Two sides of the same coin

— То есть ты замужем, Джек. Если брак с женщиной — значит, ты женат. Если с мужчиной, значит за-му-жем, — слух Джека привычен к взрывам и выстрелам, но взрыв пьяного гогота заставил поморщиться и растереть занывший висок. Джек криво улыбается, не разжимая губ. Молчит. Впрочем, компания уже дошла до той стадии опьянения, когда люди перестают слышать друг друга. И чувствовать опасность — тоже. Сам Джек Краузер никогда не напивался — не имеет привычки полагаться на градусы и на собутыльников. Лишь на себя. — Это просто формальность, — вряд ли пьяные в хлам сослуживцы обратят внимания на продавленные сквозь зубы слова. Неважно. Майор Краузер часто повторяет эту фразу лично себе. — О… — впрочем, его все же услышали, — женился, чтобы было кому оставить отцовскую ферму в Оклахоме? Наследство? — В Небраске, — коротко поправляет Джек. На самом деле ему насрать на сгнивший остов фермы. Он не был там двадцать лет и не собирается возвращаться. Его никто не ждет в опустевшем сарае, что был домом нескладному увальню с дурным характером. Джек даже не в курсе, жив ли отец, а мать-трусиха сбежала на тот свет так давно, что майор не найдет сейчас скромную могилу на тамошнем кладбище. Да, его никто не ждет в старом доме. Впрочем, в их с Леоном доме его тоже никто не ждет — дней пять так точно. — Точно… у тебя же с Кеннеди… как это называется? Мезальянс! На сколько он тебя младше? Майор Краузер не теряет контроль над собой. Не оглядывается в нервной злобе, когда музыка в баре замолкает на мгновение и именно в ту минуту, полную звона бокалов и обрывков слов, на весь бар звучат эти «за-му-жем» и «ме-заль-янс». Джек не заливает в глотку виски в попытке справиться с неловкостью, не шлет на хуй, не выбивает зубы, не опрокидывает с грохотом стол, уставленный бутылками. Нет. Контроль значит жизнь. Если ты теряешь контроль в бою — ты труп. Майор Краузер уже год как держит оружие лишь в тире, но… он так и не вернулся с войны. Война отпускает лишь мертвых.        Джек идет ночными улицами, окутанный маслянистым дыханием большого города, и думает о неважном. Например, о времени. Да. Времена меняются. Он помнит, как четырнадцатилетним подростком избил в школьной раздевалке паренька, имя которого стерлось в памяти. Тот слишком пристально разглядывал его голую спину и слишком мощные для мальчишки плечи, а на вопрос «какого хера пялишься?» — робко улыбнулся и покраснел. Избил люто, слишком жестоко для школьной драки — так, что лица подпевал-друзей были испуганными, хотя стая смеялась и подбадривала своего вожака. Он помнит времена, когда слово «педик» было оскорблением, которое не может простить настоящий мужчина. А еще Джек помнит, как его занесло в дальнюю комнатушку общежития для новобранцев после традиционной офицерской пьянки в штабе. Почему? Джек и тогда не был пьян, хотя позже уговаривал себя — просто бухло, просто скука, просто дурное настроение, просто… Просто услышал вдруг, сквозь звон стаканов и бьющий в висок «Another Brick in the Wall»: — А этот новичок… Кеннеди, да? Будь я проклят, мужики, но… признаюсь… — понимающий хохот, а Джек, вальяжно развалившийся за своим столом с глянцевой табличкой «U.S. Army Special Forces Major J. Krauser» вдруг стиснул зубы до скрипа и насторожился, как цепной пес, услышавший шорох у забора. — По пьянке не считается… — гыканье и подбаривающее «давай-давай, рассказывай». Джек тоже кивал да усмехался, подстегнутый болезненным любопытством и уколами внезапной ненависти к сто лет знакомому сослуживцу, раскрасневшемуся сейчас, рвущему верхнюю пуговицу на форменной рубашке и заговорщически подмигивающему всей компашке. — Не могу оторвать взгляд от его жопы… — одобрительное «о-о-о», — и эта мордашка… Скотское «ага-ага, понимаем» вбило гвоздь в занывший от муторного отвращения затылок, словно майор первый раз слышит обсуждения чьей-то задницы. Люди не понимали разумом, но чуяли инстинктом притягательную сладость новой жертвы. — Надо бы нагрянуть в душевые с внезапной проверкой, когда красотка пойдет мыться. Вы заметили, что он всегда моется один? Может, есть что скрывать? Гогот. Предположения. Маленький, сиськи-письки, может, это девочка, мужики? с таким-то лицом, а? солдат Джейн — смех — налей мне еще — кстати, в прошлую увольнительную я подцепил такую сучку… О Кеннеди быстро забыли. Все, кроме Джека. Леон Кеннеди действительно старался мыться отдельно. Скрывал рваные шрамы на спине и бедрах как позорное клеймо своего незаслуженного выживания.        