Фильтр оптимизма

На второй день пребывания в лагере Варя проснулась в восемь часов утра и, пользуясь одиночеством, занялась настраивающим на день дух медитированием. Жить одной в просторной комнате лагеря, предназначенной на четырёх человек, было ужасно непривычно. Но, впрочем, и минусов Сафронова не отыскала: у неё попросту сложилось ощущение, словно она находилась дома и сейчас отправится на плодотворную тренировку. Матч с Ямало-Ненецким округом был назначен на двенадцать часов дня. До завтрака Варвара увлекла себя тем, что начала осваивать йогу. Пока она расслабленно искала умиротворение и уединение души и тела, на фоне играла спокойная, очищающая голову, музыка. А вот Маша продемонстрировала совершенное противоречие блаженству подруги. Она едва не проспала завтрак и, чтобы успеть до временного закрытия столовой, отправилась туда в пижаме. Окружающие взгляды изрядно смущали и ставили в неловкое положение, так что, встретившись с Варей, Рязанова слегка успокоилась. — Слушай, ты только на поле в этом не выходи, ладно? — ободряюще улыбнулась Сафронова, отчего-то нисколько не удивляясь. Сонная, несобранная и растрёпанная Маша в ответ простодушно закатила глаза и спародировала слова подруги. — А может, этим у тебя получится соблазнить Ретинскую? — посмеялась она над яркой пижамой Рязановой с изображением мультяшного оленя с новогодними шапкой и шарфом, зазывно держащего в руке бутылку рекламного пива. — Варя, заткнись, по-хорошему... — прошипела Маша, опасливо оглядываясь: Регина сидела за столиком у окна в компании тренеров. Рязанову она ещё не заметила, и Маша планировала скрывать её в том же незнании. Презрительный блеск в глазах женщины она бы точно не вынесла. — Так, ну, смотри, Маш... Пива здесь нет. Только какао. Подойдёт? — Ой, не надо было никуда идти... — наигранным разочарованным полушёпотом протянула Рязанова. Время до начала своей игры команда провела под футбольным манежом, наблюдая за противостоянием Пермского края и Ханты-Мансийского округа. На половине чужого матча Раис Рустемович собрал своих воспитанниц в раздевалке. Пока они переодевались и понемногу разминали мышцы, тренер объяснял новые установки и тактику, давая наставления и выступал с заряжающей речью. Пермский край, потерпев очередное поражение, освободил поле для «Авангарда». Девочек из Ханты-Мансийского округа сменили представительницы Ямало-Ненецкого. Начав разминку, Рязанова внезапно поняла, в чём заключался её дискомфорт: она забыла надеть линзы и захватить очки. — Раис Рустемыч, — позвала она тренера, выглядя растерянно и нервно. Злить мужчину она ненавидела, зная, что за этим может последовать. — Я линзы забыла, — виновато пояснила Маша. — Рязанова, ну ёбаный в рот, блять! — беззастенчиво воскликнул мужчина, яростно вскинув тяжыле волосатые руки. — Иди отсюда! До начала игры оставались ничтожные минуты, и Рязанова наверняка бы не успела сходить в корпус. Тренер моментально отыскал решение, по телефону набрав Ретинской. — Регина, сходи до этого... До корпуса. У Рязановой возьми там линзы. Рязанова! Где они лежат? — В сумке в боковом кармашке. В футляре. — В сумке в боковом кармане. Всё, давай только побыстрее, щас играть уже будем. Ретинская не чувствовала ни намёка на удивление, молниеносным шагом следуя в корпус. Для Маши забыть какую-нибудь важную вещь было раз плюнуть. Кровать Рязановой разительно отличалась от других, выражая юношеский пыл извечной спешки. Поверх смятой простыни (и это при том, что одеяло покоилось на полу) лежали джинсы и свитер, которые Маша, видимо, не успела надеть перед завтраком. Увидев девушку в столовой в пижаме, Регине пришлось сильно потрудиться, чтобы отвести взгляд и не залиться звонким безобразным смехом. Сейчас же обстоятельства заставили её перерыть вещи Маши и увидеть что-то ещё более нелепое, чтобы найти нужное. Вопреки ожиданиям и заверениям Ретинской, трогать Машину «жизнь» оказалось чрезвычайно волнительно. Регина была восторженна и в то же время беспокойна, ощущая её запах так близко; узнавать неустанную Машину несобранность в пустой фольге от шоколада, футболке с надписью «Кто не рискует — тот не пьёт, кто рискует — долбоёб», невынутой из розетки зарядке для телефона. Ретинская старательно не трогала ничего прочего, зажатая мыслью, что