Фильтр оптимизма

Ретинская очень постаралась, чтобы не вызваться съездить с женской футбольной командой на региональные соревнования. На кафедре это всегда обсуждали лениво, никто и не хотел ехать — далеко, долго и неизвестно. Это попросту не вписывалось в график преподавателей, запланированный на жизнь вперёд, и грубо перечёркивало все планы — в том числе и отдых. Недельное пребывание в другом городе не означало освобождение от работы. Это было в разы труднее: приходилось скидывать и проверять задания дистанционно; иногда даже заставляли пары проводить в онлайн-формате. Регина отсела в самый дальний угол, надеясь, что обсуждение обойдёт её стороной. Но спортивный директор университета всё же её заметил. — Регина, давайте Вы? — настойчиво произнёс он, уже весьма заведённый от неопределённости. — У Вас энергии много, Вы молодая, красивая. Вам там понравится. Ретинская насмешливо-элегантно вскинула бровь, пряча губы за чашкой с кофе. За дерзкой улыбкой на них крылось невероятное волнение; Регина усердно боролось с желанием согласиться и обязательно уточнить, стопроцентно ли участие Рязановой в этом. — Нет, спасибо, — твёрдо ответила Ретинская, отворачиваясь и давая понять, что не заинтересована в этой теме. — Да почему «нет» то? — насупился директор, высоко подняв плечи. Листы бумаги в его руках шумно зашелестели, вызывая у Регины раздражение. — У Вас никаких конференций, как у Орлова. Никаких проектов. — У меня работа. Директор с открытой злостью шумно выдохнул и что-то черкнул в бумагах. Разговор длился ещё немного, а потом, так ничего и не решив, ответственный ушёл. Ретинская решила не вступать в громкую оживлённую дискуссию коллег, основой которой являлось всеобщее недовольство из-за настырности спортивного директора. Регина подхватила листы бумаги с новой темой для первокурсников и прошла мимо собравшейся толпы. Слишком резко открыв дверь в коридор, от Ретинской комуто здорово прилетело по лбу. В сгорбившейся фигуре она моментально узнала Рязанову. Маша протяжно и болезненно сквозь зубы зашипела, а стоящая возле неё Варя — звонко рассмеялась. — О Господи, — судорожно выдохнула женщина. — Да посильнее надо было, Регина Яковлевна! — воскликнула Сафронова и похлопала подругу по спине. — Может, умнее бы стала. — Да куда ещё умнее? — возмущённо отозвалась Маша, намекая на успешно написанную недавно контрольную работу. Она выпрямилась, позволяя Ретинской увидеть припухлость над бровью. — Регина Яковлевна, я думала мы с Вами в хороших отношениях. — Ну, я когда с тобой познакомилась, тоже думала, что ты нормальная, — вставила Сафронова, уворачиваясь от шутливого удара подруги. Регина всунула ей в руки бумаги, а сама завела Рязанову на кафедру, чтобы приложить к месту ушиба лёд — сгодилось замороженное в небольшом холодильнике шоколадное масло кого-то из преподавателей. — Рязанова, а ты хоть когда-нибудь целой бываешь? — спросил Владимир Сергеевич — преподаватель истории. — Нет, она думает, что если физически будет в порядке, придётся мозгами работать — у неё это плохо получается, — ответила за подругу Варя, последовавшая в помещение за Машей и Региной. — Сафронова, замолчи, а! Вообще щас не до твоих тупых комментариев, — выпалила Рязанова, активно размахивая свободной рукой — друга была занята тем, что придерживала у лица холод. Ретинская пыталась это дело подкорректировать, считая, что Маша не справляется с ним. — Они тупые, потому что ты не знаешь значение слова «физически»? — не унималась Варя, вызывая широкую улыбку не только у себя, но и у некоторых преподавателей. — Загуглишь потом. Подсказка: это не связано с силой тяжести... — Иди отсюда! — будь у Маши под рукой хоть что-нибудь, она бы, непременно, запустила это в хихикающую подругу. Но у неё не было ничего, кроме ледяного масла, так что Варе не пришлось уворачиваться или бежать. — Мы вообще по-другому поводу пришли. — Да, было бы странно, если бы мы пришли за тем, чтобы тебе втащили, — Сафронова подошла ближе и, отложив вещи Ретинской, опустилась на свободный стул. — Держи нормально, — наставила девушку