Джек слушал сальные шутки, фальшиво смеялся и наливался вязкой злобой-ревностью, как вампир отравленной кровью, ведь он и сам не мог не смотреть на поломанное существо в третьем ряду построения. Поломанное настолько, что когда майор Краузер ввалился в комнатушку, Кеннеди лишь стиснул простынь на груди подрагивающими пальцами и застыл оцепеневшим зверьком с стеклянными от недосыпа глазами. Джек тогда не знал, что рекрут Кеннеди не спит. Вообще. Лишь дремлет короткие минуты, выныривая из пустоты с коротким криком, измотанный видениями-воспоминаниями. Если бы Леон тогда сказал хоть что-то. Если бы пригрозил обратиться к безопасникам, в суд, к своим кураторам в Вашингтоне. Если бы послал его на хуй… Нет. Леон лишь молчал, лихорадочно блестя усталыми глазами и слушал, цепко, по-больному внимательно, и даже кивал каждому оскорбительному слову. — Я давно наблюдаю за тобой, новичок. Давно — месяц с того дня, когда спецрейс из столицы привез на базу бледное приведение, темнеющее синяками вокруг пустых глаз. Перед уходом из штаба Джек выпил лишние пару рюмок специально — для алиби, прикрыв мифическим опьянением постыдное желание, грызущее его нутро. Вспомнил утреннее явление папаши в кухню со лживыми словами — я ничего не помню — при виде очередного синяка на лице жены. — Ты — кусок дерьма. Недоразумение. Тебя не должно быть здесь. Тебя — не должно быть вообще. Леон молчал. Слушал смердящее коньяком и сигарами чудовище, пытающее его скальпелем бездумных фраз. Джек был слишком зол на свое стыдное желание и невыносимо туп для опытного командира, когда проглядел тогда больное удовлетворение, залившее прозрачные глаза Леона. Нет, Кеннеди ни черта не мазохист. Это глубже. Что-то очень психопатичное, болезненное, хронически запущенное, раненое и кровоточащее медленным «кап-кап», которое никто из хозяев судьбы Леона Кеннеди не пожелал остановить. Каждое слово Джека Краузера било точно в цель, хоть тогда майор ни хрена не понимал, лишь чуял жадным нутром хищного зверя. — Если я захочу покончить жизнь самоубийством, я потребую тебя в напарники, девка. Тогда у рекрута Кеннеди были худшие результаты по всей базе. — Что сделать, чтобы ты пришел в себя, Кеннеди? Может, выебать тебя, а? Очнешься, получив живительный хуй в зад? Можно подумать, майор Краузер ебал хоть кого-то за низкие оценки. Орал. Унижал. Помогал. Объяснял. Но… не насиловал. Никогда. Он вообще не интересовался мужчинами. Случайные парочки на военной службе у него вызывали лишь брезгливое снисхождение, и не более того. — Молчишь? — тянет Джек, тиская отчего-то взмокшими пальцами флакончик медицинского геля в кармане. Он подрезал этот флакон по дороге в общежитие, из аптечки на посту дежурного по базе, — и запретил себе думать, зачем. — Значит, согласен, — он делает шаг вперед и почти видит свою звериную морду в зеркалах расширенных зрачков. — Давай проведем эксперимент. — На живот. И спрячь лицо — смотреть противно. Леон вдруг хрипло выдохнул, склонил голову, блеснув в полутьме платиной светлых волос. — Как прикажете, сэр… Развернулся на живот, мелькнув бедренными костями, выставил поджарую задницу в казенном белье, спрятал лицо в предплечья — и вновь замер, в ожидании своего наказания. Майор Краузер не думал, что все настолько… …плохо… Но воспользовался. Увидел рваные шрамы, происхождение которых не смог определить со своим-то опытом — не пулевые, не ножевые, не ожоги, — словно отощавшее тело с трогательно торчащими лопатками грызли… звери? И не остановился. — Я смотрю, тебе нравится, шлюха! — рычал Джек в взмокший от испарины затылок. — Ты так стонешь… Притворялся, что не различает придушенный всхлип боли от стона удовольствия, а после — делал все, лишь бы услышать еще раз это звенящее в тишине казенной комнаты, сдавленное «а-а-а». — Не смей думать, будто это значит хоть что-то… В первый раз Джек был не в себе. Недостаточно для того, что опозориться как мужчине, но достаточно для