Two sides of the same coin

Кондиционер скулит, как умирающая зверушка. Отвратительный монотонный звук, но Джек не отводит взгляда от белого прямоугольника под потолком, покрытого вековой пылью. Майор Краузер не любитель валяться в кровати. Он просыпается утром с четким планом действий на день, идет в душ, варит кофе, одевается — за считанные минуты. Он не сбивается с четкого ритма действий, но именно сегодня Джек лежит трупом и слушает тихое повизгивание кондиционера.        Впервые в жизни майор Краузер не знает, что делать дальше.        Джек морщится и обводит пересохшие губы языком. Рот — натурально пепельница, пропитанная виски и чужой слюной. Он слышит посторонний звук справа и вдруг подскакивает, словно ему в бок воткнули штык-нож. Дерьмо. Кровать скрипит на него матом, как старая телега на бухого извозчика. Что ты, блядь, сделал, мудак? Он садится и простыня сползает до бедра, обнажая его старые шрамы. Рваные линии его жизни. За этот, новый шрам, невидный глазу, что он поставил сам себе, он не получит ни медали, ни сраной грамотки. Разве что почетное звание самого большого мудака на свете. Его босая нога задевает пустую бутылку, и та катится, подмигивая засаленным боком, в пыльный мрак под облупленной тумбочкой, катится в никуда, как его жизнь. Наверное, он окончательно проснулся и мир бьет по мозгам — похмелье, чужой пот, липкие пятна на простыне под задницей и своя душевная вонь. Майор Краузер подслеповато глядит на криво опущенные жалюзи с гнутыми полосками пластика и сжимает кулаки, пронзенный одной-единственной четкой мыслью: Леон убьёт меня. Не кулаком, не ножом, не пулей. Просто прикончит взглядом. Один взгляд этих голубых глаз — и ты труп, Джек. Ты будешь ходить, жрать, срать и спать, но ты — труп. Живой мертвец. Просто иссушенная, изъеденная изнутри пустая оболочка. Ты больше не будешь Джеком Краузером. Ты же не хочешь умереть так, Джек? Однозначно, нет. Очередной, чуждый ему звук, заставляет подняться и оглядеться в поисках одежды. Вот, эта скомканная куча, стекшая со стула вниз. Два шага. Поиски трусов, застрявших в штанине гармошкой. Мятая футболка, воняющая потом, никотином и жареными сухариками с чесноком. Мерзко, ведь обычно Джек надевает с утра все свежее, да и сам он уж точно посвежее. Следующее «м-м-м» он уже не может игнорировать. Он же не маленький мальчик — не смотри на чудовище и оно исчезнет, ха. Джек разворачивается к источнику звука. На секунду кажется, что подушка пропитана красным. Кажется, что майор Краузер решил скрыть свое деяние и размозжил голову женщины о спинку кровати, и из треснувшего черепа хлынуло красное, испачкав извилистыми полосами желтоватую от старости наволочку. Нет. Это ее рыжие волосы — как разлитая кровь по подушке. Ее тяжелая грудь вывалилась из личика, который не удосужился вчера снять Джек, потому что — по херу, и оба соска смотрят на Джека с каким-то ироничным, похмельным удивлением. На эту грудь и повелся с десяток лет назад молодой энсин Краузер, забегая в штаб дивизии подписывать бумажки у секретаря Кейт Мэдсон. Полное белое бедро, мягкое и округлое, как говорят — пышное, да? — в отпечатках его пальцев. Женщина раздражает, как кусок мяса, застрявший между зубов. Вчера было вкусно. Приступ лютого голода. Ты жрешь, чавкая и отдуваясь, сочный поджаренный шмат, а сегодня просыпаешься, чувствуешь привкус и нащупываешь языком подгнивший за ночь кусочек волокна, едва заметный, но неимоверно раздражающий. Джек хочет почистить зубы и помыться, но не в этой, пропахшей дешевым фруктовым мылом и дезинсекцией, ванной комнате задрипанного мотеля. Он отворачивается от женщины и продолжает одеваться. Все быстрее и быстрее, словно хочет сбежать.        — Джек… — вальяжное и сонное догоняет преступника уже в дверях. Майор оборачивается. Кейт — простая, понимающая жизнь баба без нелепых вопросов «А вы еще увидимся, Джеки? Неплохо было, как в старые добрые, помнишь?» Она тяжело ворочается в кровати, как тюлень на льду, натягивает на грудь воняющую их потом и еблей простынь, и подмигивает ему, как сообщница: — Не забудь кольцо. Блядь. Джек же помнит, верно. Помнит, как вчера снял обручальное кольцо, как положил его на тумбочку, как сказал себе: «Это не считается». — Ага, — отвечает женщине. Три быстрых шага к тумбочке и тонкая золотая полоска металла сковывает его палец. — Не звони мне. Я сам позвоню. Она понимающе кивает и прикрывает простое, но сочное в женственности лицо предплечьем. — Привет жене, Джеки, — и хрипловато смеется.        Джек останавливается у машины, подстреленный ломотой в затылке, хватает голову руками и дергает себя за волосы. Нажрался в сопли и ничего не помнит? Нет. Он помнит всё. Помнит, как пил в баре за случайную встречу с Кейт. Помнит, как они смеялись, вспоминая прошлое. Помнит, думал: Леон не здесь. Леон опять не здесь. Леон, мать твою, никогда не здесь». Да, Джек был пьян. Но не настолько. Это не по пьяни. Это, мать твою, по жизни. Рутина. Три года. Леон уезжает. Джек остаётся — с пустой кроватью, с шкафом, полным их тряпок, с утренними пробежками по расписанию, с возней в тире и в спортзале. Живет и ждёт героя. Как никто. Эта ебля, конечно, не старая любовь, зачесавшаяся комариным укусом. Это не даже внезапная страсть. Это — доказательство. Доказательство, что ты, Джек, ещё можешь. Ты не просто его тень. У тебя, блядь, есть своя жизнь. Ты не просто муж Леона Кеннеди, звезды DSO, стареющий отставной военный, который скромно стоял во втором ряду, среди высоких гостей, и смотрел, как его мужу цепляют на лацкан медальку, выписанную закрытым приказом. И плевать, что холодное лицо Леона не изменилось, плевать, что Кеннеди едва терпел пафосные речи, плевать что мрачные глаза посветлели лишь раз, когда Леону передали видеозапись от этой девчонки, президентской дочки. Плевать, что мрачный взгляд Леона пытливо искал его в толпе, а поджатые губы жалко изогнулись, артикулируя неслышно: «Спаси меня от них, Джек». Плевать, ведь Джек все равно остался стоять по втором ряду.              