Регина, осматривая, не опухло ли её лицо ещё больше. — Регина Яковлевна, Вы там мозги ей только не отморозьте, — произнесла Варя, глядя на недовольное лицо Маши. Ретинская не сдержалась: — Поздно. Это кто-то сделал ещё до меня. — Это уже можно рассчитывать как буллинг, — для приличия откомментировала Рязанова, принимая свою участь, заключающуюся в том, чтобы выслушивать добрые подстёгивания подруги и преподавателей. — «Рассчитывать» — слишком сложное слово для тебя, Рязанова, — усмехнулась Варя, всё же отвлекаясь от издёвки над Машей и разворачиваясь к Ретинской. — Так кто из преподавателей с нами едет? — Ещё неизвестно, — ответила Регина — с таким выразительным равнодушием, что понятно стало моментально — точно не она. Сафронова мнительно поджала губы, глядя, как светящееся надеждой лицо подруги превращается в унылое, огорчённое пятно. Блеск в глазах Рязановой, направленных прямиком на Ретинскую, никуда не делся, но стал отчётливо выражать её чувство — и ничего, кроме тоски, там не нашлось. — Ну... — попыталась начать Варя, но в голову, как на зло, ничего не лезло. — Ну, значит, пошли мы на пару. Ещё несколько секунд, продлившихся как долгий неприятный разговор, Маша смотрела на Регину Яковлевну. Так недоверчиво и умоляюще, словно пока не приняла собственную безнадёжность, и этот взгляд мог изменить решение женщины. Ретинская наблюдала за ней в ответ, устало и молчаливо, с обещанием, но отнюдь не радостным — обещанием ничего не менять. — Пошли, нам ещё домашку рассказывать, — с нотками раздражения Варя взяла подругу за локоть и повела к выходу. Регина закинула масло обратно в холодильник и задумчиво уставилась за окно. Вместо того, чтобы действительно пойти на занятие, Сафронова с Машей решили немного прогуляться. Покидать территорию университета в учебное время было для студентов нормальной практикой: многие ходили в супермаркеты, предпочитая их столовой; кто-то и вовсе умудрялся добежать до дома. Рязанова уговорила Варю зайти в магазин и взять что-нибудь перекусить, хотя обед прошёл совсем недавно. Маша взяла себе газировку без сахара, потому что с недавних пор села на дефицит калорий, желая привести тело в порядок перед соревнованиями после шумного Нового года. Сафронова же ограничилась кислющими мармеладками. Днём холод был менее безжалостен, нежели вечером. Погода позволяла немного посидеть в скромном дворике и душевно о чём-нибудь поговорить. Варя завела рассказ про возможные случаи на предстоящих играх: вспомнила пройденные этапы и выразила свои опасения. Она видела, что Маша нисколько её не слушала и пребывала в совершенно другой вселенной. Она замолчала, проверяя пришедшие на телефон сообщения — и даже тогда подруга не заговорила. — Мы чё, помолчать вышли? — спросила наконец Сафронова. — Нет, ну она мне ничё не обещала, — отрешённо произнесла Рязанова, печальным немигающим взглядом уставившись на грязный снег. — Вот именно! — активно поддержала её Варя. — А мы про что? — Я Регине говорила, чтобы она с нами на округ поехала. Ну, как говорила... Сказала, что она может поехать. — Ты даже не попросила. Так что не ной. Либо попроси. — Да не поедет она, — отмахнулась Маша, чувствуя, как грусть пытается стеснить злость. — Почему? Не попробуешь — не узнаешь. — Ага. Семь раз отмерь — один отрежь. — В твоём стиле, — загадочно кивнула Сафронова, глядя на недовольное выражение лица Маши. — Что? — Тупить, Рязанова! Ну не едет и не едет. Годик отмучаешься и забудешь. Наверное. — Спасибо, поддержала, — ядовито и саркастично ответила Маша, неестественно морщась на вопросительный взгляд Вари. — Нет, ну, конечно, ты можешь взять всё в свои руки и... Не мучиться этот долбаный год, а возможно и всю жизнь, а радоваться... Любить и быть любимой, — всю свою речь Сафронова не убирала с лица хитрую подталкивающую улыбку. Рязанова, глядя на подругу и понимая: что бы она ни говорила, действительно поддерживает, ощутила, как настроение вопреки злой судьбе улучшалось. *** Январь постепенно разогревал студентов и преподавателей. Учёба вернулась в привычное монотонное русло, и ничего масштабного не происходило. Тренер Маши, Раис Рустемович, сделал ей весьма бестактное замечание о том, что за новогодние каникулы она здорово рискисла. Так что регулярно пару раз в неделю Рязанова выбиралась на старенький стадион неподалёку от дома и занималась: в одиночестве, под жестокий рок в наушниках. Помимо того, что занятия были необходимы для восстановления, вместе с беспощадно кричащей музыкой они здорово помогали заглушать мысли. В последнее время разум Маши не принимал ничего, кроме Ретинской. «Либо попроси», — эти слова Вари никак не покидали мысли Рязановой на протяжении ещё недели. Она сидела на парах Регины Яковлевны, покорно записывала конспекты, сдавала домашнее задание, периодически ловила вопрошающие взгляды женщины и безостановочно думала о том, почему Ретинская не захотела ехать с командой на соревнования. Но подойти и спросить Маша никак не осмеливалась. Сафронова каждый раз упорно к этому вела, как-то даже предложила самой спросить. Рязанова тянула, пока, наконец, неизбежное не настигло её само. В конце недели Маша, возвращаясь домой после вечерней тренировки, решила задержаться в парке. Тело гудело так, словно Рязанову вместо привычных упражнений со всех сторон сжали гвоздями. Жизненно нуждаясь в небольшой передышке, Маша села на ближайшую лавочку. В руках она неизменно держала колу без сахара, а музыка в наушниках сменилась на более спокойную. Глядя, как беспокойно качаются верхушки обнажённых деревьев, Рязанова мысленно пыталась заставить себя подняться. Воскресение в её жизни всегда означало выполнение домашнего задания и закрытия долгов, а время было уже позднее. Стремительно возвышалась вероятность, что дома Маша просто завалилась бы спать, наплевав на всё остальное. Ветер начинал неприятно щипать кожу; тело замерзало от обездвиженности. Кажется, этой зимой Рязанова начала острее злиться на собственные открытые щиколотки, осенние кроссовки и куртку, отсутствие шапки и перчаток. Маша откинула голову на спинку лавочки, с горечью ощущая, как мелкие снежинки пробираются под распахнутый воротник куртки. Как бы она ни сопротивлялась, глаза остаться открытыми не смогли. Рязанова применяла очень влиятельные усилия, чтобы попросту не уснуть. Домой, зная, что там гора невыполненных заданий, ой как не хотелось. Наверное, Маша бы так и заснула. Спасла её чья-то внезапная рука, крепко схватившаяся за плечо. Рязанова дёрнулась и истерично вскрикнула, пока размыленный силуэт делал пару осторожных шагов назад. В неустанно изящно-хмуром лице Маша без труда узнала Ретинскую. Губы её безвольно растянулись в неуместной счастливой улыбке — поправляя лямки рюкзака, Рязанова оживилась и встала. — Здрасьте. Нервно блуждающие по лицу Маши глаза Регины Яковлевны основательно её засмущали. — Ты почему не дома? — строго спросила женщина. И хоть она осознавала, что вопрос её слегка недоумённый, добавлять что-то ещё не стала. — Как раз туда и иду, — объяснила Маша. — Отдохнула просто. — После тренировки, что ли? — Я кроме универа и поля нигде не бываю! — сказала Рязанова так, словно для каждого это было очевидностью — уж тем более для Регины Яковлевны. — Ясно, — выдохнула Ретинская, всеми силами пытаясь утихомирить встревоженный пульс. Картина развалившейся на скамье Рязановой оказалась весьма неприятной — Регина и не помнила, когда в последний раз так тряслась от паники. — Я думала, ты тут... Не дышишь. — Нет, не дышу я обычно после первого тайма на играх. А это так. Фигня. — Фигня... — едва слышно повторила Регина. Называть «фигнёй» своё скачущее от страха сердце она бы точно не стала. — Иди домой, спать пора. Завтра в училище. — Ой, как будто я когда-то, высыпалась, ей-Богу! — смешно скорчив лицо, произнесла Маша. Ретинская хотела усмехнуться, но ещё не отпустившее волнение не позволило это сделать. Она смотрела на привычно смеющиеся глаза Рязановой и в мыслях истошно себя убеждала — подойти было просто необходимо. Если бы Маша издалека подавала хоть какие-то признаки жизни, Регина бы, несомненно, закуталась плотнее в шарф и сменила траекторию пути — лишь бы не пересечься со своим главным трепетом. Но Рязанова лежала словно мёртвая — Ретинская с пеной у рта доказывала себе, что перепугалась бы и при виде незнакомого человека в такой позе. Доказывала, уже стопроцентно зная, что это не так. Маша — особенный случай. Рязанова видела, что женщина собирается как можно быстрее уйти. Осознание этого отдалось болезненным ощущением нарастающей тревоги. Как только Регина приоткрыла рот, Маша поняла — это её последний шанс. — Ладно... — Почему Вы не согласились на соревнования поехать? От такой бесцеремонности Регина на некоторое время застыла в прочном недоумении. Решительность и непреклонность в молодом энергичном голосе вызвали на её коже колючий мороз. Ретинская растерянно захлопала ресницами и даже сделала шаг назад. — Потому что не умею играть в футбол, — скованно пратораторила женщина, остро надеясь, что шутка сумеет закрыть тему. Однако Маша, позволив себе прерваться на слабую улыбку, ждала ответа. Регина отвела взгляд и обречённо вздохнула. — Ну что я там делать буду? Я терпеть не могу весь этот шум. А там ещё и работать надо как-то при нём. Рязанова молчала — слишком долго для этого положения. Теперь она не чувствовала ни грамма прежней весёлости, которую вызвало незапланированное появление Ретинской. — Понятно, — сказала Маша, начиная движение в сторону дома. — Спокойной ночи, — как бы она ни старалась подавлять раздражение, оно явственно выплеснулось наружу. — Нет, Маша, ну что ты из-за моего присутствия играть лучше будешь? Рязанова стремительно неслась к дому. *** Разговор в вечернем парке значительно сказался на настроении Маши. После него на парах Ретинской её словно не было — в большинстве случаев она предпочитала молчать и прятаться за спинами одногруппников на задней парте. Регину Яковлевну, что было совсем для неё неожиданным, это чудовищно раздражало. Ей неимоверно хотелось остановить Рязанову после занятия и бросить что-нибудь ядовито-колкое, лишь бы Маша произнесла хоть слово. Её девчачья обида задела в Ретинской всё живое — Регина чувствовала себя виноватой. Тем не менее, подходить к Маше она не стала, испытывая собственную гордость. На удивление даже самой Ретинской, вечер пятницы обрёл некоторые планы. Друзья, проделав множество неудачных попыток, всё-таки уговорили женщину выбраться где-нибудь посидеть. О бильярде Регина имела довольно узкое представление, чтобы непосредственно в него играть, но просто пообщаться, заведение с большим зелёным столом и разноцветными шариками — неплохой вариант. Усталость безжалостно валила с ног, и если бы у Ретинской имелась хоть капля безответственности, она бы, непременно, в последний момент отказалась от встречи с друзьями. А после визита спортивного директора в её кабинет, желание отправляться не домой, мгновенно пропало. Спортдиректор университета, Сергей Александрович, зашёл к ней словно не один — принёс вместе с собой непомерно тяжёлый груз и одним только взглядом скинул его на плечи Ретинской. Она посмотрела на него с прищуром, снизу вверх, потому что переодевала обувь и сидела на кресле. Сергей Александрович приблизился к столу и опустил на него какие-то документы. — Регина Яковлевна, не хочу вас расстраивать, но... — искусственно обречённо начал мужчина. — Кроме Вас больше некого отправлять в «Олимпиец», — в подтверждение собственного отчаяния и непричастности к положению, Сергей Александрович плотно поджал губы и покачал головой. Регине от предела фальши во всей его сущности захотелось его чем-нибудь ударить — наверняка он просто вписал Ретинскую в документы, потому что у неё не было никаких конференций и мероприятий. Вполне обоснованно, но Регина заполнилась гневом от понимания, что «проиграла» Рязановой. — Ну, впрочем, выбора у меня всё равно не было, — подавленно проговорила женщина, вытаскивая из шкафа пуховик. — Спасибо, Сергей Александрович. Подробности уточню позже. До свидания. Мужчина, явно задетый таким резким окончанием разговора и практически выгоном, намеренно медленным шагом ушёл. Плечи Регины безнадёжно упали, а в глазах укрылась жуткая усталость.