того, чтобы пытать девственное до него тело в бесконечных попытках кончить. — Ты просто дырка. И не лучшая, — отличная идея оправдать свои конвульсии неопытностью чистого мальчика под собой. — Сожмись уже, шлюха, — будто тебе было свободно в нем. Наоборот. Тесно. Горячо. Сладко. И очень… стыдно. Он отлип от дрожащего тела лишь под утро. Встал над кроватью, расправил плечи, презрительно цыкнул сквозь зубы. — Помойся перед моими занятиями — от тебя несет блядью. Едва ли не плюнул на пол… — И не смотри на меня так, — Леон вряд ли видел его тогда. Смотрел глубоко в себя и слабо улыбался, покусывая нижнюю губу. Джек так и не осмелился узнать причину этой улыбки, полной душевной хвори.        На самом деле майор Краузер хотел, чтобы Леон смотрел только на него. На утреннем построении, на вечернем разводе, на общей тренировке Джек алчным зверем следил, не смотрит ли Кеннеди на чужих, не позволяет ли себе приятельского хлопка по плечу или пустячного разговора. Леон ни с кем не общался — ни слова, не кивка, ни протянутой руки, но Джек все равно находил угрозу — в движении ресниц, в наклоне головы, в торопливом шаге после занятий — будто Кеннеди спешил к кому-то… Да никуда он не спешил. Просто убегал, мать твою. А еще Джек терпеть не мог вставать сразу же после секса с брезгливым лицом, обтирать член, комкать влажную салфетку, бросать на пол с коротким «не забудь убрать», — и уходить без единого слова, не оглядываясь на вжавшееся в матрас тело. Джек мечтал заснуть рядом, уткнувшись носом в мягкие волосы, а утром поцеловать милое лицо с припухшими губами…        Впрочем, все это у них было позже. И Джек все проебал.        — О, Кеннеди, стендовая стрельба стала лучше, потому что я раздербанил твой зад? Молчание и взгляд в землю. Тогда майору просто необходимо было приходить к Кеннеди, воняя бухлом и сигарами, к которым он равнодушен, кислым потом после вечерней тренировки с измочаленной в злости на самого себя боксерской груши, приносить с собой лишь грубость, потребление и унижение, и никаких объятий и поцелуев. Ты слаб — я силен. Я просто беру то, на что имею право. А педик в их паре лишь один — конечно, Кеннеди.        …а потом… Потом Джек бежал, перепрыгивая через рвы и бетонные ограждения, ведь рекрут Кеннеди не удержался на полосе препятствий, куда в десятый раз погнал его майор Краузер. Просто ответственность командира и не более, да? Леон зашатался, побелел, закашлялся, хрипло вздыхая, загнанный и обескровленный своей болезнью, — и упал, скатившись трупом по влажной земле, не удержав себя на банальной насыпи между двух точек. Майор Краузер подлетел к своему новичку, подхватил бескостное тело в грязной униформе и вдруг стал бестолково трясти за острые плечи, враз забыв все ебаные инструкции по оказанию первой помощи. Остановил себя через секунду, конечно, но факт есть факт. Хорошо, что его никто не видел и не слышал. Не видел эту секундную растерянность, не слышал слишком личное: — Кеннеди… Кеннеди… очнись, мать твою… Перед глазами вдруг встали все эти молодые лица, симпатичные и нескладные, лживо забытые, но в каждого майор Краузер вкладывал часть себя, лучшую часть — и все они погибли, утащив это лучшее с собой в могилы. Остался лишь Леон Кеннеди. — Не смей умирать… сука… не смей… Дал пощечину, поделившись своей болью. Леон очнулся быстро. Просто падение сахара в крови, потому что не ел, усталость — потому что не спал, — с того дня майор Краузер взял на себя все, не стесняясь шепотков коллег: — Джек, мать твою, ты его реально кормишь с ложки? Тогда, лежа на земле, Леон вдруг смотрелся в лицо Джека, будто видит в первый раз, прокашлялся и хрипло прошептал, а Джек не мог оторвать взгляд от синеватых губ с красными трещинками по углам: — Я в порядке… выживу… — кашель, — только… — сомнение, стоит ли говорить своему тюремщику? Леон решил тогда, что стоит, и свою судьбу заодно тоже решил, окончательно и бесповоротно, вернее — Джек решил за них обоих. — Выживу… только… зачем… Джек был ранен с десяток раз, но никогда не чувствовал такой боли, замешанной на беспомощной ярости, когда расслышал это «зачем». Такой молодой. И такой уничтоженный — чем-то, что майор узнал много позже. Подписки о неразглашении. Секретность. Интересы государства.        