попросту не имеет права. Она до жути не хотела пачкать искренность Маши и, ещё больше — проникаться ей. Иногда устоять перед этим было практически невыносимо тяжело. В каком из двух боковых карманов прятались линзы, Рязанова не уточнила. Ретинская действовала интуитивно. Но стоило ей расстегнуть замок первого хранилища, её настроение и конечности мгновенно напряглись. Помимо какого-то крема, флакона духов и иной мелочи она заметила бело-синюю коробочку под названием «Пропафенон». Употребление каких-либо лекарственных средств не было свойственным для всегда заведённой и здоровой Рязановой. Регина основательно заволновалась и начала нервно вчитываться в текст на упаковке. Её занятие прервала пугливая трель телефонного звонка, напомнившая о необходимости взять линзы. — Иду, иду... — сдавленно и торопливо произнесла она в трубку недовольному Раису. Ретинская наспех сфотографировала препарат и сунула его обратно. Линзы действительно нашлись в другом кармане. — Спасибо, — смущённо отозвалась Маша, принимая свою вещь. Случайное, незапланированное касание к нежным пальцам Регины изрядно сбили её с толку, заставив выдавить неуместную улыбку. — Спасибо, — неясно зачем повторила Рязанова, поспешив отлучиться к команде. Непробиваемое напряжение в янтарных глазах женщины будто бы уже выражало знание Ретинской о её тайне. Кожа Маши покрылась неприятным холодком. К этому моменту как раз подошёл судья, готовый стартовать. Поинтересовавшись готовностью вратарей, он визгливо свистнул в пластиковый прибор, тем самым запустив игру. Мяч разыгрывал «Авангард». В первом тайме преимущество владения мячом ухватили себе девочки именно из этой команды. Уверенные передачи через центр, связки, комбинации, удары — всё это было, но гол в первой половине матча так никто и не забил. Во втором тайме игра со стороны Ямало-Ненецкого округа заметно ожесточилась. Варя и Маша, занимающие позиции нападения, от грубости защитников команды соперников стали падать гораздо чаще. Рязановой это вскоре порядком надоело, и она с удовольствием включила режим игры в вышибалы, демонстрируя своё превосходное умение играть корпусом и не зарабатывать штрафные удары почти при каждом случае. Регина, наблюдавшая уже достаточно игр, так и не смогла привыкнуть к этому резкому перевоплощению из застенчивого ангела к безжалостной машине, которой, казалось, плевать, кого сбить. Впрочем, Регина следила не только за этим. Точнее — состояние Машиных противниц её вообще не волновало. Намного больше Ретинскую тревожил необычайно плохой вид Рязановой, усердно пытающейся это скрыть. Регина открыла браузер сразу же, как только отдала Маше очки и оказалась на трибунах. «Пропафенон. Для профилактики и лечения нарушений сердечного ритма», — гласил яркий экран, усиливая тревогу Ретинской в несколько десятков раз. Её глаза стремительно нашли на поле Рязанову, думающую, что сжимала грудную клетку незаметно для остальных. Она вздымалась и опускалась настолько быстро и истерично, что Регина невольно и судорожно начала размышлять, что делать, если она упадёт в обморок. Примерно на шестидесятой минуте Маша открыла счёт в пользу своей команды. Получив навес с уголового удара, она вскинула ногу прямиком под мяч, запустив его вместе с собой в чужие ворота. Отпраздновать моментально не вышло: её бутса застряла в сетке. Но Рязанова быстро исправилась, подпитав гол каким-то акробатическим трюком. Трибуны истерично взревели, заставляя «Авангард» взбодриться, а Ямало-Ненецкий округ — приуныть. Пробить вратаря Свердловской области не удалось. Матч окончился со счётом один-ноль, радостью «Авангарда» и недовольством девочек Ямало-Ненецкого округа. *** В голове Сафроновой шёл счётчик времени, гадко и раздражительно напоминая, что Варя так и не поговорила с Джулией. Понимание, что покидать лагерь необходимо уже завтра и желание исправить собственное неудобное положение побудили Варвару взять дело в свои руки. Вечером «нечаянным» образом она перенесла себя к беседке, в которой Арбенс одиноко разглядывала что-то в телефоне. Сафронова ясно осознавала, что это великолепный шанс и медлить уж точно не стоило. Но просто не смогла сдержать себя — хотя для неё это было очень несвойственно — застыть чуть поодаль, выкраивая приятную возможность наблюдать