Two sides of the same coin

Леон Кеннеди искренне восхищается своим… мужем — блядь, как странно это проговаривать даже наедине с собой. Но это восхищение на вкус горьковато-вязкое, как перезревшая на солнце ягода. Красивая снаружи, но уже тронутая разложением внутри. Леон считает, что если Джек Краузер наденет сутану священника, вздумает заниматься разведением шпицев и болонок, займется цветоводством или вышивкой крестиком, начнет опекать муниципальный приют-загон для сироток, в котором вырос Леон… начнет делать все, диаметрально противоположное войне, — Джек Краузер не изменится. Джек не изменится и все также будет нависать над ним монолитным сводом пещеры, что защищает от бури, метели и торнадо, одновременно — давит, сжимает, не дает выпрямиться в полный рост. Здесь, в полутьме, нет сквозняка — ты не простудишься, но здесь нет чистого ветра — ты не сможешь вздохнуть полной грудью, будешь вечно упираться в каменные своды, рвать кожу о сталактиты и сталагмиты, метаться меж неодолимых вешек-флажков, и на каждом будет выбито «Это для твоего блага, Леон Кеннеди». Джек всегда будет возвышаться перед ним ширококостным хищником, от которого несет силой, кровью и требованием. Как сейчас.        Ингрид ничего не сказала ему по поводу той сцены. А что говорить? Они ежедневно видят кровь и смерть. А это… это мелочь. Но вечером она подсела к его рабочему столу и глядя в сторону вдруг поинтересовалась, почему агент Кеннеди опять пропустил обязательный для обычных агентов, не для звезды DSO, визит к штатному психотерапевту. — Я была вчера. Там можно просто поговорить… не обязательно о работе… обо всем. Ингрид всегда была тактична. — Неужели? — коротко бросил ей Леон, не прекращая сражение с очередным отчетом. Он глушит собственный стук сердца треском клавиатуры — ему совсем немного стыдно перед Ингрид, хоть он и знает, что не виноват. Или виноват?.. — Почему ты решила, что мне это нужно? И он слышал себя со стороны. Холодок, ирония, неудобный вопрос, на который вряд ли осмелится ответить коллега по работе и уползет ни с чем — приемы майора Джека Краузера. Все это впиталось в его кости. Клэр смогла бы. Но ничего не знает. А Ингрид — Ингрид формально улыбается, извиняется за беспокойство и исчезает в своем царстве мониторов, экранов и сводок.        Сейчас они входят в комнату и ноги привычно несут его к полке, на которой стоит аптечка, ведь первое, что они делали, вваливаясь сюда после миссии — осматривали и лечили друг друга. А потом трахались.        Леон говорит себе, что делает необходимые вещи, когда усаживается на корточки перед Джеком, берет широкие ладони, обманчиво послушные в его руках, и начинает осторожно промокать ватным тампоном с антисептиком ссадины на костяшках. Он не хочет физического контакта сейчас, ведь знает, чем это закончится. Капитуляция. Поражение. Сдача в уютный плен. Он видит желтоватый обломок, застрявший в мякоти между указательным и средним пальцем. Похоже на кусок зуба. Берет пинцет и по-детски дует на больное место, выхватывая инородное тело. Это, наверное, больно, но ему не нужно поднимать глаза на грубо слепленное лицо над ним. Он и так знает, что на лице Джека не дрогнет и мускул. А еще знает, что глубоко посаженные глаза с черными точками зрачков смотрят сейчас лишь на него. Иногда Леон ненавидит себя за то, как это лестно. Вечное клеймо сироты шепчет, что Леон Кеннеди боится быть ничейным — вновь. От Джека несет мятной жевачкой и алкоголем, но его взгляд абсолютно трезвый. Острый, словно Джек смотрит на него как на очередную позицию противника, которую надо взять в точно установленные сроки. Тот же взгляд-сканер разложил на запчасти и комнату. Леон напоминает себе, что ему уже двадцать семь лет, что он не должен испытывать стыд за десяток смятых стаканчиков кофе из Старбакс, за китайскую лапшу и крекеры, что он нашел на пыльной полке. Здесь давно никто не жил. И сейчас — не живет. Существует. И немного стыдится за неустроенность своего бытия. Бес-по-лез-но. Иногда Леон не понимает, почему остается с Джеком. Наверное, потому, что чувствует, как Джек гладит его волосы или даже целует пальцы, думая, что Леон спит. Наверное, потому, что слышит в самых грубых словах тоску и голод по теплу и душевному покою с человеком, кто поймет, простит и потерпит. Леон искренне хочет быть таким.        