели полностью закрыть и остеклить, но сил и запала мне хватило только переложить плитку на полу и три стенки обшить досками. Может, как-нибудь дойдут руки продолжить начатое. Докурив, не спешу обратно в тепло квартиры. Просто потихоньку светлеет, и я вижу, как внизу куда-то бодро чешет фигурка в черной кожанке с поводком в руке. Валька-полторашка выгуливает своего здоровущего добермана. «Зука, к ноге!» — слышу командный голос, донесенный ветром до пятого этажа, и чуть не хрюкаю. Нам с пацанами упорно долгое время слышалось «Сука». Богдан как-то раз не выдержал и решил напрямую уточнить, почему у кобеля такое экстравагантное имя. Еле ноги унес. От Зуки и его разъяренного хозяина. Валька, конечно, умора. Из-за роста комплексует, что ли? За бешеные бабки купил породистого добермана у заводчика из Москвы, сам с предками за ним мотался сутки туда, сутки обратно на машине. Одни только уши своему щенку «ставил» несколько месяцев. Я даже не знал, что уши у доберманов не от природы остро торчат вверх. И занимается с ним постоянно на площадке. Я ни разу не видел, чтобы кто-то еще в нашем поселке таскал собак попрыгать через все эти столбики и перекладины. В общем, Валя с доберманом повернутый, как Юрик с футболом. Меня другое интересует. Какого, спрашивается, хрена, Валя-полторашка в несусветную рань делает в моем дворе? Он живет в противоположной стороне. Заблудился? Места мало? Опа. А вот и Нога ему навстречу чешет, сунув руки в карманы и постоянно оглядываясь через плечо. Все чудесатее и чудесатее. Валька и на фоне стандартно габаритного Ноги выглядит крошечным. Этот тоже живет в другой части поселка. Гриша получил свое прозвище в ходе таинственных обстоятельств кражи со скотобойни и доставки на тусу макаровских свиной ноги. Если Валя эдакое зло в формате нано, понятный, даже засчет однозначного «Не подходи, убьет» приятный, то Нога тупо наглухо отбитый. Никогда не угадаешь, что у него в башке. Сегодня он пройдет мимо и даже улыбнется, будто рад видеть, завтра будет гнаться за тобой до кладбища за чертой поселка. (Жуткий опыт. Мертвецки жуткий.) В мою разбитую долгим сном на диване Юрика голову не сразу вплывает логичная донельзя мысль. Валя-полторашка и Нога тут не живут. Но я знаю кое-кого, у кого койка давно остыла в доме напротив… Вот он. Напрягаю зрение, хотя со свежими линзами я как ястреб. Вырастает среди теней из-за дерева и медленно направляется сюда, чуть ли не под мой балкон. Знакомая пружинистая походка. И сразу две сигареты. Одна в зубах, другая, неподожженная, уже наготове в руке. У него имя красного цвета. Как крайне неблагоприятные районы на карте загрязнения воздуха в области. Макар коротким резким движением стряхивает капюшон, и русые волосы недлинными кудрями ссыпаются ему на лоб и виски. Это он. Никаких сомнений. Стук-стук-стук. Сердце прыгает в пятки. Я моментально присаживаюсь на корточки, скрываясь от палева. Мама легонько бьет по стеклу, намекая, что мне пора кашку идти жрать с маслицем. Но мне кажется от страха, что грохот стекла доносится до Макара и его пацанов, и они сейчас там, внизу, синхронно задирают головы. Подняв руку, выдвигаю щеколду, давлю на дверную ручку и на кухню выползаю на карачках. — Все-таки напился, — расстроенно резюмирует мамка, глядя на меня сверху вниз. — Ма, да чо ты заладила? — возмущаюсь шепотом, закрывая балконную дверь и наконец поднимаясь на ноги. Фух, пронесло. Сердце бешено зашлось в груди и холодок пробежал по спине при мысли, что Макар меня увидит и… ну вот и что? Сам не знаю. Но эта вписка у Светы два года назад моментально самыми сочными кадрами из финала проносится перед глазами. — Не пил. Пивка немного только. Давай жра… завтракать? Мамка качает головой, но не возражает и накрывает на стол. Говорит со вздохом, сидя напротив и наблюдая, как я отламываю в тарелку с гречкой по новому бруску сливочного масла после каждой пятой ложки: — Совсем умаялся на своем складе. Лица на тебе нет. Будешь отдыхать сегодня? — Ну так, покисну немного, — бубню с полным ртом, — потом прошвырнусь с пацанами. А чо? — Ничего. Просто волнуюсь, что ты устал. — Мамка улыбается. Только она может с умилением смотреть, как я хаваю. Мамка замечает полным ехидства тоном, не пытаясь поставить мне это в упрек: — Сколько я старалась, чтобы у тебя был хороший вокабуляр, сколько мы с тобой читали в детстве, помнишь? А ты все «Чо» да «Чо». Кошмар какой-то. — Ма-а-а… — тяну, отмахиваясь. — Не начинай. Она у меня нянечкой работает в детсаду. Уверен, после ее воспитания в школу отправляются Пушкины и Есенины. И со мной, пусть не прибедняется, ее старания зря не прошли. Я, блин, на этом ее книжном вокабуляре вперемешку с родным дворовым теперь думаю. Но я прям представляю, как захожу к Долгому и выдаю: «Товарищ, душа моя ноет под спудом жизненных забот. Налей-ка мне, братец, чарку пенного!». И как челюсть Долгого разбивается на тысячу осколков, упав с высоты. Не, если я еще и говорить как мамка начну, меня сожрут без масла вон там, во дворе, где Макар с Валькой-полторашкой и Ногой ошиваются… Мысль о Макаре снова болюче дергает. Но теперь страх уступает место обостряющемуся с каждой минутой раздражению. Какого хуя? Почему я должен тут сидеть и трястись, что он подумает, меня увидев, и что скажет? Это Макар, не соизволив сообщить, что ему завтра же в армию утренним поездом, свалил после вписки по-английски. Это он не появлялся здесь еще год, как отслужил, неизвестно где пропав. Я-то все это время здесь был, готовый хлебнуть последствий. Да и каких? Макар сам тогда обозначил. «Если никто никогда не узнает». Он же уплывет вслед за мной на кладбище за чертой пгт, если рискнет открыть рот. У нас у обоих рыльце в пушку. И нечего мне сиськи мять. Это мой двор, я его не бросал и сдавать Макару не собираюсь. «В восемь подгребайте на наше место», — пишу пацанам, разделавшись с кашей. Не дождется. Сам его без масла сожру.