за поникшим силуэтом. Ветер периодически настойчиво выбивал волосы женщины из небрежной причёски, заставляя её раздражённо поправляться. Плохое настроение считалось Варей моментально — по более острым, чем обычно изгибам бровей, отсутствию привычной расслабленной улыбки, полному сосредоточению внимания на телефоне, нервному царапанию пальцев друг о друга. Наблюдательность и внимательность всегда присутствовали в арсенале Савроновой, но именно сейчас у неё сложилось ощущение, будто она знала Джулию вдоль и поперёк, досконально, до мельчайших подробностей. Когда она подошла чуть ближе, даже макияж женщины привиделся ей другим — ленивым и торопливым. Эти безмолвные знаки выстрелили в голову Вари уверенной мыслью: во что бы то ни стало, она просто обязана поднять Джулии настроение. Вариант «Или, как минимум, не испортить ещё больше» Варе не подходил. — V takovém chladu hrozí, že se na lavičku vydáte, pokud z ní v nejbližší půlhodině nevystoupíte. Джулия испуганно встрепенулась, с любопытством и недовольством оборачиваясь к Варе. Сафронова к этому моменту уже стояла за пределами беседки, за спиной женщины, сложив руки по бокам от Арбенс на деревянном заборчике. — Кто из нас сошёл с ума? — не успев окончательно отфильтровать слова, растерянно выпалила Джулия. — Я, — уверенно и расслабленно кивнула Варвара. — Моя квартира превратилась в школу чешского языка. — Ты начала учить чешский? — насмешливо и немного даже высокомерно усмехнулась Джулия. — Ну да. — Зачем? Прежде чем заговорить, Варвара окинула смеющимся взглядом местность вокруг. Желая избежать неловкости, она призналась себе со смехом, что полноценного, точного и правдивого ответа попросту нет. — Вы говорите так, как будто уверены, что я не способна его выучить. — Нет, пожалуйста, учи. Видимо, время свободного много. Сдача диплома ведь не так уж далеко. Сафронова оживилась ещё пуще, сложив ладонь на груди и заговорив интонацией лучших Голливудских джентльменов: — О, спасибо за беспокойство. Но впредь не переживайте на этот счёт. С университетской программой у меня всё более, чем хорошо. Джулия отвела взгляд и сморщилась так, словно от выразительной реплики у нее разболелась голова. — А изучение языков для меня — нормальная практика. Через мгновение Варю поглотило неприятное чувство, противоположное недавнему: ей показалось, что она даже имени женщины перед собой не знала. Арбенс посмотрела не то с искренним, но потаённым интересом, не то с безмолвным желанием провалиться под землю. — Если Вам интересно, я обладаю тремя языками за исключением русского: английским, финским и итальянским. Ну и чешский теперь учу. — Тремя языками? — с небольшой долей равнодушия уточнила Джулия. Полностью развернуться к Варваре ец не позволял забор беседки, но она сделала все возможное, чтобы видеть девушку. А ещё она поставила один локоть между рук Сафроновой, запустив ладонь в волосы. — Ладно, Вы меня раскрыли. Итальянский я не знаю. Арбенс смотрела пристально, с очевидным и очаровательным недоверием. Ещё никогда Сафронова не видела настолько милую улыбку, сочетающую в себе и вежливую сдержанность, и насмешливость. Самообладание скрыть её не могло, но и не выставляло в мерзком обличии. Молчание затянулось, и Варя не придумала ничего, кроме как заговорить на финском, а потом на английском. — Ты... Умеешь останавливать время или что? — намекая на то, что чёткое произношение и быстрое построение предложений требовало много усилий и времени, спросила женщина. Несмотря на то, что внешне она оставалась непоколебима, в груди уже образовался трепетный смерч, стремительно вызывающий восхищение. — Вы хотели спросить, как я это всё выучила, да? Ну, к финскому меня пристрастили ещё в детстве. У отца была... Соратница, финка, мы к ней часто ездили. Сафронова уныло поджала губы, поняв, что сама же вылезла на не очень приятную тему. Папа Варвары общался с женщиной-финкой, практически жил у неё. Варя, гостившая в её роскошном доме почти с младенчества, никак не могла понять, какие отношения связывают финку и её отца. Мужчина смотрел на неё с открытым и нежнейшим восторгом и, казалось, был готов умереть по её просьбе. Подрастая, Варвара раскладывала все мысли и обстоятельства по должным местам. Было не трудно догадаться: её отец