Он заканчивает с костяшками, поднимается — и у него нет выбора, кроме как встать между раздвинувшихся ног, чтобы обработать ссадину на лице. Он смотрит только на скулу, избегая прямого взгляда, но чувствует, как холодные глаза уставились на его лицо. А еще он видит, как напряглись литые мускулы под тонкой футболкой, ведь Леон не в первый раз занимается врачеванием лица. И Джек всегда обхватывал его за талию или под зад, прижимая животом к груди. Сейчас майор Краузер сдерживается. Леон справедливо считает это тактической хитростью. Он аккуратно промокает ватным комком ранку и вдруг вспоминает. — Оружие нуждается в присмотре, — майор Краузер учит новичка маленьким хитростям работы в полевых условиях. Леон завороженно наблюдает, как грубые пальцы ловко разбирают крупнокалиберный пистолет по частям. Вскрытие. Осмотр. Каждая деталь нутра — беззащитной железкой лежит на промасленной ткани. — Оружие спасет тебе жизнь. Поэтому… — Джек замолкает, крутит в руках ударник, после — спусковую скобу, хмурится — что-то не в порядке. Хватается за маленькую отвертку, что-то чистит, отжимает, смазывает, удовлетворенно усмехается — исправлено. Собирает пистолет вновь. — Оружие спасает жизнь, — повторяет, любуясь работой. — А еще — нужен крепкий хват. Иначе даже идеальный ствол может заклинить в слабых руках. Да. Никаких дрожащих рук и рукояти ходуном. Смертоносное оружие предает, когда чует жалкую слабость хозяина. Иногда Леон чувствует себя тем самым пистолетом, что разбирает майор Краузер, исправляет, как ему нужно, собирает вновь… А еще Леона Кеннеди должно держать в самом крепком хвате. В самых сильных руках. Даже если он не хочет. Иначе он заклинит. В глубине души Леон считает это правдой. А еще надеется, что от него есть толк и он хоть немножко спасает Джека Краузера от Джека Краузера. Что с теми людьми, что попались этой ночью под горячую руку майора?..        — Все, — говорит он резче, чем нужно, и быстро отстраняется. Конечно, не договаривает — все, поднимайся и уходи, Джек. Мне нужно подумать. Иногда легче быть удобным и слабым, чем сражаться. Леон Кеннеди не мог позволить себе быть слабым и удобным — ни с родителями, когда глупым детским мозгом пытался удержать их брак от распада, а отца от бесконечных уходов в ночь к плохим людям, которые после пришли в их дом и забрали родителей навсегда, ни в приюте, ведь несчастные дети — самые жестокие существа на земле, ни с бесконечной чередой опекунов, кто брал «милого ангелочка» с голубыми глазами и светлым нимбом пушистых волос, думая, что теперь владеют бесхарактерной куклой или приученным к лотку котенком. У куклы было свое мнение. Котенок царапался и гадил на коврик. Леон помнит себя подростком и не таит обиды на людей, испугавшихся трудностей. Леон был невыносим. Неудобен. Так почему сейчас… На гниющих смертью улицах Раккун-сити его жизнь дошла до точки. Есть такая штука, как усталость металла, верно? Слишком много он вобрал в себя к двадцати годам — и устал. Покрылся трещинами, коррозией, сколами и ржавчиной. И надломился. Леон рад, что Клэр была достаточно здорова и та ночь не покорежила ее душу, как его. Она сумела сбежать, зализать раны и переболеть, а он попал в тюрьму из шантажа и долга. Он был один, окруженный равнодушными лицами, он взвалил на себя крест ответственности за ребенка, которого видел сутки, и за мир, который был к нему насмешлив и жесток. Майор Джек Краузер помог ему, но оставил чертов бэкдор, критическую уязвимость в системе— только для себя.        