В ту ночь майор Краузер пришел к Кеннеди не за сексом. Он пролежал рядом до утра, уложив застывшего под его рукой Леона на грудь — застывшего так, словно пацан не знал с детства ни ласки, ни тепла. Гладил светлые волосы. Целовал в висок, пронизанный голубоватыми сосудами. Держал за руку и рассматривал тонкие пальцы с обломанными на тренировках ногтями. Рассказывал сказки-быль про войну, смерть и жизнь, а Леон дремал, впервые за месяц-два-три? без ледяного пота и коротких криков, обращенных к кошмарному прошлому. И Джек наконец сделал то, о чем так мечтал — на рассвете, когда скучные прямоугольники казарменных гробов окрасило алым, а рации дежурных зашипели пересменкой. Джек поцеловал обметанные лихорадкой губы и прошептал: — Ты выжил, чтобы быть моим. Как тебе такой вариант, новичок? — всего лишь плоская шутка, наврал тогда себе. Тогда Джек впервые услышал, как смеется Леон Кеннеди. — Боюсь, вы еще об этом пожалеете, сэр… Впрочем, все это — пыльное прошлое. Прошло пять лет. Они более не прячутся и не стесняются самих себя. Они, мать твою, женаты. Они изменились. Или нет?              Пыльная витрина круглосуточного магазина. Джек аккуратно обходит прикорнувшего у входа бомжа и шагает внутрь. Бутылка дешевого пойла и упаковка жевательной резинки. Следующая цель — аптека. Район дерьмовый, так что красный крест едва виден сквозь толстые решетки. Звонит, после — колотит в металлическую дверь с окошком для выдачи. Ночью аптекарь торгует лишь так — мало кому хочется, чтобы очередной нарк прыгнул к тебе через прилавок и потребовал ключи от сейфа с рецептурной химией. Помятое лицо, несвежий белый халат, подозрительные глаза, а после — кривенькая ухмылочка и сальное: — Доброй ночи, — с подмигиванием. Джек подумал, что мог бы ухватить продавца за грудки, протащить сквозь окошко, сломав ключицы, кинуть на асфальт и затоптать ногами. Но майор Краузер не маньяк. Джек возвращает усмешку, сует покупку в карман и идет дальше. Этой ночью у него еще есть дела. Он вновь думает о неважном. Как случилось, что он предложил Кеннеди регистрацию брака? Забавно. У нормальных людей свадьба — высшая точка отношений. У майора Краузера — очередной эпизод на поле боя. Попытка удержать контроль, ведь Леон из консервативной религиозной семьи, где слова «мой муж», бумага с подписями и клятвы у алтаря действительно значимы. Это мысль билась на подкорке мозга настырным насекомым, когда прошла горячка первых месяцев после увольнения из армии — выбор дома для них двоих, покупка доли в маленьком бизнесе — тир да спортзал, конечно, бесконечные встречи с сослуживцами, а потом… — Сожалею, сэр. Вход по пропускам действующих сотрудников, — казенная морда перед закрытыми дверями госпиталя отчаянно делала вид, что не узнает майора Краузера. Они с Кеннеди были постоянными клиентами этой навороченной больнички для военных и спецуры. Леон прислал майору короткое «Я в порядке. Выпустят через сутки», но Джек все равно примчался к больнице. Не то чтобы он взял с собой любимый Леоном сок яблоко-банан или дурацкую коробочку с мандаринами, чтобы на койке лежалось веселее… А нет. Взял. А его не пустили. — Вам нельзя. — Повтори еще раз, — тихо протянул Джек. В такие моменты он становился удивительно спокойным. Штиль перед бурей. Морда охранника треснула по краям инстинктивным страхом. — Майор, поймите… — перестал играть в официоз. — Вы ему — никто, в смысле по закону — никто… Вы ему никто. Никто. Джек развернулся к выходу, сжимая кулаки. — Только близкие родственники и сотрудники… — это он уже не слушал. И так понятно. Джек знает, кем он был для Леона — инструктор, командир, напарник, а сейчас… Просто, мать твою, сожитель. Через неделю он предложил Леону расписаться — максимально обыденно, сквозь зубы, мельком. — Это просто формальность, принцесса. А светлые глаза напротив расширились и Джек с душным скребущим чувством в костях отследил мельком брошенный взгляд на дверь. Словно Леон хотел сбежать от него.        