Выруливая со стоянки на полную утренней сутолоки улицу, Джек задает себе ряд вопросов. Зачем ты наплел ей, что женат на женщине? «Не первый год. Но все сложно, ага». Зачем положил руку на бедро, такое мягкое, непривычное на ощупь по сравнению с увитыми сухими мышцами бедром мужа? Зачем сделал пару грубых заезженных комплиментов? «Ты совсем не изменилась, Кейт» и пьяно усмехнулся в ответ «Ты тоже, Джеки. Надеюсь, и твой член тоже». Кейт всегда была проста и прямолинейна, как трамвайные пути, блядь. Резковатая баба, но честная, в отличие от тебя. Зачем…        Потому что ты мудак, Джек. И всегда был мудаком. Ты, мать твою, явился на этот свет таким. Еще в роддоме к орущему сморщенному куску мяса нацепили бирку и там, где нормальным младенцам пишут имя, вес или время рождения, или что там вообще пишут — у тебя красовалось четкое и ясное «МУДАК».        — Да проезжай ты!.. — Джек раздраженно бьет по рулю и дает короткий сигнал, когда его то ли пропускает, то ли притирает к обочине очередной, такой же, как он, мудень. Окно чужого авто опускается, и какая-то рожа гавкает в его сторону нечто трудноразличимое в атональном скрипе дорог большого города. Джек давит на кнопку подъемника и в лицо бьет пощечиной вечный вашингтонский сквозняк, пахнущий бензином и бетоном. Его рука уже нащупывает биту под сиденьем. — Что сказал? — рычит он роже и криво улыбается. Рожа быстро отворачивается, спасает себя поднятым стеклом и ударом по газам. Сука. Какого хера Джек вообще делает в Вашингтоне? Он терпеть не может этот город. Он терпит исключительно ради Кеннеди. Разве майор Краузер мало делает для мужа, а?        Дверь притворилась с едва слышным щелчком — не хлопком, а именно щелчком, будто замок сам решил не выдавать преступника. Это намек, ага. Майор Краузер не собирается признаваться мужу в проступке. Майор Краузер умеет забывать. Если бы майор Краузер помнил все свои дерьмовые поступки за жизнь, он бы давно чокнулся Мало ли что бывает. Например, когда пиздюка-салагу отправляют на первую операцию и дают в руки оружие. Твой палец дрожит на спусковом не потому, что ты хочешь убивать, а потому что ссышь, что убьют тебя. Тебя убьет тот шорох в кустах. Тот сгорбленный человек в смешных, традиционных для той жопы мира, тряпках. И ты палишь в того, кого не следует. Например, человек полез за пазуху показать тебе пропуск на период действия комендантского часа, а ты подумал, что за пистолетом. И выстрелил. А потом слушал крик и плач, когда из остановленной тобой тачки вываливаются орущая женщина и пара чумазых ребятишек, на глазах которых огромная машина войны в бронежилете, шлеме и тактических очках, скрывающих одуревшие от содеянного глаза, убил их отца… просто так… потому что машина войны в полной экипировке обоссалась, увидев тощего человечка… Не было такого, Джек? Ну-ка вспомни. Много чего было. И эта побочная ебля с Кейт, когда ты женат, — чертово ничто, по сравнению с другими грехами. Каждый второй ебется на стороне, будучи в браке. Классический мелкий грешок, основа для сотен слезливых фильмов, книжек и пошлых анекдотов. Не о чем переживать. Все как обычно. Джек включил свет. Лампочка над зеркалом мигнула дважды, будто нехотя, и наконец зажглась — холодным, хирургическим светом, от которого всё казалось стерильным и чужим. Он остановился перед зеркалом. Лицо — не его. Глаза — красные, воспалённые, как после бессонной ночи в джунглях. Щетина — густая, двухдневная, серая у висков и на подбородке. На шее — засос. Когда она успела? Джек ведь говорил — без поцелуйчиков. Он стянул футболку, трусы, джинсы и бросил в угол, на стирку. Душ. Он повернул кран на холодную и хрипло выдохнул, когда вода ударила, ледяная, как нож, по плечам, по шрамам, по отчего-то ссутулившейся спине. Нет, он ничего не скажет Леону. Какова вероятность, что он еще раз встретит Кейт? Она здесь проездом. Вашингтон большой город, а Штаты — огромная страна. Она давно уволилась из армии. Она не общается ни с кем из сослуживцев, не участвует в сборищах, не ходит на мемориальные кладбища. Да Джек ее едва узнал, блядь. Какова вероятность, что…        Такая же, Джек, вероятность, что свела вас обоих в одной забегаловке, куда ты в жизни не ходил, а вот вчера зашел перекусить, порядком заебавшись от кухни дома, ведь ты всегда у плиты, а Леон вечно усталый или вечно криворукий, вечно «несолено-неостро»… Заткнись, мудак. Тебе нравится готовить для Леона…        В общем, вероятность нулевая. Джек взял гель. Их гель. Запах — их. Он выдавливает гель на мочалку и трет кожу — предплечья, грудь, бедра, трет до красноты. Тщательно намывает пах и член. Шампунь. Их шампунь. Их запах, один на двоих который год. Он выходит из душа и встает перед зеркалом. Пена для бритья. Бритва. Прикладывает лезвие к коже, там, где красуется доказательство вины, засос, величиной с мелкую монету. Давит до тех пор, пока кожа не расходится алой линией, стискивает зубы и ведет лезвие вниз, сдирая кожу. Засос стирается вместе с плотью, оставляя шершавый кусок сочащегося сукровицей мяса. Он смазывает ранку дезинфицирующим гелем, тщательно зачесывает волосы, освежает кожу парфюмом. Все.        