Фильтр оптимизма

После шестого тура Регина жила как на иголках. Голову беспощадно-оголодавшими червями пожирали мысли о найденных в Машиной сумке препаратах. Ретинская целыми днями думала о том, как сказать об этом Рязановой и, когда уже вроде бы собралась с силами, пряталась в свой пугливый мирок. Как-то раз она даже остановила Машу посреди коридора с намерением открыть правду. Рязанова тогда вышла из кабинета своего научника, который любезно помогал ей разрабатывать дипломную работу. Это случилось настолько внезапно, что Регина действовала скорее машинально: взялась за локоть Маши, развернула к себе и, ощутив на собственных плечах неподъемный груз ответственности, застыла. — Это обыск? — привычно хохотнула Рязанова, блестя спонтанной радостью в глазах. Ретинская нелепо хлопала ресницами, никак не осмеливаясь сказать кое-что неимоверно важное. Как бы крепко она не переживала за здоровье Маши, изо рта не выходило ни слова. — Ты чего не дома ещё? — накручивая неприязнь к себе всё сильнее, поинтересовалась Регина. — Дома? Что такое дом? — наигранно сморщилась Рязанова. — С этим дурацким дипломом я скоро реально забуду, что такое дом. Спать буду на скамейках на четвёртом этаже, потому что там самые удобные, и в столовую заходить первой. Может, мне, как постоянному клиенту, цены снизят. Ретинская фальшиво улыбнулась в ответ. Прежде чем отправиться домой, она провела некоторое лишнее время в университете. Без него она бы абсолютно точно пошла провожать Машу — хотя бы до ворот. И тогда бы наверняка возник риск на эмоции страха выпалить тайну. Рязанова и сама никак не могла отделаться от чувства постоянного беспокойства за собственное самочувствие. На занятиях физкультуры и тренировках она стала менее активна — и это, конечно, не очень радовало Раиса Рустемовича. Пропафенон Маша принимала как полагалось рецептом. Этот факт помогал оставаться относительно спокойной для других. На все тревожные вопросы Рязанова смеялась, мотала головой и прочно заверяла, что с ней всё в порядке. Даже о том, что она недавно была в больнице так никто и не узнал. Крёстному отцу Вите Маша нагло наврала. Регину настолько терзал внутренний ураган, закрутивший в себе панику и озабоченность чужим состоянием, что она даже рассказала об этом брату. Адриан приезжал, чтобы заменить проводку на кухне (не так давно у Ретинской произошёл небольшой конфуз: воспламенилась розетка, пока закипал чайник). — Интересно девки пляшут, — воскликнул Адриан, чем-то уколовшись и едва не отпрыгивая от острого предмета. — Регин, а если она подохнет, пока ты здесь дрожишь?! Конечно, тренеру надо рассказать. И матери. И батюшке. Можно церковному... Так что за два дня до отъезда в очередной тур Ретинская применила смелость и здравомыслие к тому, что задержала Машу после пар. — А эта смешная картинка всегда у Вас висела? — указывая на какой-то настенный плакат, озвучила случайный мысль Рязанова. Она уже сидела на первой парте, забавно болтая ногами, готовая смущённо улыбаться Регине. Чего нельзя было сказать про Ретинскую. Она ясно понимала, что нисколько ни в чём не виновата, но чувствовала себя так, словно была обязана разрушить Рязанову. — Как ты себя чувствуешь? — осторожно начала Регина, прощупывая самуб наименее болезненную тропу. — Сейчас? — удивлённо усмехнулась Маша: вопрос показался ей предельно странным. — Да нормально вроде. Спать только хочу. Я вчера чуть ли не до часа ночи доклад Устиновой писала. — Нет, вообще. На тренировках... — речь Ретинской сама по себе сошла на нет, когда в голову ударило резкое осознание, насколько дёшево и драматично это звучит. Набрав в лёгкие как можно больше воздуха, Регина произнесла, не позволяя себе сбежать: — Ты