Формальность быстро перестала быть таковой. Возможно, когда Леон поднял глаза к потолку и тихо, словно стесняясь, пробормотал: — Нужен свидетель… я попрошу Клэр?.. А эта раздражающая Джека женщина взорвалась вопросами: — О… что мне надеть? А вы уже купили кольца? А в какой ресторан пойдем после? И прочие «Боже-боже, Леон, я так рада за тебя!» И они купили кольца, провели вечер за ленивым обсуждением — джинсы-рубашка? строгие брюки-рубашка-пиджак? — Гавайские рубахи, шорты и панамы, сэр? Предлагаю костюмы Санта-Клауса… — Леон тоже нервничал и сыпал фирменными шутками от Кеннеди. Себе в свидетели Джек хотел затащить любого, кого зацепит у загса. Почему? Если он позовет кого-то из отставных вояк, через час весь спецназ США будет знать, что чертов майор Джек Краузер женился. Хуже сплетников, чем военные, Джек никогда не встречал. А потом послал на хер стеснение перед малозначимыми для него людьми и позвонил старому приятелю. — Охренеть, Джек! Ты — женишься? — он и это перенес. — И кто эта отчаянная женщина, брат? — и это тоже. Выдохнул. — Не женщина. Мужчина. Тишину в трубке, оханье и шокированно-веселое «о-ху-еть» он тоже перенес. Через час его забросали поздравлениями, требованиями «показать своего красавчика», шутливыми просьбами дать телефон мальчика, чтобы предупредить о отвратительном характере майора Краузера, совместными видео с разных военных баз и криками «Поз-драв-ляем!» — и даже выстрелами в воздух. Да. Времена явно изменились. И Джеку стало удивительно легко на душе. — Поцелуй молодоженов для фото! Эта Клэр пришла не с своим мужчиной, которого у нее, мать твою, нет, а с братом, и всю церемонию таращилась на Леона с умилением на грани ебучего флирта, а на Джека она смотрела с подозрением?.. предупреждением? удивлением? Но раздражение исчезло, когда Леон, изумительно красивый в простой белой рубашке, вдруг замер перед ним испуганной большеглазой ланью и порозовел скулами. Джек с невесть откуда взявшимся трепетом в сердце обнял стройное тело, осторожно подцепил пальцами подбородок и поцеловал мягкие губы — так сладко. Словно в первый раз. Вечером он, с прилипшей к лицу глуповатой улыбкой, вел захмелевшего Леона, поддерживая за талию — Кеннеди немного перебрал на скромной вечеринке после, пил жадно, будто устал играть в формальность их регистрации в угоду майору Краузеру. Джек прижимал к себе Леона, тихо подсказывал: — Осторожно, принцесса, ступенька, — и думал, что все будет хорошо.        Джек почти на месте. Дерьмовый район, обитатели которого выползают из нор лишь ночью. Он открывает бутылку, делает пару глотков, полощет горло и сплевывает едкий суррогат на треснутый бетон. Чем дешевле бухло, тем больше вонь. Теперь от него разит за километр точно. Трудно спрятать свое нутро, когда каждое движение живет многолетней выучкой спорта и войны, но он справляется. Его походка неровная и шаткая, его руки бестолково болтаются вдоль тела, его плечи ссутулены, а голова бессмысленно качается из стороны в сторону. Ощущение опасности от его большой неслышной фигуры стирается и майор чувствует на себе пристальные взгляды обитателей этой помойки.        Они не ругались. Они вообще не ругаются, так-то. — Я тебя подвезу. Сегодня дождь. Леон замирает в дверях. Хотел ехать на мотоцикле, но Джек считает это лишним — тем более без шлема. — Мне скоро вручат медаль, Джек, — все еще вертит в руках ключи от своего Kawasaki. — М…м…м… — Джек натягивает куртку и хватается за брелок ключей. — За что? Секундное сопротивление, но Леон отдает ключи, после послушно терпит, пока пальцы Джека одергивают его кожанку, застегивают молнию — холодно, и заправляют светлые волосы за уши. Трясет головой — вся работа зря. — Я — единственный человек на Земле, кто может выдержать всю силу твоей заботы, Джек, — Леон мягко усмехается и горделиво выпрямляет спину, а Джек вновь с тошной злостью следит за блеском глаз — снова этот взгляд на дверь. Снова гадкий привкус той самой мысли… Майор Краузер не делает ничего того, чего не делал раньше. Настаивает на сытном завтраке, а не на ковырянии ложкой в джеме и чашке кофе. Забирает Леона от офиса DSO в конце рабочего дня, если его мальчик мается аналитикой, а не выезжает на очередную чертову миссию. Поднимает по утрам в нужное время. Контролирует их жизнь, ведь Леон вечно забывает буквально все — заглянуть в почтовый ящик, оплатить счета, зайти в магазин за продуктами, вовремя скинуть вещи в стиралку, снять постельное белье с сушилки, продлить абонемент в зал или бассейн… С чего вдруг этот бунт? С того, что Джек подал в отставку и больше не командир и не инструктор, а просто… муж? — А я единственный человек, кто может годами выдерживать твои ночные спектакли, принцесса, — его голос снисходителен и слишком мягок сейчас. Он вновь заправляет светлую прядь за ухо, так, как нравится ему, и с животным удовлетворением видит тень в широко распахнутых глазах. Улыбка застывает на губах Леона, а взгляд становится виноватым. Даже жалким. Джек знает, что Леон стесняется своих кошмаров — эхо травмы, с которой не смогли справиться лучшие психотерапевты конторы. А может, и не старались вовсе, ведь эта незаживающая язва — лучший мотиватор к отличной работе агента Кеннеди. На самом деле ночные кошмары Кеннеди сейчас не так часты. Леон выправляется, хроническая боль покрывается струпьями шрамов, а Джек иногда жалеет о тех ночах, когда Леон цеплялся за его тело, дрожа и всхлипывая, нуждался в нем и только в нем. — А еще я единственный человек, — продолжает он, — кто терпит «секунду, Джек» — и ждет, пока ты наговоришься со своими кураторами. С моим членом в твоей заднице. Ночные звонки по работе тоже не так часты, но… Леон переминается с ноги на ногу и блекнет, продолжая беспомощно улыбаться. — А еще, — Джек берет ключи от машины и распахивает дверь, — я единственный человек, кто может выносить твои мрачные запои. И это тоже — не так часто. Раз в месяц-два, после особо дерьмовой миссии Леон обрастает иглами льда и хватается за бутылку. Джек дает ему пропиться сутки-двое, а потом приводит в чувство — холодной водой, пощечинами, отбирает наличку и карты, демонстративно выливает их домашний запас бухла в раковину, придерживая Леона одной рукой с его «Отдай, отдай, сука!» Потом Леон извиняется перед ним, вновь стыдясь своей слабости. — Считаю, что я заработал на орден. Поехали. В машине Джек включает первое попавшееся музло, чтобы заглушить клекот молчания между ними. — Забрать как обычно? — дает шлепок по упругому заду у входа в здание. — Да… — бесцветно отвечает Леон. — Как обычно… Улыбается в никуда и уходит. Ничего страшного. Позже Джек решил заехать к Леону в обеденный перерыв да перекусить в соседнем кафе, ведь это утро оставило неприятный привкус во рту — такой, что он не мог сосредоточиться на работе в тире и просто вышагивал зверем в клетке за спинами пыхтящих стрелков. Ощущение, что он сделал что-то не так, или… что не испортил все окончательно. А майор Краузер не любил оставлять незаконченные дела. Он подъехал к мерцающему слепыми окнами зданию DSO, припарковался, чувствуя внезапное унижение, не на стоянке для сотрудников — пропуск, блядь, да, — а рядом, вышел, уже достал телефон для звонка Леону… и убрал. Леон сидел на скамейке в маленьком сквере рядом с центральным входом. Не один. Рядом гнездилась стерильной птицей женщина — типаж вечно молодой учительницы начальных классов. Белая блузка, очки, идеально выглаженные брючки, туфли лодочки. Нет, Леон и женщина не обнимались, не держались за руки, не касались коленями. Между ними на скамейке — какой-то чисто дамский пластиковый контейнер, разукрашенный вишенками, яблочками и клубничками. До оскомины милая вещица, в которую эта одинокая кошковладелица со стажем собирает с вечера свои бутербродики, любовно украшенные листиками петрушки и плевками кетчупа, чтобы… чтобы угощать его мужа, мать твою. Забавно, что брачная бумажка возымела обратный от спокойствия эффект. Джек стоит, смотрит и злится. Злится на закатанные рукава рубашки, обнажающие крепкие предплечья, по которым так текут женщины. Злится на расслабленную позу и мягкую усмешку. Злится на пальцы Леона, сжимающие ломтик огурца, на белые зубы и приоткрытые губы, злится на светлые волосы и всю эту ебучую пасторальную картинку легкой беседы. Джек злится, что его мужу явно комфортно с этой женщиной. Одна работа — вечная тема для разговора в обеденный перерыв, маленькие сплетни про коллег, просто треп ни о чем — ведь она не попрекает агента Кеннеди ночными кошмарами, чтобы тот чувствовал себя уязвимым, верно? Злость. Он злится, потому что Леон может быть счастлив без него. Он моментально берет себя в руки — вдох-выдох, вдох-выдох. Ты же знаешь себя, Джек. Ты такой, какой есть.        