Леон бестолково проходится по комнате. Он хочет напиться, сбежать или выпрыгнуть в окно, но единственное, что ему доступно сейчас — остатки горького кофе на дне пластикового стаканчика. Он глотает отвратительную жидкость, сдерживая тошноту, и наконец останавливается у окна в ожидании, когда Джек насмотрится на него, сделает выводы и начнет… начнет гнуть его, заботливо и кропотливо, как гнет виноградную лозу опытный садовник. Формальное: — Ты не против?.. — звучит на полминуты позже, когда ответ теряет смысл, ведь Джек липнет к спине и обнимает через грудь. Подходит сзади, чтобы Леон не видел выражения глаз. Обнимает так, как умеет. Это объятие — борцовский прием, ведь майор Краузер профи не только в стрельбе и ножевом бою. Захват противника со спины. Фиксация рук в локтях. Одна нога — меж его бедер, вторая блокирует… Его затылок опаляет теплое дыхание, но Джек не сделает ошибки — не подставит лицо под удар затылком, лишь прижимается скулой — и выжидает зверем, попробует ли жертва трепыхнуться под его когтистой лапой. Не попробует. Леон не хочет делать больно. На тренировках Джек наказывал его за то, что Леон просто не мог нанести нужный удар — даже тренировочным ножом. И проигрывал, бесконечно проигрывал, выслушивая слова-пощечины: тряпка, девка, слабак. А потом Леон сорвался, услышав «шлюха майора» в спину, в очереди за завтраком, кинулся на полузнакомого человека и избил. Избил так, что его спасло лишь вмешательство Симмонса — «рекрут Кеннеди нужен нам». Нет, он не был нужен, просто слишком уникален и дорог в обслуживании, чтобы закрывать проект «Леон Кеннеди» после первой осечки. Джек Краузер был единственным, кто видел за проектом — человека. Майор Краузер дал ему пощечину на людях перед всем строем. — Глупая сука. Ты должен был доложить вышестоящему офицеру, — то есть майору Краузеру. Закрыл в карцер на две недели тишины и абсолютного игнора со стороны «папочки». Не приходил, не отчитывал, не унижал, ни бил — и это было невыносимым наказанием. А потом на Леона Кеннеди рухнуло его извращенное счастье, ведь первой ночью после снятия взыскания «папочка» пришел к нему в комнатушку и Леон услышал хриплое в ухо: — Шлюха майора. Подними задницу, — и это было… приятно.        — Я соскучился по тебе, принцесса. Леон усмехается мутному отражению двух приведений в пыльном стекле. Такие вещи Джек всегда говорит по-своему. Сквозь зубы. По-деловому. Это не признание и не упрек. Так, констатация малозначимого факта — «плохая погода», «чай остыл», «надо идти в магазин», «я соскучился по тебе». Примерно так Джек предложил ему пожениться. — Мы должны зарегистрировать наши отношения, Леон. Тогда его мозг выхватил лишь привычное «мы должны», и голова качнулась автоматом «да, сэр», ведь это звучало как «как мы должны дойти до точки эвакуации за два часа, Леон». А потом он начал понимать. Наверное, выдал себя — взглядом, дыханием, кровотоком в жилах, вздувшейся артерией на шее, ведь Джек изумительно чувствителен к подобным мелочам. — Это просто формальность, — в низкий голос скользнули угрожающие ноты. Леон знает, что Джек такой с ним, когда… боится. Пусть сам не осознает и злится, не услышав мгновенное «да, командир, будет сделано, командир». Хорошо, что католическая церковь не венчает мужчин, а Джек ни во что не верит — мелькнуло в голове тогда, ведь Леон Кеннеди где-то очень глубоко внутри остался ребенком религиозных родителей. — Я женюсь на тебе, Леон, — это было контрольным в голову. Окончательное решение, избавляющее от ненужных душевных метаний. Леон согласился, понимая, что его «да» — просто формальность. Он до сих пор не знает, почему. То ли хотел остаться удобным мальчиком, то ли вспомнил, какими заботливыми могут быть эти руки, что сейчас едва-едва дают вздохнуть, сомкнувшись под его грудью.        Джек не смущен его молчанием. — Я имею право хотя бы на это? — трется пахом о его задницу. — Ведь я твой законный муж в конце концов. И не стоит обманываться смешливой иронией в словах. Джек Краузер — военный до костного мозга. Мирная жизнь для него — скользкая, рыхлая и бесформенная. Без табеля о рангах, без иерархии, без четкой структуры. Здесь люди спорят, а не отдают честь и выполняют приказ. Люди опаздывают. Люди меняют решения. Люди предают. Предательство на войне равно смерти, либо для одного, либо для другого. Здесь — рутина, повод для похода к мозгоправу или слезливого поста в соцсети. Брак — это точка стабильности в хаосе. Свидетельство о собственности. Приказ. И майор Краузер не простит дезертира, посмевшего оставить расположение отряда на несколько суток. Самоволка закончена, Кеннеди.        — Хочешь, я извинюсь перед той… — Джек, конечно, запомнил имя Ингрид. Просто делает вид. Также, как называет Аду китайской сукой или шлюхой в красном, хотя знает ее только по рассказам. — Мне несложно. Конечно. Слова «прости» и «извини», хоть Леон и не слышал их от Джека, не сложны для майора Краузера. Просто с Леоном он честнее и не пытается доказать, что испытывает вину или сожаление. — Если ты считаешь себя правым, зачем извиняться? — Леон чувствует усталость. Его тело расслабляется само собой, приученное полагаться на эти крепкие руки и мощную грудь. — Если не прав… просто… не делай так больше, — Джек выдыхает ему в шею и шутливо толкает животом под зад. Я услышал тебя, новичок. Выводы? Не твоего ума дело. Он откидывает голову на широкое плечо и прикрывает глаза. Нет смысла притворяться, когда зверь уже унюхал сладкий аромат смирения жертвы. Руки, сковавшие его в локтях и груди, действительно умеют быть чуткими и заботливыми. Леон глубоко вдыхает, когда сцепленные железной хваткой предплечья ослабляют тот самый «крепкий хват». Широкая ладонь гладит его живот, вторая, будто случайно, касается груди. Леон говорит себе, что соски напрягаются под тонкой тканью футболки из-за ночной прохлады, а в животе растекается маятное тепло просто потому, что… — Знаешь, — выдыхает Джек ему в губы. Бухло дешевое, искусственная мята, но все равно — приятно, ведь Леон тоже соскучился. — Я не звонил и не писал тебе. Пытался дать тебе… — Джек запинается. Что-то новенькое. — Дать тебе пространство. Время. Хотя… хотел приехать, выломать дверь и забрать тебя силой. — Спасибо, — Леон говорит искренне, ведь он хорошо знает характер человека, с кем делит дом и постель. Потому и не спрашивает, почему — силой, и вообще — зачем приезжать? Леон вернулся бы, просидел здесь еще сутки-двое-трое, да вернулся. Они же не ссорились, верно? Они вообще не ссорятся. — Пожалуйста, принцесса, — Леон чувствует лопатками довольную вибрацию в широкой груди. Думает, что вновь впустит Джека в себя и ничего не изменится. Что нужно вырваться из этих рук, но он действительно замерз, а Джек всегда — горячий, как печка, а в нем — раскаленный. Они стоят молча минуту, другую, третью. В глубокой тишине полуобжитой комнаты слышно лишь их дыхание, сначала в разнобой, после — в единый ритм. Вдох-выдох, вдох-выдох… вдох… — Итак, — его разворачивают, как хрупкую куклу, — Ты исполнишь свой супружеский долг? Джек снова прячется за иронией, но Леон точно знает — это лишь маска. Леон действительно должен. Должен говорить «да», должен раздвигать ноги или подставлять задницу, должен… — Ты спрашиваешь у меня согласия на секс, Джек? — он тоже умеет прятаться за пустыми словами. — Просто формальность, Леон, — он наконец открывает глаза и видит перед собой чеканное лицо с полным плотоядного довольства взглядом. Он почти рад торжествующему изгибу узких губ и победному блеску глаз. Ведь если Джек изменится, придется меняться и ему.        Леон не соглашается на секс. Его покорность — просто отсроченное «нет». Когда-нибудь он скажет. Не из кокетства, стервозности или равнодушия. Просто потому, что не захочет и скажет — «Нет, Джек. Сейчас я не хочу». Сегодня — временное отступление, тактический ход, просто усталость… Или он лжет себе? Сомнение с губ слизывает жадный язык, ныряет в рот и поедает остатки сопротивления. Джек целует его походя, для отчетности — видишь, я могу быть правильным, я выполняю ритуал перед тем, как по-животному выебать тебя. Леон почти забыл робкую нежность женщины. Забыл, что значит вести в поцелуе или в сексе. Он знает лишь это. Иногда он хочет сбежать от Джека лишь потому, что это — ему действительно необходимо, и эта необходимость делает его… нечестивым? грязным, извращенным, неправильным… Леон злится на бесконечные «встань, сядь, иди, ешь, раздвинь ноги, спать! почему ты так легко одет?» — но чувствует себя брошенным без этой душной заботы. Ненужным. А сейчас он нужен. Снова.        Джек наконец убеждается, что Леон не собирается прыгать в окно. Горячие руки оставляют тело и становится немного зябко. Его муж неслышной громадиной скользит к брошенной на спинку стула куртке. Быстро движение, довольный блеск зубов в полутьме. Конечно. Джек знал, чем закончится эта ночь, зашел в аптеку и купил смазку. Пальцы хватаются за край футболки, ведь нужно раздеться, верно? Автоматически, как сотню раз до этого, потом лечь на кровать — так, как скажет Джек, прогнуться так, как скажет Джек, выдохнуть по команде «Расслабься». Сегодня нечто в его душе противится судьбе. Наверное, они должны поговорить. Леон должен сказать хоть что-то. Например, потребовать не хамить его коллегам, тем более — женщинам. Или рассказать, что иногда после дерьмового рабочего дня очень хочется погонять на мотоцикле — одному, пройтись по парку — одному. Напомнить, что сейчас Леон Кеннеди специальный агент, а Джек Краузер занимается бизнесом, они партнеры, а не командир и подчиненный, не учитель и ученик… Но его руки бестолково мечутся в попытке избавиться от мешающей тряпки, а на губах тлеет горький вкус мяты. — Позволь мне, — Джек снова рядом, а Леон… Леон, блядь, спе-ци-аль-ный агент Кеннеди — живое воплощение беспомощности, очевидное доказательство для майора Краузера, ведь он запутался в чертовой футболке локтем, застрял в рукаве — как застрял в этих отношениях… — Подними руки, — тихо требует Джек. Джек не умеет просить. Лишь требовать. Леон поднимает руки и через секунду ежится, обхватив себя за локти. Футболка валяется в ногах мятым комком невысказанных слов. Джек заставляет его раскрыться, опустить руки — и его не знающие нежности пальцы обводят каждый изгиб его тела. Шея, ключицы, грудные мышцы, ребра, дрогнувший живот. Леон снова вспоминает ту сцену с пистолетом и видит в глазах напротив знакомую острую сосредоточенность. Они не виделись едва ли неделю, но его тело проверяют так, будто он — любимое оружие, потерянное хозяином в суматохе. Неизвестно, как хранился ствол — в промасленной бумаге в сейфе или валялся в пыли и песке. Неизвестно, чьи руки касались его. Джек не думается стесняться осмотра, а Леон уже сдался даже для робкого протеста. Широкая ладонь заставляет склонить голову, открыть шею — вдруг Леон кинулся в чужую постель, и глупый любовник поставил отметину на коже? Засос, укус? Его лишают последней защиты. Белье медленно скользит вниз и Леон может лишь переступить ногами, избавляясь от повисшей на лодыжках тряпки. Его плечи, спину, ягодицы, бедра обжигают медленные прикосновения. Леон почти верит, что это ласка, а не требование, иначе ему придется вновь ненавидеть себя, ведь его тело не может не реагировать — его дыхание становится чаще, скулы розовеют, губы приоткрываются, а низ живота начинает тлеть желанием. — Наклониться, раздвинуть и покашлять, сэр? — он все же срывается, расколотый между разумом и предательством тела. Это все еще ирония, скрывающая злость. — Я позже проверю. Прочувствую, - Джек, конечно, не ведется. Бес-по-лез-но. Не с этим ебаным опытом командования вестись на мелкие укусы подопечного, да? Джек игриво прикусывает ему шею. Больно. Наверняка, остается след, выше воротника рубашки. Все должны видеть, что Леон не свободен, верно? Все увидят этот темный полукруг, рядом — пятно засоса, а если Леон неловко поднимет руку на чертовом брифинге, все увидят темные отпечатки пальцев, сжавшие его запястье. Бедра и ягодицы с метками владения не увидят, если только Леону не придет в голову пойти в бассейн в идиотских узких плавках. Одного в таком виде майор его не отпустит, конечно, ведь спортивную сумку ему тоже собирает сам Джек. А вместе?.. Голова сейчас полна тумана и глупых мыслей, хотя тело уже омывает стыдным извращенным возбуждением. — Ты похудел, принцесса, — шепчет в ухо Джек. Похудел? За пять дней, серьезно? Но эти слова выходят из горла тихим всхлипом, ведь грубые пальцы сжимают сосок и натирают мозолями нежную плоть. — Ложись, Леон, — приказывает Джек, но он снова бестолково переступает с ноги на ногу, опираясь лопатками о горячую грудь. Джек никогда не спрашивает, хочет ли он. Приказывает — и в каждом слове звучит «Ты — мой». Это все еще царапает затылок, но Леон уже может лишь спросить: Ложиться как? На спину? На живот? На четыре кости? Ему не хватает конкретики. Он не привык… решать самому. — Как?.. — губы сминают кончики твердых пальцев. Запах улицы, антисептика, алкоголя и жаркого хищного тела. Приятно. Он сдается, открывает рот, целует и посасывает грубую кожу. — Как хочешь, принцесса, — странно, это странно. Джек никогда не давал ему вольницы в постели. Мог стерпеть каприз в быту, но не в сексе. Постель — это линия фронта, и майор Краузер контролирует каждое движение. