Непроявленная реальность

Электричка, прочерчивающая километры на пути к городу, походила на последний приют для измученных душ. В ее полупустом утреннем вагоне витала особая, тягучая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колес и приглушенным мурлыканьем. Дилан, сидевший напротив, не выпускал из рук Абилку. Он вытащил ее из переноски, и теперь кошка, свернувшись клубком, устроилась на его коленях. Но покой этот был обманчив. Пальцы программиста, обычно порхавшие по клавиатуре с бешеной скоростью, сейчас нервно, почти болезненно впивались в ее угольно-черную шерсть. Это было не просто поглаживание – он будто ощупывал, убеждаясь, что она жива, тепла, дышит. Его губы шептали что-то несвязное, сюсюкающее, полное немой благодарности и остаточного ужаса. – Кто у нас хорошая кошка? Кто самая лучшая девочка? Держалась, держалась, моя Абилочка... Абилка поначалу смиренно принимала этот поток любви, отвечая низким, умиротворяющим мурчанием. Но с каждой минутой ее терпение истощалось. Ласка, которая обычно вызывала у нее блаженную истому, теперь была похожа на допрос. Она нетерпеливо дернула ухом, потом – всем телом, пытаясь сменить позу. Когда Дилан, не понимая намека, снова принялся за уши, кошка коротко и сердито буркнула, а затем, с видом великой мученицы, легонько, без когтей, ткнула его в руку передней лапой. «Отстань, – словно говорил этот жест. – Я здесь, я жива, хватит уже меня тискать». Дилан замер, его лицо на мгновение исказилось гримасой обиды, но затем он сдался, лишь продолжил размеренные поглаживания, подперев щеку кулаком, чувствуя под рукой спокойное, ровное дыхание. Он понимал, что все закончилось… Что все это похоже на кошмар… Что это можно забыть, но разве забудешь такое? Лололошка же пребывал в состоянии, которое точнее всего можно было описать как овощное. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, устремив пустой взгляд в окно, но будучи погруженный в глубины собственного сознания. Физическая усталость была костной, всепроникающей. Они почти не сомкнул глаз, а потом, под безжалостным утренним солнцем, им пришлось разбирать баррикады, что всю ночь спасали их жизни. Сдвигать тяжелый шкаф с лестничного люка, оттаскивать стол от двери... Каждое движение отзывалось в мышцах тупой болью, эхом прошедшего кошмара. Пока Дилан в спешке собирал свои вещи и технику, Лололошка занялся странным делом. Он взял пустую жестяную коробку из-под печенья, в которой когда-то хранились мамины таблетки, и, присев на корточки, методично, как грибник, собирал с пыльного пола мерцающие камушки. Янтари. Большая их часть, те, что лежали прямо в лучах поднимающегося солнца, исчезла – не растаяла, а словно растворилась в свете, оставив после себя лишь воспоминание о сиянии. Но те, что лежали в тени, остались. Даже вокруг дома нашлось несколько штук. Он собрал больше десятка. Они лежали в коробке, тихо позванивая при каждой тряске вагона, словно крошечные, пойманные в ловушку сердца. – Зачем тебе эти камни? – Голос Дилана прозвучал хрипло. Друг не отрывал взгляда от Абилки, словно кошка могла перестать дышать в любую секунду, если он не будет следить. Лололошка медленно перевел взгляд с окна на коробку у себя на коленях. – Отдам Джону... – Его собственный голос был плоским, без каких-либо эмоций. – В прошлый раз именно в этих янтарях заключалось мое задание. Он снова отвернулся к окну, не желая продолжать разговор. Его туманные теории о темных ангелах обретали все более пугающие оттенки после этой ночи… И если он хочет получить от Джона какую-либо информацию, ему нужно чем-то заплатить. Валюта в том странном, темном мире, куда его втянул брат… И янтарь подходил под эту задачу. Теперь, когда эта тьма сама пришла к нему в дом, эти камни были не просто доказательством – они были ключом к ответам. За окном проплывал лес. Знакомый до боли, родной лес его детства. Сколько раз он бегал здесь с мальчишками, строил шалаши, искал приключения. Каждая тропинка, каждый кривой ствол старой березы, каждый муравейник был частью его личной биографии. Это место всегда было для него синонимом беззаботности, летних каникул, запаха хвои и земляники. Но теперь он смотрел на него другими глазами. Глазами, видевшими, как из этой самой чащобы, из-под этих самых коряг, выползает ночной кошмар. Лес преобразился. Из друга он превратился в загадку, в угрозу. Утреннее солнце золотило верхушки сосен, но в глубине, между стволами, все еще лежали густые, синие тени. И каждая из этих теней теперь казалась потенциальным укрытием. Эти скрюченные, поросшие мхом валежники – не укрывались ли за ними те самые длинные, четырехпалые конечности? Эти густые заросли папоротника – не скрывают ли они бледный, безглазый овал, обращенный в сторону проходящей электрички? Знакомое до слез место, прогулянное вдоль и поперек, оказалось обманчивой маской. Под ней скрывался другой лес – древний, полный тихих шепотов и незримых обитателей. Дом для чудовищ. Или... Для тех, кого люди по незнанию называют чудовищами. В голове у Лололошки, и без того тяжелой и ватной, поднялась буря вопросов, бешеный, безысходный водоворот. «Кто вы? – Мысленно обращался он к теням. – Что вы такое? Призраки? Инопланетяне? Существа из сказок, что оказались правдой?» Почему они пришли к ним? Это было не случайное нападение. Оно было целенаправленным, осмысленным. Осада. Они хотели попасть внутрь. Но зачем? Чтобы убить? Или что-то забрать? Может... Забрать его? Глупости… Более вероятно, что эти существа выследили его и захотели отомстить за тех, что были в заброшке… Но почему именно сейчас? Связано ли это с его возвращением в дом? Он что-то забрал из дома, что могло спровоцировать… Такое? Воспоминания о ночи проносились кадрами: беззвучный шепот, скребущий за стенами, клубящиеся, липкие тени, принимающие формы кошмаров, и тот, последний, что вошел в луч света и... Преобразился. Вспышка чистого, теплого, живого сияния. Крылатое солнышко. Существо света, заточенное в оболочку тьмы. Что, если они не монстры? Что, если они – пленники? Жертвы? И их нападение было не актом агрессии, а... Криком о помощи? Попыткой вырваться? «Как же много вопросов…!» Голова раскалывалась. Каждый вопрос, не находя ответа, впивался в сознание острой занозой. Недостаток сна, адреналиновая встряска и эта умственная карусель сливались в одну сплошную изматывающую головную боль. Лололошка прикрыл глаза, пытаясь хоть на секунду отгородиться от мелькающего за окном леса-призрака, от звона янтарей в коробке, от всего этого безумия. Он надеялся. Отчаянно, исступленно надеялся, что сегодня, наконец, получит ответы. Что Джон снимет с него эту ношу неведения. Что хоть какая-то часть пазла встанет на свое место. Иначе этот груз грозился раздавить его окончательно, превратив в пустую оболочку, навсегда затерянную в ритме большого города, под его серым, бесконечно одиноким небом.

***

Город. Огромный серый механизм, состоящий из стекла, стали и равнодушия, угрожающе возвышался над головой, давя своим масштабом и безостановочным гулом. Воздух в портовой зоне был густым и едким – смесью соляной влаги, мазута и ржавого металла. Солнце, бледное и невыразительное в этой дымке, отражалось в лужах машинного масла, создавая на асфальте маслянистые, переливающиеся радуги. Но сейчас Лололошке было не до гигантской машины, пожирающей жизни. Каждый его нерв был натянут струной, звенящей от усталости и накопленной ярости. Он широкими, решительными шагами пересекал пустынную площадку между горами ржавых контейнеров, похожих на надгробия забытой цивилизации. Его кеды шлепали по мокрому бетону, отбрасывая брызги грязной воды. В лабиринте из стали его ждал Джон, прислонившись к сияющей, вопиюще белой иномарке – инородному телу в этом царстве упадка. Не говоря ни слова, Лололошка с силой швырнул ему в руки жестяную коробку. Глухой лязг прозвучал оглушительно громко в давящей тишине порта. – Надеюсь, этого хватит, чтобы ты ответил на мои вопросы? – Ло практически выплюнул слова, чувствуя, как горит изнутри. Он немного поспал в электричке, и этого короткого забытья хватило, чтобы адреналин окончательно сменился холодной, концентрированной злостью. Злостью на этого человека в белом, своего близнеца, который знал, но не рассказывал ничего… Никогда. Из-за его умалчиваний, его полуправд они с Диланом едва не превратились в кровавое пятно на полу чердака. – О, какая прелесть! – Джон присвистнул, не скрывая искреннего изумления. – Откуда у тебя столько? Моя группа их месяцами по паре штук выслеживает! Он даже снял темные очки, и его острый, пронзительный взгляд темных глаз утонул в мерцающей глубине камней. – Они напали на нас, когда мы с Диланом были в мамином доме. – Лололошка старался сдержать раздражение, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его голос едва заметно дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой ярости. – Напали? Странно, обычно они не взаимодействуют с нашим миром... – Джон заинтересованно крутил в длинных пальцах кусочек янтаря, с холодным любопытством наблюдая, как под лучами солнца камень начинал светиться изнутри, становился прозрачным, а затем таял, словно кусочек льда, оставляя в ладони лишь мимолетное тепло. – Что значит «не взаимодействуют с нашим миром»? – Лололошку это исчезновение не впечатлило – он уже видел его. Его впечатляло лишь чудовищное лицемерие брата. Тот покрутил оправу солнечных очков на пальце, играя светом, а затем небрежно надел их обратно, скрывая выражение глаз. – То и значит, дурень. – Джон приспустил очки и закатил глаза с преувеличенным презрением. – Они нас не видят. Как и мы их, в основном. Очередные недомолвки, порождающие новые вопросы… Лололошка стиснул зубы и набрал полную грудь воздуха. – Джон, хватит! – Повысил голос он. Терпение лопнуло. Лололошка сделал несколько уверенных шагов вперед. – Я чуть не умер этой ночью, имей совесть, расскажи все, что знаешь! Что это за темные ангелы такие? Откуда они взялись, что за «шизик»? Я имею право знать! Если не как инструмент и человек, который пострадал от этих тварей, то как твой брат! Джон усмехнулся, коротко и сухо. Этот сдавленный звук напомнил спуск курка пистолета… Он медленно, с театральной небрежностью, отставил коробку с оставшимися камнями на капот автомобиля. – Как брат? – Он медленно, почти по-змеиному, перевел взгляд на парня в белой толстовке. – Это ты-то мой брат? Он сделал шаг вперед. Ло инстинктивно отступил, почувствовав исходящую от Джона волну холодной, неуловимой угрозы. Спина его уперлась в холодный, шершавый бок ближайшего контейнера. – Хочешь ты того или нет, мы семья, – выдавил Лололошка, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. – Семья, значит... – Джон остановился в считанных сантиметрах от него, нарушая личное пространство. Запах его дорогого парфюма смешивался с портовой вонью, создавая тошнотворный коктейль. Два разных человека с одним лицом стояли друг напротив друга, разделенные пропастью из обид, недоверия и смертельно опасных секретов. – Ну хорошо, – практически выплюнул парень в безупречно белом пальто. – Я расскажу тебе. Хочешь знать, кто такие «темные ангелы»? Это ребята, как те, с которыми ты работал. Те, кто уничтожает теней. Откуда они взялись? Я обучил. «Шизик» – наш отец. Что-то еще, брат? Лололошка замер, боясь сказать что-то не то, сделать лишний вздох, который мог бы спугнуть эту хрупкую, невероятную возможность. Джон впервые за... Сколько он себя помнил... Говорил с ним не как с досадной помехой или пятном его генеалогического древа, а как с человеком, допущенным до тайны. В голове у Ло роился целый ураган вопросов об этих тенях, об отце, о самом Джоне и чем он занимается..! – Да... – Выдохнул он. – Пожалуйста, расскажи подробнее. Брат лишь щелкнул языком. Джон опустил голову, покачал ею с видом усталого ментора, раздраженного туповатым учеником. – Эх, Лололошка... – Он вздохнул и развернулся, давая своему пальто эффектно развеваться на ветру. – Садись. Он направился к автомобилю, не оборачиваясь, уверенный в своем праве повелевать. Лололошка не стал пререкаться. Он молча последовал за братом, скрипнул дверцей и опустился на пассажирское кожаное сиденье, холодное и скользкое, словно кожа рептилии. Защелкнул ремень. Запах в салоне был стерильным, дорогим – ароматизатор внутри заглушал портовую вонь. Джон закинул на заднее сидение коробку и сел за руль. Машина тронулась с места почти бесшумно, как призрак, скользя по разбитой дороге между контейнерами. Тишина в салоне нарушалась лишь тихим гулом двигателя. Лололошка смотрел в боковое окно, на проплывающие ржавые громады, и чувствовал, как каждый мускул в его теле напрягается до предела. Он ждал. Ждал, когда его брат, наконец, снимет маску и покажет настоящее лицо. – Ну? – Спокойно, почти лениво нарушил молчание Джон спустя несколько минут. – Что? – Не понял Лололошка, отрывая взгляд от окна. – Даже не спросишь об отце? – Джон поднял бровь, бросив на него быстрый, насмешливый взгляд. – Я ведь только что бросил тебе эту кость. А ты даже не обнюхал. – Сейчас я больше хочу услышать о тенях, – тихо ответил Лололошка. Отец… Он столько лет прожил, даже не зная его внешности до недавнего времени… А теперь этот человек, пусть даже не лично, но врывается в его жизнь и рушит ее привычный уклад смертельными опасностями. – А что о них говорить? – Джон пожал плечом, крутя руль. – Это действительно тени. Как те, что остаются после ядерного взрыва. Отпечатки. Только вместо атомной бомбы... Взорвалась какая-то штука, как-то связанная с проксом. – Прокс это те камни? – Уточнил Ло, чувствуя, как в голове начинают выстраиваться первые, робкие связи. – А ты не такой тупой, каким кажешься, – усмехнулся Джон, и в его улыбке промелькнуло нечто, почти похожее на одобрение. – Джон..! – Раздраженно протянул Лололошка. – Ладно-ладно... – Брат махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Лололошка еще немного помолчал, собирая воедино все брошенные Джоном кости. – Отец работал над этой машиной? – Осторожно уточнил он. – Да ты сегодня в ударе! – Джон рассмеялся почти беззаботно, как в детстве. Машина плавно затормозила и припарковалась в самом глухом углу порта, около одного из самых старых, облупленных контейнеров, затерянных в паутине ржавых переходов. Джон выключил двигатель. Тишина обрушилась на них, оглушая. Они сидели в роскошном салоне, а за стеклами был мир, где правили тени и тайны их отца… – Зачем мы сюда приехали? – Спросил Лололошка, щелкая замком ремня безопасности. Звук показался ему неестественно громким в наступившей тишине. Он смотрел на унылую, обшарпанную стену контейнера, за которым они припарковались. Здесь, в глубине порта, царила гробовая, еще более давящая атмосфера – сюда даже не доносились крики чаек, только вой ветра, гуляющего среди железного лабиринта, как раненный зверь. – Здесь лаборатория, – равнодушно ответил Джон, уже открывая свою дверь. – Проверим прокс, что ты принес. И тебя заодно. Холодный укол тревоги пронзил Лололошку быстрее, чем он успел это осознать. Он вышел из машины, внимательно наблюдая за братом. – Меня? – Опешил он, чувствуя, как желудок сжимается в ледяной комок. Джон вышел из машины и забрал коробку с заднего сидения. Он обошел машину и положил руку Лололошке на плечо. – Видишь ли, дорогой брат... – Джон сжал его плечо, опуская голову. Затем над ухом раздался щелчок. И тут же, из-за соседних контейнеров, словно материализовавшись из самой тени, появились двое. Крупные, молчаливые, с пустыми лицами. Их движения были выверенными и безжалостными. Прежде чем Лололошка успел среагировать, один из них грубо придал его к капоту машины, а второй мгновенно скрутил ему руки за спину. Боль, острая и унизительная, заставила его ахнуть. Стальные пальцы впились в его запястья, лишая всякой возможности вырваться. Джон отвернулся, заложив свободную руку в карман пальто. Он был воплощением спокойной, ледяной уверенности. – Не у одного тебя есть вопросы, – произнес он, и его голос прозвучал мягко, почти ласково, что было страшнее любой угрозы. Он обернулся через плечо на брата, приспуская свои солнечные очки на кончик носа. Его темные, почти черные глаза блеснули из-под стекол. Но это была не просто игра света. В их глубине на мгновение вспыхнул тот самый, знакомый Лололошке по ночному кошмару, янтарный свет – теплый, живой и от этого невыносимо чужой в его холодном, отстраненном взгляде. Это был последний образ, который успел запечатлеть мозг Лололошки. Потом – короткий, оглушительный удар по голове. Не боль, а лишь ослепительная вспышка белого света, которая мгновенно поглотила все – и порт, и брата, и страх, и ярость… И наступила абсолютная, беззвучная, всепоглощающая темнота.