прелюбодействовал. Что касалось матери Вари, она будто бы ничего не замечала. Все её подозрения отец списывал на паранойю, всякий раз пудря голову лживыми заверениями единственной любви. Варя видела, что мама несчастна в своих метаниях, но предпочитала не разрушать видимость крепкой семьи. Даже сейчас она не знала, в курсе ли мама о существовании папиной подружки. Сафронова решила вычеркнуть из своей жизни загадочную финскую семью, когда дети её потенциальной второй мамы стали называть её отца «папой». Всё, что тревожило её в этом круговороте неискренности — это только то, что осуждать отца за измены никак не получалось. — Она преподавала тебе финский язык? — осторожно поинтересовалась Джулия, заметив угрюмую задумчивость на лице Варвары. Сафронова не горела желанием раскрывать эту тему, но понимала: если она будет отвергать интерес Арбенс, приблизиться к ней совершенно точно не получится. — Отчасти. У меня не было выбора, так что практически всё детство я провела там. И просто согласилась, когда отец предложил нанять преподавателя и учить финский. Ну, знаете, не очень зависать там и вообще ничего не понимать. — «Не было выбора?» Варя тяжело вздохнула, склонив голову и, прячась от взгляда женщины, смела ладонью снег с поверхности забора. — Ну, выбор был... — неохотно ответила она. — Просто там было веселее, чем дома. Один только домашний аквапарк чего стоил. Джулия бы, несомненно, узнала про судьбу мамы Варвары, но личная тактичность вовремя её остановили. — Ясно. Арбенс вдруг почувствовала взволнованное вожделение, которое ещё недавно усердно пыталась замять. Теперь ей невероятно сильно хотелось узнать Сафронову. Варя пользовалась положением и в открытую разглядывала напряжённо-задумчивый женский профиль. Вокруг Джулии летали невысказанные вопросы, отдающиеся в перфекционизме Сафроновой неприятными ощущениями. Это были своего рода незакрытые гештальты, мимо которых она не смогла пройти. — Ну, в общем, в подростковом возрасте стало понятно, почему мы так много времени там проводили. И я перестала туда ездить. Как раз с Машей познакомилась, на футбол стали ходить. Джулия решила, что это зелёный свет для её желания что-нибудь узнать. — А мама что? — как бы невзначай, но и не отстранённо и не наплевательски спросила женщина. — Она просто боялась признать реальность. Точнее, всё ещё боится. Арбенс развернулась к Варе, выуживая в её взгляде нотки незнакомой растерянности и даже грусти. «Отличный план, — мысленно прокомментировала Варя. — Хотела поднять настроение ей, а в итоге испортила себе». — Это... Жестоко со стороны твоего отца. — Ну, любви как таковой между родителями я не ощущала. Они и в браке не были. И совесть матери мне неизвестна. — Так ты на стороне отца? — вскинула Джулия бровь. Теперь во всём её выражении читался откровенный интерес. — Да какая разница? Это их проблемы. И я предпочитаю в них не лезть. Не потому, что мне страшно или... Просто мне неинтересно. Арбенс отвлеклась на то, что попыталась вспомнить, думала ли когда-нибудь до этого разговора о семейной жизни Вари. В голове возникали картины строгих родителей, занимающих какие-то важные и ответственные должности. В представлении Джулии Варвару в детстве не совсем добровольно пичкали всевозможными знаниями и умениями, заставляя посещать десяток секций в неделю. И в это воображение никак не вписывался футбол. Арбенс посчитала своим долгом ответить чем-нибудь подобным на такие откровения Сафроновой. — Мне сложно это понять. Для меня родители были идеальным примером семьи. — Просто семьи или любви? — Понятие любви в нашей семье было относительно. Мама проходила всевозможные курсы по психологии и работала юристом-международником, а папа — психотерапевтом. Для них любовь — это какие-то психические и биологические механизмы. Удивление, даже ступор на лице Варвары, заставили Джулию против её собственной воли звонко рассмеяться. — Он её из Испании в Чехию хотел перевезти. Но мама сказала, что сначала институт хочет закончить. Папа вроде бы забыл про неё... Но через два года внезапно объявился и добился своего. Я родилась уже в Чехии. — Českou lásku nechápu, — усмехнулась Варя. — У меня сейчас кровь из ушей потечёт, — шутливо и безобидно отозвалась Джулия. Варя выпрямилась, вытягивая руки и упорно сдерживая