Джек вышел из ванной босиком, обнаженный, в одном полотенце. Капли воды ещё скатываются по спине, оставляя холодные следы на коже, будто кто-то провёл по нему ледяным пальцем. Кухня встречает привычным гулом холодильника. Он останавливается у плиты, и руки, будто по старой памяти, начинаются двигаться сами. Турка. Три ложки кофе. Вода до отметки. Щелчок переключателя газа. Смотри, чтоб не выкипело. Всё, как всегда. Ничего не изменилось. Кофе в турке забурлил, выпуская аромат, растворяющийся в утреннем полумраке. Джек взял кружку — их кружку, дурацкую, подаренную Леону то ли Ханниган, то ли какой-то другой банально хорошей бабищей из офиса DSO, с выпуклой мордой кота и толстой гнутой ручкой. Леон всегда брал её, потому что «удобнее держать». Наливает кофе — чёрный, без сахара, обжигающе горячий. Садится за стол. Стул скрипнул, как старая кровать в том мот… Стоп. Забыли.        Джек не пил кофе, просто держал кружку в руках, чувствуя, как жар проникает в ладони, и ни о чем не думал. Подошёл к холодильнику. Открыл. Молоко кончилось. Осталось всего два яйца. Половина пачки масла. Надо заехать в супермаркет да подкупить продуктов к возвращению Леона. Джек закрывает дверцу, прислоняется лбом к холодному металлу и выдыхает. Тишина. Пустота. Как там его принцесса?.. И вскоре получает ответ на свой вопрос. Телефон лежал на столе, экраном вверх, и когда он мигнул — один раз, тихо, почти нежно, — Джек, стоявший у холодильника в мыслях, что приготовить к возвращению Леона, почувствовал, как внутри всё сжалось, будто кто-то от души ткнул ему кулаком под ребро. Помедлив, он берет телефон. Пальцы подрагивают, словно сжимают гранату без чеки, которая вот-вот ебанет да оставит тебя разорванными в клочья останками. Экран загорается, буквы складываются в слова, которые он всегда ждал с радостью, а сейчас читает настороженным зверем: «Доброе утро, здоровяк. Аэропорт. Прилет в 12.45». Ага, значит, Кеннеди летит гражданским рейсом. Пальцы быстро набирают ответ. Джек словно смотрит со стороны, с тупым удивлением перечитывая свое же: «Не прилетай» Стер. «Прости, Леон». Стер. Палец завис над клавиатурой. «Встречу. Не убегай, принцесса». Он хватает последние доказательства, шмонящие забытым чувством вины, сует в стиралку, вперемешку, не разбирая по цветам, засыпает порошком и нажимает на «пуск». Все. Пора на выход. Надо успеть заехать в супермаркет за чем-нибудь вкусненьким. Леон без него наверняка существовал на растворимом кофе, протеиновых батончиках и каких-нибудь чипсах. Все как обычно.        Толпа текла вокруг, как река, полная чужих голосов, чужих запахов и чужих жизней. У майора Краузера преимущество в росте, так что не нужно по-птичьи вытягивать шею, высматривая мужа. Леон. Рюкзак через плечо. Кожаная куртка. Уезжал в рубашке, сейчас — простая, купленная явно впопыхах худи с капюшоном, надвинутым на самый лоб. Офисная работа волей обстоятельств мутировала в маленькое побоище? Наверняка. Бледное лицо, тени под усталыми глазами и робкая, едва видная улыбка, когда они встретились взглядами в толпе. Джек рванулся к мужу, толкая людей, не извиняясь, не оглядываясь, и обнял его так отчаянно, будто хотел вдавить в себя всё, что ещё оставалось от их жизни, будто боялся, что если отпустит — Леон растворится, как сигаретный дым. Муж замер от неожиданности, тепло фыркнул в шею, да, наверняка под этим мешковатым худи есть пара серьезных ушибов, руки поднялись, замерли — сердце Джека остыло в испуге, что… Леон обнимает его в ответ. — Джек… — шепчет облегченно. Майор чувствует, как напряженные плечи расслабляются под его руками. Быстро целует в губы, словно пропечатывает собою. От Леона пахнет виски. Джек и сам после миссий не прочь пропустить стаканчик. У Леона с бухлом не то чтобы проблемы, но… проблемки. Бывают. — Ты пил с утра? — Джек радуется, увидев в светло голубых глазах тень вины и смущения. — В самолете… — признается Леон. — Немножко… Джек хмурится, нарочито показывая недовольство, наслаждается реакцией — Леон обмякает в его руках, вздыхает, дескать, простите, сэр… — Джек, что это? — глазастый. Мягкие губы аккуратно прижимаются к шее, там, где красуется красная метка, уже стянувшаяся багровой накипью. — Ерунда, — отмахивается Джек. — Домой. Сейчас. Отбирает у Леона рюкзак. Они обнимаются и идут на выход, к машине.        В тачке Леон получает стакан кофе со сливками, купленный мужем по дороге в аэропорт, расползается по сиденью и затихает, как обычно, приходя в себя. Джек заводит мотор и едва сдерживает какую-то нездоровую, победоносную улыбку, когда ладонь Леона ложится на его колено. Как обычно. — Джек. Все нормально? — ан, нет. Джек торопится, ведет резко, подрезает, почти нарушает правила. Он встречает острое лезвие пристального взгляда в зеркале над лобовым. — Соскучился. Хочу накормить принцессу, намыть и уложить баиньки. Его пальцы сжимают в ответ коленку Леона, ползут выше с очевидным намеком на кое-что. — Только баиньки? — устало кокетничает Леон и вальяжно трется затылком о спинку сиденья. Джек цепляет пряжку ремня на джинсах мужа, спускается ниже, щупает ширинку, слушает возмущенное «Джек, ты за рулем!..», убирает руку и сосредотачивается на вождении. Все хорошо. Все как обычно. Возможно, Джек немного борщит, когда после поспешной парковки у дома пулей выпрыгивает из машины, распахивает перед мужем дверь и говорит приказным тоном вразрез с