Когда женщина засмеялась в ответ на неслышное для Джека замечание Леона и шутливо хлопнула его по колену, ноги Джека сделали шаг вперед. — О, Джек… — кажется или нет, что из глаз Леона исчезла беззаботность, а плечи приподнялись в напряжении? — Это Джек Краузер… — и эта пауза. — Я — его муж, — помогает Леону Джек — громче, чем нужно, так, что женщина нервно качнула головой и попыталась выдавить из себя вежливую улыбку. — На случай, если вы не в курсе. Женщина нервно поправляет очки, почуяв холод и грубость, но справляется с собой и даже вроде готова выдать нечто типа «О, да, Леон мне про вас рассказывал», но Джеку это не интересно. — Надеюсь, я не помешал? Лицо Леона не изменилось. Кеннеди-Кеннеди. Вечно пытается все исправить, даже в мелочах. Гладкое хорошенькое личико и безмятежные глазки. — Конечно, нет, Джек. Позволь представить — специалист моей поддержки, — и это «моя поддержка» Джеку тоже не понравилась. Нет, он не забыл рабочий сленг, но… у его новичка есть лишь одна, настоящая поддержка в жизни. И явно не эта выхолощенная курица. — Это Ингрид Х… Майор Краузер не сделал ничего криминального. Просто не заметил протянутую женщиной ладонь, демонстративно сунув руки в карманы. Просто перебил Леона, не дав договорить имя. Просто встал так, что дамочка со своего места могла любоваться лишь его спиной и задними карманами брюк милитари, из которых все никак не может вылезти отставной военный. — Тебя не кормят дома, малыш? Намеренно унизительно, эдак свысока — и как у него эмаль с зубов от собственного яда не слезла? — Или ты нашел побочного поставщика домашнего уюта? — кивает с ухмылкой на эту миленькую коробочку со ягодками и цветочками. Нет, скандала не было. Культурные люди предпочитают не замечать грубость, подъебки и резкий приказ: — Встань. Хочу угостить тебя нормальным обедом, а не травой, — и шелкает пальцами в нетерпении, дескать — быстро, я сказал. Конечно, они никуда не пошли. Леон схватился за телефон, как за спасательный круг. — Прости, Джек. Перерыв окончен, — вежливо, как с незнакомцем, кому случайно наступил на ногу. — Пойдем, Ингрид. И эта мягкая улыбка совсем не для майора Краузера. Вот и все. Дольше рассказывать. А вечером Джек не дождался Леона. Получил короткое сообщение. «Много работы. Не жди сегодня. Переночую в служебной квартире». И все понял. Другой бы устроил маленькую семейную сцену вроде: — Какого хера ты выставляешь себя быдлом и позоришь меня перед коллегами? А может, промолчал бы, предпочел не заметить… А Леон убежал. Забавно, майор Краузер легко справлялся с сотней-другой подчиненных, а наладить совместную жизнь с одним-единственным — не может.        — Хей, мужик, заблудился?.. — падаль, следящая за ним уже минут десять, наконец осмелела. Да, мужик высок и крепок, но явно пьян. А еще неплохо одет. В кармане телефон, наличка — все то, что нужно местным шакалам. Джек криво ухмыляется и кивает: — Ага… Первый удар он пропустил специально. Улыбнулся, сплюнул кровь и и занес кулак для ответа. Хруст сломанного носа и стон боли были прекрасны. Он пришел сюда именно за этим — за кровью, болью и злобой. Шакалы быстро поняли, что облажались. Брызнули стайкой крыс по углам, но от майора Краузера еще никто не уходил. Кроме Кеннеди. Подсечка. Удар по коленям. Он видит перед собой скрюченное тело и коротко командует сквозь зубы: — Колени к животу. Прикрой голову. Сейчас я буду тебя убивать…        В полтретьего ночи Джек стоит перед безликой пятиэтажкой в центре. В пяти шагах от этого индустриального уродца помпезное здание DSO. Все спят, лишь одно окно на третьем этаже смотрит на него подслеповатым желтым зрачком. Это служебная передержка — квартирка, где они с Леоном кантовались перед выездом на задания, не имея своего жилья в этом городе. Было бы легче, если бы Леон написал ему до блевоты выдержанное: «Мне нужно побыть одному, Джек». Или хамски-дерзкое: «Какого хера ты ведешь себя как кретин? Ты меня заебал». То и другое закончилось бы разговором на повышенных тонах да примирением. Но Леон прикрывается работой, как щитом. Джек терпел. Не подстерегал на пороге офиса, не ловил здесь, у подъезда. Но этой ночью его терпение на исходе. Они женаты. Леон не имеет права вести себя так. Не приходить ночевать в их дом, в их постель и отделываться лживым «Прости, снова работа» — каждое утро, ровно в десять. Интересно, блядь, он с работы через чёрный ход убегает? А на работу его привозит добросердечная коллега, уложив на заднее сиденье и прикрыв пледом для маскировки? Бедный мальчик прячется от своего полоумного муженька-тирана. Какая драма, блядь.        Джек смотрит на ряды истертых кнопок с тускло подсвеченными номерами. Убежище Леона — номер двенадцать. Протирает влажный от мелкой сыпи дождя металл. Его палец на мгновение зависает на нужной кнопкой. Можно просто позвонить и терпеливо ждать свою судьбу — откроет или нет. Но Джек Краузер не привык полагаться на чью-то добрую волю и ждать подачек. Он сплевывает на землю комок жевательной резинки — он истратил всю пачку по дороге сюда в попытках изгнать шмон и привкус бухла. Он не хочет, чтобы Леону было неприятно — больше, чем уже есть. Его толстые пальцы с рассеченными о шакальи зубы костяшками плотно обхватывают ручку двери. Джек коротко выдыхает и рвет дверь на себя. Магнитный замок глухо лязгает — и сдается перед его силой. Элементарно.        За дверью с номером «12» тишина. Ни музыки, ни разговора. Замок хлипкий — не очень-то контора заботится о безопасности своего лучшего агента. Можно подумать, противник не знает о этой потайной халупе. Что взять с кабинетных крыс? Он мог бы вынести эту картонную дверь с одного удара, но останавливает себя. Стучит в притолоку — два удара — пауза — три удара. Их с Леоном штучки из старой жизни. Кажется, он вечность стоит в воняющем закисшей половой тряпкой коридоре и смотрит на пегого мотыля, что бьется в гудящую лампу под потолком. Дверь открывается внезапно, без шлепанья босых ног по полу и глухого «Кто?» из-за двери. Леон, наученный Джеком и войной, двигается бесшумно. А еще — не имеет привычки задавать вопросы, на которые знает ответ. Джек видит все и сразу. Удивительно. Леон — крепкий молодой человек, но в такие моменты его лицо и тело будто окутывает вуаль душевной болезни. Нездоровье проступает синим под глазами, источает шею и запястья, выбеляет кожу и крадет яркую голубизну глаз. Леон становится прозрачным и тусклым, как дитя, что никогда не видело солнечного света и выросло под мертвенным дыханием луны. Джек хмыкает про себя — да тебе пора в писатели идти, майор. Просто Леон эти дни не спал да и не жрал толком. Он не может позаботиться о себе без Джека. Приятный зуд эгоизма под кожей, но остатки человека в Джеке злятся на Леона и хотят попрекнуть: — Как ты дожил до двадцати, Кеннеди, если не можешь себя накормить? …и вырос таким красивым…        Три часа ночи, а за спиной Леона, на столе в убогой комнатушке мигает экран ноутбука с плавающим логотипом DSO. Мятые стаканчики из-под кофе. Упаковка лапши. Ну конечно. Когда Леон говорит «много работы» — это не вранье. Но есть нюанс — он сам ищет ее, пряча себя в бесконечных отчетах, планах и данных. Леон тоже все видит. Чует кровь. Зябко обхватывает себя руками — ночь, прохладно, а его мальчик в одних трусах и футболке, босой. Изломанно прислоняется к притолоке, выгибает шею, трется усталой кошкой о дерево и наконец вопросительно поднимает брови. Джек вытирает присохшую к подбородку кровь из рассеченной скулы. — Я никого не убил. Но это не точно, — и его широкая ладонь упирается в стену рядом с бледным лицом. Леон тускло смотрит на разбитые костяшки. — Ты в порядке?.. — и полушепот его тоже, тусклый и пыльный, но волнение в голосе — искреннее. Становится чуть легче. — Конечно, принцесса. Я в полном порядке. Леон не приглашает зайти, но и дверь не закрывает. — Я просто поговорить пришел, — лжет Джек. — Ты не умеешь просто, Джек… — Леон опускает глаза, избавляя от необходимости мучится усталой дымкой поблекших радужек. — Значит, мы равны, — Джек улыбается и будто не замечает очень тихое: — Хоть в чем-то…— сквозняком ответ. — Пустишь? — да, знает, что давит, что должен сказать другое, но не может иначе. И не дожидаясь ответа делает шаг вперед. Минутное сомнение и невысказанное «не надо, Джек» в поджатых губах тоже предпочитает не замечать. В конце концов майор Краузер всегда побеждает.