весёлую улыбку. — Спасибо. Значит, есть, куда стремиться. Варя, практически истощённая колючими воспоминаниями, не знала, как продолжить разговор. По непринуждённо-глубокомысленному лицу Арбенс она понимала, что цели своей достигла: женщина уже не выглядела как прежде нахмуренно. Но и «уходить в закат», оставив после себя шлейф таинственности и самодовольства, Варваре тоже не хотелось. — Как ваше непробиваемое движение к победе? — безмятежно спросила женщина, медленно и с женственным притягательным изяществом поглаживая волосы. Варя тоже хотела коснуться небрежной причёски, понять, что всё время заставляло Джулию возвращаться рукой к волосам. Но понимала: это будет наглой глупостью. — Лестная формулировка, — просмеялась Сафронова, припоминая успех команды. — Но всё нормально. Последние два тура мы точно выиграем. С Ханты-Мансийском пока неясно. Либо мы их вынесем, либо ничья. — А-а, то есть, варианта, что они вас выиграют, ты даже не допускаешь? — Вам и башкирам они проиграли. С Ямало-Ненецким в ничью. Ну, с Челябинском и Пермью всё понятно. Вы с Омской в ничью сыграли, да? Но, по моим подсчётам, даже если они вынесут Ямало-Ненецкий и Ханты-мансийский округа, не опередят нас по очкам. Вот ещё Башкиры... — Варя смолкла, осознав, что глубоко увлеклась. Арбенс, как бы старательно ни пыталась, понять концепцию не могла — это было видно по её перенапряжённому взгляду. Так что Сафронова решила сменить тему и неожиданно даже для себя спросила: — Как Вы относитесь к прозвищам у преподавателей? Джулия потерянно захлопала ресницами, пытаясь уместить и обработать всю полученную информацию разом. — Так, — сбивчиво усмехнулась женщину, мотрув головой, словно это могло избавить её от лишних мыслей. — Прозвища у преподавателей. Это неизбежно. — Неизбежно — не значит нормально. — Не значит. Но главное, чтобы в лицо официально называли. Остальное дело совести и уважения, — в подтверждение своих слов Джулия уверенно пару раз качнула головой. Варвара, растянувшая на губах хитросплетённую улыбку, никак не отводила от женщины взгляд. Этот акцент заставил Арбенс сомкнуть губы и со сдержанным смехом произнести: — Я знаю, как меня называют студенты. — Dobře, nebudu vás muset poučovat. Já bych mlčela a nemohla to říct. Джулия наигранно-лениво закатила глаза. — Это обидно? — Печально! Это показывает, насколько нынешнее поколение неоригинально и некреативно. — Proč nemluvíte česky? Замаскированная просьба общаться в тон Сафроновой практически насильственно заставила Джулию рассеянно и отчего-то смущённо склонить голову в попытке спрятать сверкающую улыбку. Она взяла в лёгкие побольше воздуха, словно не она в совершенстве обладала чешским языком. — Už skoro nemluvím česky. V rodině komunikují buď rusky, nebo španělsky. Варвара заинтересованно, долго и излишне активно кивала, судорожно раздумывая над словами женщины. Наконец она призналась: — Я просто не поняла, что Вы сказали. Это было произнесено с такой твёрдой серьёзностью, что Арбенс не совладала с собой: подобно какой-нибудь подруге Вари, она склонилась к коленям и почти что истерично засмеялась. В порыве эмоций она слепо нашла промёрзшую руку Вари и непомерно крепко её сжала: Сафронова даже нахмурилась от боли. Как бы она ни жаждала заполучить тепло её пленительных рук, болезненные ощущения на коже заставили Варвару пытаться выбраться из чужой хватки. — Я, конечно, всё понимаю, но и без кожи остаться не хочу. Отпустите, пожалуйста... Джулия, не до конца покончив с безудержным занятием, освободила запястье Сафроновой. — Извини. Глупая привычка. Надо как-нибудь избавиться от неё, — Арбенс вновь принялась поправлять волосы и макияж, слегка испорченный радостными слезами. — Руки-то замёрзли. И нос вон красный. Иди уже давай. — Да, пойду читать очередную главу в учебнике чешского языка. — A není jasné proč, — дёрнула плечами Джулия на прощание. Вернувшись в комнату, Варвара, казалось, впервые столкнулась с тем, что не могла ни на чём сосредоточиться. В планах у неё появился новый пункт узнать что-нибудь о психотерапевтах или юристах-международниках. Но всё, что попало в мысли, надолго там не задерживалось — кроме Джулии, конечно. С воспоминанием о том, какой прелестной представала женщина в моменты искренности, Варвара и уснула.