шуточным: — Вашу руку, принцесса! Леон закатывает глаза, даже нервно оглядывается, ведь «я не барышня, Джек!», но майор и сам кидает отчего-то опасливые взгляды по сторонам, нахмурившись, когда в поле зрения мелькает что-то рыжее… нет, просто какая-то женщина, закутавшаяся в шарф… Он хватает Леона за запястье, тащит за собой… — Джек… рюкзак… Возвращается, чертыхаясь, забирает рюкзак с заднего сиденья… Леон послушный мальчик и лишь у двери тормозит, с усталым удивлением в голосе спрашивает: — Да что с тобой… — Ничего, принцесса, — уже спокойнее отвечает Джек, заталкивая мужа в квартиру. Хлопок двери. Замок на два оборота. — Просто соскучился. Он обнимает Леона со спины, прячет лицо в растрепанные светлые волосы и глубоко вдыхает знакомый запах — тепло, сладко, лишь немного пороховой гари, прилипшей к агенту Кеннеди. Джек раздевает мужа, подталкивая к ванной. Видит ожидаемое — два ушиба на ребрах. — Мыться-есть-спать, принцесса.        Любимый салат Леона. Простой, как таблица умножения. Помидорки, огурчики, немного сладкого перца, немного укропа и никакой кинзы, ведь его принцесса относится к тем людям, кто чует в кинзе запах давленых тараканов, да. Тарелка, вилка, стакан сока. Ванная. Леон уже помылся. Стоит, замотав зад в полотенце, и оглядывается, переступая голыми ступнями на коврике. Джек все знает: — Тапочки, принцесса, — сует под ноги тапки, — садись. Усаживает мужа на табуретку и начинает заниматься врачеванием. Возможно, немного перебарщивает с количеством мази от ушибов, параллельно проходясь по ребрах кончиками пальцев — а вы знаете, что знаменитый агент Кеннеди немного боится щекотки? — Джек… боже… — Леон так забавно пытается сдержать хихиканье, извиваясь под его руками. — Со мной все нормально… — получает увесистый шмат геля на синеющий отек. — Ты забыл правила полевой медицины? — Какие правила?.. — механически повторяет Джек, проводя ладонями по распаренной коже. Вроде бы он ведет себя как обычно, может, немножко лихорадочно?.. Хорошо, что Леон устал и вроде бы не замечает. — Первое правило военных медиков. Все внимание на раненых средней тяжести. Тяжело раненые и так умрут, легко раненые и так выживут… У меня легкая травма… — зачитывает ему Леон откровенные в своем дарвинизме инструкции, о которых так не любят говорить вслух. — Да-да, принцесса, — Джек едва слушает мужа. Тащит в кухню. — Садись. — Ешь. — Пей.        Майор Краузер успокаивается лишь тогда, когда Леон оказывается в их постели.        Задергивает шторы, морщась от света, ведь его глаза слишком пристально и долго смотрели против солнца вниз, на пешеходов, спешно раздевается и ныряет под одеяло. Лихорадка отпускает. Усталый Леон растекается под боком, закидывает согнутую в колене ногу на бедро, и Джек кладет ладонь на круглую ягодицу, лишь немного замирая, когда проклятая память кусает вспышкой неуместного сравнения подтянутой, крепкой мужской задницы и чего-то мягкого, пышного, податливого, как тесто… Рутина, сейчас приятная и необходимая, как укол обезболивающего. Тихий шепот Леона — «Джек, я спал в самолете», его ответ, в меру суровый, чуть строгий — «А до этого сутки не спал. Дневной сон для моего малыша», тихое фырканье — «Джек, я даже в детстве не спал днем…». Леон всегда капризничает, словно боится показать перед мужем, что действительно — неимоверно, жутко, невыносимо устает, физически и душевно. Поцелуй в светлую макушку, отливающую медовым золотом — «Просто подремли, принцесса», — и тихое, размеренное дыхание спустя десять минут. Все это — как обычно. И очень хорошо.        Спустя несколько часов, когда узкие полосы света на стене окрасило в закатный розовый, Джек, не задремавший и на минуту, почувствовал, как дыхание Леона становится быстрее. Муж пошевелился, впервые за все время, не открывая глаз прижался крепче и еще в полусне, поцеловал плечо. — Спал он в самолете, да? — тихо шепчет Джек, поглаживая свою драгоценность вверх-вниз. Ягодица, бедро, талия. Талия, бедро, ягодица. — М…м…м… ты мне что-то в сок подсыпал, — неразборчиво мямлит Леон. Джек обожает такого Леона. Мягкий, ленивый, покладистый, как разбалованный домашний кот. Он, наконец, позволяет себе сменить позу, двигает рукой, чуть морщась от покалывания в бицепсе, наваливается на теплое тело сверху и встречает томный глубокий взгляд голубых глаз. Такой Леон позволяет делать с собой все, что угодно. Позволяет осыпать лицо быстрыми сухими поцелуями. Позволяет очерчивать брови кончиками пальцев, а Джек старается разгладить тонкую морщинку между бровей, а после — стереть извечную синеву под светлыми глазами. Позволяет аккуратно, чтобы не задеть ушибы, стиснуть стройное литое тело. Такой Леон начинает дышать чаще, возбуждаясь от простых ласк. Их секс по-прежнему тихий, по привычке, и стены их спальни редко слышат стоны, чаще — просто тяжелое дыхание в унисон, или, как сейчас, тихий томительный всхлип, когда Леон сам тянется к мужу за глубоким, уже настоящим, поцелуем, позволяя жадно окунуться языком в теплый рот. Они не первый год вместе. Джек бережет Леона после миссий, измочаленного и вымотанного, так что каждое движение известно заранее. Его рука выверенным за годы движением тянется на ощупь к тумбочке, где красуется в откровенности туба со смазкой. Леон первые месяцы все скидывал смазку в ящик — никак не мог привыкнуть, что кроме них в квартире никого нет и никто не войдет, не увидит, не доложит… Леон, одновременно с его движением, разворачивается на живот, поднимает бедра, прогибается в спине… Как обычно. А хрен там