пьёшь какие-нибудь лекарства? Напряжение на лице Рязановой стало слишком явным, чтобы думать, что она осталась в тени непонимания. Желваки на её челюсти заиграли в истеричном ритме, дыхание сбилось — грудная клетка едва двигалась, глаза уставились на Ретинскую, а вечная легкомысленная улыбка так и не сходила с её лица. — Ну, парацетамол там иногда... Ношпу... — У тебя что-то с сердцем? Тревогу вперемешку с прозрением заставили Машу медленно вздохнуть и отвернуться к небу за окном — словно его кристальная чистота могла её успокоить. — Маша. — У меня всё нормально, — с очевидным нежеланием отозвалась Рязанова. Регина не выдержала: её тон стал несколько выше, заимел нотки неустойчивых нервов и вспыльчивости. — Нет, Маша, когда человек принимает препарат для лечения сердечного ритма — это не нормально! — Как Вы узнали? — резко повернувшись к женщине, злостно и скоротечно выпалила Рязанова. Её не очень радужное воображение принялось рисовать картины летального (в переносном смысле) исхода. Ретинскую откровенно напугал яростный нетерпеливый взгляд на себе. Её плечи упали, весь накопленный в груди воздух был исчерпан. Она окончательно запуталась и не знала, чем ответить пытливому взгляду. — Я видела таблетки, когда очки твои искала. Маша должна была на это рассчитывать. Внимательностью и предусмотрительность Рязанова никогда не отличалась. Грёбаный «Пропафенон» она едва не забыла, сложив его в сумку в последнюю очередь. Вполне вероятно, что она и сама бы когда-нибудь оставила его на видном месте среди кучи вещей. Любой, кто её знал, задался бы понятными вопросами. — Господи, — процедила Рязанова. От этого выражения она разозлилась ещё сильнее, потому что казалось, будто оно безвозвратно принадлежало Регине и не могло быть использовано другими. К тому же это здорово напоминало о влиянии Ретинской на неё: Рязанова никак не могла вычеркнуть это слово из своего речевого арсенала. И отчего-то теперь оно вывело невероятно сильно. Подсознательно Маша понимала, что в этом случае преподавательница не примет её сторону. — Регина Яковлевна, это просто таблетки. Месяц-два попью, и всё нормально будет. Забудьте. — Маша, — нервно усмехнулась Ретинская, прерываясь, чтобы хорошенько рассмотреть реакцию Рязановой и обдумать речь. — Это так не работает. Маша некоторое время молчала, пытаясь утихомирить разбушевавшийся гнев. Так сильно оказаться, наконец, дома, ей не хотелось никогда. — Это вообще не работает, — тихо, на слабом выдохе, с застывшей печалью в глазах, произнесла она. Через секунду Рязанова импульсивно подхватила рюкзак и быстрым решительный шагом двинулась к выходу. — Вы ничего не знаете, окей? Регина едва успела её остановить. И пусть она даже на метр не переместилась от своего стола, за который держалась как за последнюю надежду спастись, как за спасательный круг в бездонном океане, слова подействовали на Машу лучшего всякого касания. — Я должна сказать Раису Рустемовичу. Рязанова резко вскинула руки, раздражённо сжала и опустила так, словно бросила какой-то тяжелый предмет. Её злость упорно сочилась наружу, какими бы стараниями Маша её ни скрывала. — Не надо никому ничего говорить, — как можно сдержаннее, медленно, почти по слогам, сказала она. — Это вообще Вас не касается. Я сама со всем разберусь. — Маша, ты понимаешь, чем это может закончиться? Понимаешь, что серьёзным спортом с этим вообще нельзя заниматься? — Если Вы кому-то скажите, я... — Рязанова снова всплеснула руками, не сумев придумать подходящей угрозы. — Не знаю, общаться перестану с Вами! Так громко дверью кабинета Ретинской Маша не хлопала никогда. *** Варя всегда была склонна к тому, что рассчитывала свои действия. А иногда даже слова, которые предстояло сказать; она долго раздумывала над тем, как более конструктивно, понятно и безопасно для себя сказать ту или иную речь. Так что, постепенно сближаясь с Вадиком, она делала это осознанно, предусмотрительно и добровольно. Совершенно «случайным» образом Сафронова стала всё чаще мелькать около площадки, где зависал Лунин с друзьями. Их встречи всегда ограничивались недолгими разговорами, когда Варя прерывала их сама, говоря, что ей пора, или Вадика утаскивали друзья. Но в один из таких дней Вадим завысил планку. — Какими судьбами? — весело прикрикнул парень, приближаясь к Варваре. Его пальцы на правой руке покраснели и начали дрожать от холода, но убрать её в карман он не мог, потому что держал банку энергетика. — Привет. В зал ходила, — ответила Сафронова, чуть приподнимая спортивную сумку. — Лучшее комбо, чтобы заболеть, — указала она на зубодробительный напиток и расстёгнутый воротник куртку Вадима. Не так давно он сменил свой длинный уродливый пуховик (который, несмотря на это, на нём смотрелся неплохо) на аккуратную укороченную куртку типичного чёрного цвета. Варя испытывала эстетический экстаз, впервые увидев её на одногруппнике. — Да кого там! Всю жизнь так хожу — ничё. — Но лучше застегнись. И капюшон накинь. Вадим театрально закатил глаза и выполнил сказанное Варварой. Стиснутый одеждой, со своей смущённой улыбкой, он стал в разы милее и, казалось, застенчивее. Несколько мгновений они провели в не совсем причтном молчании: Варя любопытно разглядывала Лунина и пыталась предугадать его следующие шаги, а Вадик рассматривал на друзей. Наконец, решив, что ради прогулки с девушкой они простят ему внезапное исчезновение, бодро произнёс: — Чё, может, тебя проводить? — Как романтично, — с ощутимым сарказмом прокомментировала Варвара, расплываясь в сомнительной улыбке. Впрочем, прежде чем сказать это, она довольно серьёзно подумала. Вадим ожидаемо засмущался, улыбнувшись такой улыбкой, которая какую-нибудь другую девушку обязательно бы обезоружила. Но Варя осталась неизменна. Её поведение являлось не больше, чем просто характерная и необходимая черта плана сближения с Джулией. Вадик был бы в шоке, если бы догадался. — Ну ща пацанам скажу. Первым делом Лунин завёл тему про энергетики: спросил, как к ним относится Варя (только более утрировано и неграмотно). Услышав её неприязнь к мощным напиткам, он выбросил банку в ближайшую урну и предложил поспорить, что с лёгкостью может продержаться без них месяц. Сафронова решила интерпретировать его идею: — Раз такой экспериментатор, давай месяц правильного питания? — Пф! Я ещё и в зал запишусь! — радостно поддержал мысль Вадим, всё-таки огораживая ледяные руки от холодного ветра. — Кстати, давай сумку твою донесу, — он ловко перехватил вещь Варвары и перекинул себе через плечо. — Тогда уж месяц здорового образа жизни? — Да на изяк ваще, как нечё делать, — оповестил Вадик, уже через секунду глядя на Сафронову с твёрдой сомнительностью. — Это ж просто книжки читать и траву всякую есть? — Это саморазвитие, режим дня и сна, здоровое и сбалансированное питание, занятие спортом, массажи, закаливание, медитация, ограничение экранного времени... Ну, всё такое. Понимание, во что вляпался, отразилось на лице Лунина лучше любой актёрской роли. — Ебать, — поражённо выдохнул парень. — Да похуй, давай! Только двадцать седьмого числа — исключение. У меня там день рождения. — То есть ты настолько уверен, что продержишься до того времени? — беззлобно усмехнулась Варя. — Конечно, — самонадеянно ответил Вадим. — Бля, чувствуя себя каким-то нариком. Как будто в рехаб ложусь. — Ну это правда непросто, — предостерегла его Сафронова, больше заинтересованная уже другой темой. — Как