падал. Осечка в постели бывает у любого мужчины, вот только этот мини-позор в новинку для майора Краузера. Он замирает перед чудесным видом оттопыренных ягодиц, белеющих на фоне темно-синей простыни, и стискивает зубы. Возбуждение будто скальпелем отрезало. Дерьмо. Джек знает этот скальпель — память еще не угомонилась. Вместо узких бедер, округлых ягодиц с сжатым, как у девственника, отверстием, ведь последнее, что расслабляется у Леона после ебучих миссий, — это задница, Джек видит то, что не хочет. Он моргает, изгоняя из зрачков дурное видение, но поздно. — Джек… — Леон лениво ведет бедрами. Еще секунда, и выпрямится, перевернется, увидит окаменевшее в стыде лицо. Нет. Джек прекращает мучить свой едва твердый хер, смазывает еще раз пальцы и приступает к делу. — Расслабься. Хорошо, что у него две руки. Леон действительно послушный в постели, так что не спорит, когда Джек укладывает его на бок. Не спрашивает, почему вместо члена получает обильно смазанные пальцы, лишь толкается ему в ладонь, прикусив губу и тихонько постанывая. Джек старается. Дразнит сжатую дырку, шепчет хрипло в ухо, скрытое мягкими светлыми волосами и это — работает. Все его «принцесса», «расслабься, «мой мальчик», «впусти меня» — Леон старается и наконец пара пальцев стиснута горячей шелковистой плотью. Джек прекрасно знал, благодаря кому первый опыт анального секса у Леона — унижение да боль, — поэтому делает все, чтобы его принцесса научилась получать удовольствие от проникновения. Получается. Снова. Как обычно. — Джек… я скоро… — Леон все же беспокоится. — Ты?.. Майору Краузеру везет, ведь кое-что остается неизменным. Старший и младший. Учитель и ученик. Они женаты, но их прошлое бросает свою горьковато-сладкую тень власти и подчинения на их настоящее. — Ш… ш… ш… — шепчет он в влажную шею и проходится языком под ухом, наслаждаясь вкусом. Родное. Свое. Естественное. — Расслабься, принцесса, — тихо командует он и Леон расслабляется. Спустя минуту его ладонь заливает вязкой спермой. — Молодец, — Джек растирает в пальцах липкую смесь смазки и спермы. Леон нежится в посторгазменном небытии с пару минут. Тянется к тумбе за влажными салфетками. Садится — и вдруг седлает его, стискивая бедра коленями. — Все нормально?.. Ты сегодня… странный, — Леон опускает глаза, не решаясь прямо спросить — какого черта вместо члена получил пару пальцев. Джек спокойно встречает пытливый взгляд голубых глаз. Какой он сейчас хорошенький, с этими пушистыми растрепанными волосами, припухшими губами и блестящими, по-детски чистыми глазами. Расслабляться нельзя, конечно. Леон — чуткий мальчик. — Конечно, принцесса, — его липкие ладони отвешивают сочный шлепок по бедрам. — Заморочки в тире. Задолбали проверками. Ну и я уже старенький, принцесса, — Джек усмехается, признавая свою осечку в трахе. Леон закатывает глаза на старенького, целует его и тихо-тихо повторяет, в губы: — Честно? С тобой все в порядке? — эти тревожные нотки в шепоте оглушают, как визг металла по стеклу. Джек борется с вспышкой ярости. Он вдруг хочет дать пощечину. Испортить это хорошенькое личико. Изгнать пытливые искры из широко распахнутых глаз. Ничего. Все объяснимо. Леон опирается на майора Краузера, как на единственную константу в хаосе мироздания. Любое отклонение от распорядка — красный огонек. Тревога. — Честно, принцесса. Все хорошо. Все просто замечательно.        Через пару дней, вечером, Джек наваливается всем весом на взмокшую спину мужа, прикусывает белую шею и кончает с хриплым выдохом — прямо в горячую, растянутую им задницу. Майор Краузер, знаете ли, довольно быстро приходит в себя после… мелких неприятностей. Он — боевой офицер, а не истеричка, в конце концов.        Майор Джек Краузер всегда считал себя хорошим мужем. Да, он относится к когорте тех людей, что «знают, как лучше». Да, возможно, какая-нибудь щипанная курица из DSO, сильная и независимая, могла бы назвать его гиперконтролирующим, гиперопекающим или по-простому душным партнером, но что она понимает? А в эту весну майор Краузер точно идет на звание идеального мужа. В их с Кеннеди доме всегда чисто. Вы не найдете и клочка пыли под кроватью. На высоченном шкафу, куда в обычных семьях заглядывают в респираторе раз в год с мокрой тряпкой, вполне может расположиться самый привередливый астматик. В их доме нет генеральных уборок раз в сезон, потому что майор Краузер находит время на тщательную генеральную уборку каждый сучий день. У них всегда свежее, идеально выглаженное постельное белье. Всегда свежие полотенца. И ни одной забытой в мойке ложки с налипшими клочьями макарон. У них не бывает «ой, а у нас закончился порошок» или «ой, а у нас что, мыла нет?» У них не бывает завалов нестриранных шмоток или закисших в тазике трусов. У них не подтекают краны и не маячит слепым бельмом сгоревшая пару недель назад лампочка. У них нет вонючего пакета с мусором, который лень донести до помойных баков внизу. У них нет застывших в жиру объедков в сковороде. Зато у них есть новое блюдо каждый день, и никаких «ой, лень готовить, давай закажем пиццу». У них нет пыльного вороха неоплаченных по забывчивости счетов. Зато у них есть четкий распорядок дня. И пусть Леон немного капризничает, услышав строгое «отбой, принцесса», Джек лучше всех знает, что значит здоровый восьмичасовой сон. У Леона нет невыглаженных рубашек или грязных ботинок, и конечно, нет внезапно появившегося носка с дыркой на большом пальце. Майор Краузер следит абсолютно за всем.        — Джек, давай я хоть тарелки вытру. — Нет, принцесса. Отдыхай.        — Джек. Это кухня, а не операционная… — Леон толчется в дверях, не решаясь вступить на пока запретную территорию. Джек медленно проводит тряпочкой по столу и выкидывает ставшую ненужной ветошь в ведерко. Все начищено. Намыто. Блестит. — Еще пять минут, принцесса, и можно, — на плите в сотейнике уже побулькивает жаркое к ужину.        Ты просто стараешься стереть подчистую все, что сделал, да, Джеки?        Майор Краузер идеальный любовник. Да, раньше его можно было назвать эгоистом в сексе, но в эту весну Джек исправился. — Джек… — Леон поеживается, застегивая рубашку. Джек довольно улыбается, обнимает мужа со спины и быстрыми, отточенными движениями приглаживает волосы. — Будешь весь день думать обо мне, принцесса, — он помогает Леону застегнуть пуговицы, игриво задевая ребром ладони истерзанные им ночью соски. — Может, маечку наденешь? На тонких лямках, беленькую, — интересуется сладко-сладко и усмехается, услышав возмущенное фырканье «Джек, мать твою, эти майки просвечивают сквозь ткань, я буду выглядеть долбоебом…» — Как моя попочка? Сквознячком не продувает?.. — довольно пошлит Джек и получает ощутимый удар локтем. Для пары, живущей вместе не первый год, у них отменный секс, частый и разнообразный. Разнообразный до определенного предела, но если Леону вдруг взбредет в голову потребовать трахнуть задницу майора Краузера… что же, Джек обнаружил, что может проявить некоторую гибкость в этом вопросе. О причинах своей уступчивости Джек не задумывается. Впрочем, Леона очевидно все устраивает. Вот такой вот, затянувшийся, запоздалый медовый месяц.        Ты просто стараешься выебать подчистую все, что сделал, да, Джеки? Та же условная баба из DSO, постоянная пациентка семейного терапевта, сидящая в белой блузке с кокетливо расстегнутыми верхними пуговками за стойкой администратора, могла бы сказать, что у майора Джека Краузера есть один неоспоримый минус. Майор Джек Краузер отвратительно ревнив. Сам Джек с этим категорически не согласен. Кому, как не ему знать, что за своим надо хорошенько присматривать — ограждать от любой чертовой опасности, что может возникнуть на горизонте семейной жизни. Да, майор Краузер и эта дамочка никогда не сойдутся во мнениях. Хорошо, что здание DSO — режимный объект, и женщина вряд ли встретит Джека в холле, ведь она получила бы от него презрительный взгляд в район декольте да хриплое: — Куда смотрит ваш муж? А, он давно сбежал от такой шлюхи. Извините, мэм. Ведь Джек Краузер искренне считает, что замужние да женатые не должны выставляться напоказ толпе. Джеку везет, что он женат на мужчине, поэтому их браку не угрожают короткие юбки и торчащие в расстегнутых блузках кружевные лифчики, эта заезженная азбука морзе, отбивающая очевидный сигнал: да, я замужем, но не прочь поебаться на стороне. Джеку везет, что он женат на нормальном мужчине, ведь Леон равнодушен к тряпью. Никаких пижонских обтягивающих футболок или джинсов в облипку, но… Джек знает, что это — не гарантия. Леон — красивый мужчина. Майор прекрасно считывает эти сучьи взгляды, когда выгуливает мужа по ресторанам да кинотеатрам, когда они ходят в бассейн на выходных, в спортзал или просто бегают в парке.        Джеку везет, что у Леона нет родственников, так что на вкрадчивый вопрос: — Кто звонил? — мужу не прикрыться банальным «мама», «папа», «сестра». — По работе, — отвечает Леон, а Джек голодным шакальим взглядом сканирует хорошенькое лицо — нет ли заминки в ответе? нет ли расширившихся зрачков, прыгнувших в сторону?        — Почему не ответил при мне? — Джек слышал тихую трель телефона поздно, после полуночи, слышал, как Леон легко поднялся с кровати, схватил телефон и вышел из спальни. — Ты спал. Не хотел будить, — отвечает Леон, а Джек не знает, о чем пищит москитом этакое раздраженное удивление в голосе. Обязанность пояснять элементарное или…?        — Дай телефон, принцесса, — легкий тон. Почти шутка. Темные в контраст с волосами брови удивленно поднимаются. Но привычка старых лет стажировки — есть привычка, и Леон синхронно с вопросом «зачем?» — уже тянется к телефону. — Хочу посмотреть расписание Суперкубка. Мой в кухне, — Джек ворочается под одеялом, прижимаясь к стройному телу. А кто захочет вылезать из теплой постельки? — Пароль 2811, — Леон спокойно отдает телефон. Правда, у агента Кеннеди есть второй телефон, рабочий… Только рабочий? Джек сторонник четкого распорядка дня, но ночью нет-нет да проснется, в собачий час — после трех. Посмотрит в нависающий темнотой потолок. Послушает дыхание рядом. Посчитает вздохи. А потом развернется, медленно-медленно, как вор, крадущийся меж датчиков сигнализации, да возьмет телефон мужа с тумбочки. А что такого? Они семья или нет? Отвернется, чтобы прикрыть свет от экрана… Входящие. Исходящие. Мессенджеры. История поиска в браузере. Галерея. Ничего. Снова — ничего. — Джек… — слышит сонное и чуть недовольное. Сердце бьет бейсбольным мячом о ребро, но Джек даже не сбивается с дыхания. — Просто проверял время, принцесса. Спи. Леон поворачивается на бок, подставляя ему спину. — Часы на стене… и у тебя на руке… — да, верно. С подсветкой.        