праздновать будешь? — Да как обычно: сначала с семьёй в рестике посижу, потом с пацанами двинем куда-нибудь. Думаю сауну снять. Нам чё, много не надо, пива чтоб было да собрались все. — С семьёй так, для приличия, да? — спросила Варя, уверенная, что все, в ком кипела молодая кровь, делали именно так. Сама она привыкла отмечать этот личный праздник в окружении друзей; родители были попросту далеко и ей не хотелось тратить средства, чтобы провести день рождения в той молчаливой и скучной среде. Папа звонил, расспрашивая обо всём на свете, мама — отправляла сообщения с поздравлениями из интернета. Звонить она перестала ещё на втором курсе Вари, когда дочь не поднимала ни одну трубку за неделю. — Пф, ты чё, там столько бабла должны навалить. У меня мама всю родню уже обзвонила, уже зал целый сняла в ресторане. Юбилей всё-таки. Двадцатка. — Кажется, твоя мама рада больше, чем ты, — так же безобидно отметила Сафронова, наигранно задумчиво нахмурившись. — Это да, — на некоторое время Вадик стих, а затем резко вскинул голову и уставился загоревшимися глазами на Варю. — Слушай, а не хочешь со мной пойти в рестик? Мне там одному скучно пиздец как будет, а кого-то из этих долбариков неохота брать. Ну, я про пацанов. Варвара изобразила самое откровенное удивление — так мастерски, словно совсем не ожидала этого предложения. Даже остановилась, выпуская из груди сбитый выдох. — Ну... — всё так же наигранно замялась она. — Если ты хочешь, давай. — Ну всё, забились. Ты не парься, там ничё такого не будет. Пока Вадик говорил об очередных приключенческих сюжетных поворотах своей жизни, Варя никак не могла избавиться от довольной улыбки. Мысль увидеть на семейном празднике Вадима Джулию воплотилась в голове задорной собачонкой с высунутым языком. Сафронова уже представляла её недоумение. *** Варя не любила опаздывать. Но когда она находилась в компании Маши, опоздание становилось незаменимым элементом. В этот раз время до начала тренировки поджимало особенно, а они всё ещё не вышли из квартиры Сафроновой. Дело заключалось в том, что они слишком увлеклись «профессиональным» спором: после просмотра очередного футбольного матча и увиденного гола через себя, Маша упорно заявила, что на сегодняшней тренировке сделает то же самое. Варя так же активно отрицала это, поддерживая точку зрения, что Рязанова скорее переломает себе кости, чем выполнит что-то относительно похожее. Но ничего из этого не воплотилось в реальность. Они даже не успели войти в раздевалку, как на их пути возник необычайно угрюмый Раис Рустемович. Так неловко и в то же время отчаянно Варя не ощущала себя никогда. Прошёл уже час, а она всё сидела на заснеженной парковой лавочке под единственным неработающим фонарём. В мерцании других фонарей снежинки завели плавный хоровод, никак не избавляя землю от тонкого слоя снега. Холодный ветер ненасытно пробирался под куртку, так и норовя простудить Сафронову. Рядом сидела Маша. Она перестала что-либо говорить ещё с того момента, как они покинули футбольное поле. Тренировка сошла на нет. Раис Рустемович сдавленно и неохотно заявил, что тайна Рязановой больше не являлась никакой тайной. Маша едва ли не закатила самую настоящую истерику, упрашивая, практически умоляя тренера закрыть глаза на пустяковое мнение врача. Но Раис Рустемович оставался непреклонен. Он так же безрадостно сказал, что детали необходимо обсудить позже. Варе никто ничего не предъявил, когда она стремительно помчалась за подругой. Было бы глупо и подло оставлять Машу одну в такой тяжёлый момент. Сафронова никогда не видела её разбитой; грустной, потерянной, отчаявшейся, но никогда — практически убитой, задушенной неподъёмной преградой на пути к мечте. Рязанова не знала, куда себя деть и что с собой сделать; она упала на ближайшую скамейку и так тоскливо разрыдалась, что Сафронова впала в незнакомую для себя панику. Все её слова и касания оставались безответны. Маша погрузилась в собственный океан угнетающих чувств и слёз. В тот момент она забыла обо всём, кроме грёбаного диагноза. Вскоре на место слёз пришло пугающее опустошение. Как они добрались до парка, Варя и сама не запомнила. Маша откинулась на спинку лавочки и немигающе уставилась на пейзаж перед собой. Осознание, что на этом её занятие футболом закончилось, пришло окончательно и невыносимо болезненно. Маша не хотела верить, но понимала — это конец. Её мечта вырваться в профессиональный футбол беспрекословно разбилась вдребезги. Полупрозрачный розовый платок, сквозь который она до этого смотрела на мир, напрочь спал. Несправедливость душила безжалостной петлёй на шее с каждой новой мыслительной вспышкой. Маша вспомнила Ретинскую. Сомнений, что именно Регина просветила тренера, не возникало даже в подсознании. Рязанова мгновенно пропиталась жаждой что-нибудь сломать или хотя бы вскочить с промёрзшей лавки. Она чувствовала, как злость заполняла каждый дециметр тела, взяв начальную точку в сердцевине. Ей даже казалось, что ещё чуть-чуть, и она со звуком винтовочного выстрела взорвётся, распадаясь на мелкие кровавые кусочки. Но действительность была более жестока: Рязанова не нашла сил даже на то, чтобы вытащить руки из карманов. — Если выговоришься, станет легче, — аккуратно наставила Варвара, впору подруге не изменяя положение. Маша хотела выпалить что-нибудь ядовитое, намекающее на конец радостных дней, но почему-то не смогла. Вместо этого она позволила солёной влаге застлать окоченевшие щёки и, с истеричным смешком всхлипнув, сказать: — Ненавижу себя, Ретинскую и вообще всё на свете, — она начала оттирать щёки, заставляя пальцы слегка согреться. — При чём здесь Ретинская? — Если бы она тренеру не рассказала про этот ебучий Пропафенон, я бы отыграла весь турнир. А потом сама бы ушла. Нет, ей обязательно надо... Всё испортить... Маша предпочла больше ничего не выдавать, а Сафронова отлучилась к глубоким размышлениям. Варя чудовищно сомневалась, прежде чем снова заговорить. — Ретинская не виновата, — осторожно вставила она, побуждая подругу захлебнуться в очередной волне эмоций: — Ну конечно! — вскрикнула Маша. — Никто, блять, не виноват! Это как обычно со мной что-то не так. Двадцать лет всё нормально было, а щас... Я даже заграницей ещё не играла. От травмы бы не так обидно было слиться, чем от этой хуйни. На некоторое время Рязанова смолкла, занимаясь тем, что пыталась начисто избавиться от слёз. В представлении Маши они не были проявлением слабости, но, тем не менее, теперь заставляли чувствовать себя ничтожеством. Наконец Маша снова впала в состояние практически полной обездвиженности. Сафронова покорно молчала, когда Рязанова сдавленно начала говорить: — Да сука, Варя, ну что не так?.. Чё мне так не везёт-то постоянно, а? Варвара с лёгкость могла бы завести что-нибудь о наследственных проблемах, излишней физической нагрузки, переизбытке стресса, недостатке сна и всём остальном, что, возможно, повлияло на диагноз Маши. Но понимала, что в этот раз просто добьёт Рязанову беспощадной и неизбежной реальностью. — Я не знаю, — бессильно выдохнула Сафронова, точно так же ощущая себя ничтожеством. Когда они попали в квартиру Вари, Маша сразу улеглась спать. Варвара провела полночи на кухне, загнанная непонимание, что ей самой теперь делать. В голове вертелось одна-единственная строчка Бродского: «Именно в минуту отчаяния и начинает дуть попутный ветер». Но озвучить её Маше Варя не решилась.