Ревность может быть приятной, верно? Никто не запрещает шуточки. Джек часто звонит Леону, когда тот мается в офисе. — Ты обедал, принцесса? — просто забота, не более. — Ага. — С кем? — С Ингрид и Райаном. — Та-а-ак, и кто такой Райан? — как там называется та театральная школа? актеру несложно играть роль, когда он испытывает подлинные переживания. А вот добавить специй из юмора к ревнивой злости — уже сложнее. Ведь майору Краузеру не смешно. — Новенький. — Понравился? Леон вздыхает в трубку. — Вроде нормальный. — Ты с ним флиртовал? — Я ел сэндвич. — А он тебя щупал за коленку под столом? — Хуй в рот он мне не совал, так что можно считать его приличным человеком. Мне пора, Джек. — Не шути так… — это Джек уже сказал коротким гудкам.        — У тебя неизвестный пропущенный, — Джек просто оказался рядом, когда забытый в груде счетов телефон Леона засветился и проиграл очередное, понятное лишь майору — «проверь, Джек, проверь, просто на всякий случай…» Джек искоса наблюдает за Леоном, перебирающим вешалки в шкафу. Что надеть на брифинг — эту белую рубашку или… эту белую рубашку? Дернется ли? Подойдет посмотреть номер? — Спам, наверное… — Леон раздраженно задвигает штангу с рубашками обратно и принимается перебирать футболки. — А если не спам? — Это банк, Джек. Они хотят, чтобы я взял кредит на гребаный тостер. Дверца шкафа закрывается громче, чем обычно.        Совместный поход в супермаркет — классический цемент для семьи. Они всегда ходят за покупками вместе. Впрочем, последний месяц Джек старается не упускать свое из виду. Хватает того, что чертово государство отнимает у него мужа, верно? — Он улыбнулся тебе, — Джек — большой парень. Он может держать и телегу с продуктами, и мужа за плечо. — М.м…м? Кто? — Кассир. — Он всем улыбается. Такая работа. — А если только тебе? — Джек кладет руку на бедро Леона. На показ. — Он геем не выглядит. — А ты, принцесса, выглядишь. Леон выворачивается из его хватки. — Я подожду тебя на улице, Джек.        Они все так же часто трахаются. Ты — мой, мой, мой, — стучит в голове ритмом к резким движениям бедер. Иногда Джек забывается и проговаривает мантру вслух. Возможно, в его голосе звучит вопрос. — Ты мой?.. Леон шипит сквозь зубы — слишком быстро, слишком резко, даже больно. Джек знает, что он тяжелый, как танк, жаркий, грубый, но муж двигается навстречу, значит, все хорошо. — Да… да, Джек… твой. У них все просто замечательно. Но майор Краузер не расслабляется. Нож в спину может всадить каждый. Скрыть, соврать, предать, изменить…        Просто твоя собственная вина требует зеркала, да, Дже-ки-и?        С некоторых пор майор Краузер перестал доверять математике. В школе угрюмый озлобленный подросток с вечно разбитыми костяшками удивлял учителей прилежным посещением уроков по точным наукам. Джека Краузера манил мир цифр и формул. Главное, не ошибиться в вычислениях и получишь верный ответ. Никакой неопределенности. Никаких лишних рассуждений. Лишь логика. Лишь точный расчет. Но жизнь — не таблица умножения и не формула на доске, в которой ты можешь просчитать все. Вероятность равна нулю… …или ста процентам.        Поздней весной у Леона выдалась свободная неделя, а Джека пригласили отдохнуть да поучаствовать в очередном конкурсе по распитию пива, хех. Нет. Соревнования по охоте да рыбалке. Железное алиби для бывших вояк, уставших от своих жен. Джек абсолютно не устал от Леона. — Едем, принцесса. Леон не очень-то любит рыбалку и охоту, а может, просто устал и хочет лежать вот так, свернувшись в удивительно маленький для его роста комок под одеялом и сонно щуриться, делая вид, что смотрит фильм, отвечать лениво, коротко, пропадая в омуте мыслей, так раздражающе недоступных для Джека. — Участвовать необязательно. Просто природа и свежий воздух. Тебе полезно, — настаивает Джек и не обращает внимания на короткое «хорошо» почти сквозь зубы. Он сам пакует им рюкзаки. Леон тянет до последнего, сидит молчаливой тенью в кресле, поджав ноги, и сжимает в ладонях давно остывшую чашку с кофе. Джек распахивает шкаф, кидает на кровать джинсы, трусы, футболку, ветровку: — Мне тебя одеть самому, Леон? Муж поднимается с кресла — странно, будто заставляет себя двигаться по частям, лишившись плавной координации движений. Ничего. Отойдет на природе. И действительно, оказавшись на берегу бурной речки, обросшей частоколом из стройных сосен с прозрачными кронами, Леон оттаял. Нет, конечно, не участвовал в ловле рыбы на время, не ходил с Джеком и компанией стрелять кроликов. Просто сидел на берегу реки и мирно смотрел на бурлящую алмазной стружкой воду. Улыбался мягко, кротко и в его светлых глазах отражалась лазурь неба, когда Джека тянул в сторону то один, то другой мужик, шапочно знакомый по стрельбам или по учениям. — Сходи, пообщайся, Джек. Я тут посижу. И Джек общался, время от времени находя взглядом, как лазерным прицелом, одинокую фигуру у реки. — Останетесь еще на день? К вечеру компания упилась пивом, что и было основной целью сборища, да расползлась по домикам. На берегу остался лишь Джек, Леон да организатор мероприятия, тяжеловесный, как тягловый конь, мужик. — Да, пожалуй… — майор не успел договорить.        — Джеки! Какова вероятность, что он еще раз встретит Кейт? Джек не оборачивается в фантастической надежде, что ослышался. Это просто невозможно. Этого просто, блядь, не может быть. — Дже-ки-и-и-и… Сука. Она звучит как старая проблядь, встретившая постоянного клиента. Джек не может отвести стеклянного взгляда от Леона. Чудится, что все зависло в одной единственной минуте перед падением в пропасть. Джек видит — и не видит, как Леон поворачивает голову — и знает, куда смотрит муж. Вернее, на кого. Потом светлые глаза с терпеливым ожиданием на дне зрачков останавливаются на нем. Все смотрят на майора Краузера — муж, организатор ебаного сборища, блеклый глаз солнца и дохлые рыбины в ведерке. Ты тут единственный Джек на расстоянии десятка миль. Обернись. Это тебя. Джек оборачивается. — Привет! — Кейт виснет на нем пышным телом, липнет, как тесто, да чмокает в щеку. Простая баба без жеманных привычек, да. Но не дура. Если бы майор Краузер не напиздел ей с три короба, похрустывая ржаным сухариком над стаканчиком виски тогда, она была бы осторожнее. Не напизди Джек тогда о: — Женат. Молодая. Красивая. Но… вся в карьере. Все сложно, как сейчас принято говорить. Не разговариваем, не трахаемся. Она вся в работе. Тут кроме Кейт нет других баб. Ни молодых, ни старых, ни красивых, ни уродок. Впрочем, Кейт не сказала ничего дурного. Вот только падение уже не остановить. Все рушится, все оборачивается горой дерьма. Не обязательно говорить. Взгляды, движения губ и ресниц, жесты — все то, что искал Джек в Леоне, все, к чему так приглядывался, наблюдая, как на выходе с работы Леон прощается с коллегами — все выдает очевидное сейчас. Джек тупо кивает, когда узнает, что Кейт — двоюродная сестра кого-то там: — Во-о-он в том домике слева. Я только приехала. Джек понимает, что все пошло прахом, когда Кейт по-свойски прижимается к нему той самой пышной грудью. Так старые знакомые не жмутся друг к другу, не-а. Так можно прижаться к старому ебырю. Наверное, он смог бы выкрутиться, если бы дело окончилось этим. Они оба женились не девственниками, верно? Залитая пивком Кейт крутится вокруг него восторженной птицей, а Джек смотрит в остановившиеся глаза Леона и видит в них подозрение. Мрачное, темное, расползающееся мириадами ядовитых частиц подозрение, бегущее под кожей темными реками, леденящее взгляд, сжимающее губы… …подозрение… — Кстати, Джеки, — Кейт оглядывается и подходит ближе. Крашеные темносиней тушью ресницы пляшут вверх-вниз в откровеннейшем подмигивании. Звенят медные кольца с зелеными камнями в ушах. Бьются по ветру тяжелые локоны рыжих волос. Кейт — красивая баба. Сочная. Яркая. Налитая, как спелый плод. Простая, но… чувственная. Истинная самка, крутобедрая и пышногрудая. Взгляд Леона медленно скользит по ее телу, голодно и оценивающе, с больным, жадным любопытством, как у безумного ученого, пытающегося понять, что пошло не так в его эксперименте. — Как твоя жена? У вас по-прежнему — все сложно? — Кейт выставляет вперед пальцы, и показательно сигналит пустым безымянным — дескать, я вот свободна, как ветер. — Или развелся все-таки? Джек думает, что это чувствует приговоренный к смертной казни, когда смотрит на ебучий электрический стул. И рука Леона дергает рубильник. Впервые за десяток минут мучительной пытки их обоих его муж открывает рот: — Да, майор. Как дела у миссис Краузер? Все исчезает — рыжее марево волос Кейт, река, небо, далекий ор упившихся мужиков, музыка. Они остаются вдвоем. Джек и идеальный палач с мертвенно белым лицом, улыбающийся ему пластмассовой улыбкой. — Я и не знал, что ты женат, — добавляет Леон и пожимает плечами в удивлении. Их жизнь, их брак, их семья — разлагается гниющим трупом, воняет, распадается, стекает ошметками мяса и крови им под ноги. Леон склоняет голову в ожидании ответа, а Джек падает в пропасть, на дно, и тонет, захлебываясь зловонием своих собственных грехов. — А вы… — никто не замечает, что их с Леоном жизнь распалась на осколки. Остался лишь ухмыляющийся череп да гнилье, полное червей. Где-то далеко дымит бездонная печь крематория, в которой сгорает их дом — их постель, их тихие утра, полные аромата кофе и уютного молчания, их одно на двоих полотенце, их пробежки по кварталу, обугливается в огне их семейный абонемент в спортзал по соседству и их на диво неудачное, но единственное фото с скромной свадьбы… Пепел. Прах. Ничто. Леон вежливо отвечает Кейт: — А я его бывший подчиненный. Служили вместе три года. — Ого! Мир тесен! Мы тоже служили вместе… и не только, — Кейт хлопает ресницами и выставляет бедро. Сраный язык жестов. Тут и олигофрен понял бы, что значит «и не только». — Три месяца назад также случайно встретились и… Джек думает, что в секунду может сломать эту шею, обмотанную зеленым шарфиком, но Леон не хочет слушать дальше. И так все ясно. Лишь Джек видит расширившиеся в остром приступе боли зрачки. Лишь Джек видит мелкий искристый бисер испарины на гладком лбу. Лишь Джек слышит дрожащий нерв в спокойном голосе. — Я понял, — улыбается Леон фирменной дежурной улыбкой для приемов в DSO. — Я вас оставлю поболтать, мэм. Кейт еще что-то лопочет, а Джек застывает, как в тех сказках, словно его обратили в камень одним лишь взглядом. Взглядом этих голубых глаз.               Майор Краузер еще на что-то надеялся, когда подгнившая деревяшка ступенек рыбацкого домика скрипнула под его ногой. Леон собирает вещи. Без истерик, без швыряния на пол, но — быстро, заталкивая в сумку мятыми комками, не глядя. Резкий звук молнии. — Леон… — слова застревают в горле металлической стружкой, но лживый мозг Джека продолжает работать. Машина набирает обороты, мерзко скрипит ржавыми шестеренками, придумывает что-то, чтобы спасти… спасти то, что уже умерло. Леон надевает ветровку, закидывает сумку на плечо, подходит близко-близко, и один взгляд, как заряд напалма, сжигает все лживые оправдания. — Ты трахался с ней, Джек? — тихо спрашивает Леон. И перед этими пустыми глазами из синего стекла Джек не может сказать ничего, кроме: — Да. Удар кулаком в лицо ставит жирную точку в его признании, а скрип двери играет насмешливый похоронный марш их браку. Вот и все, Джек. Он сплевывает вязкий сгусток из крови и слюны на пол. Ты остался один.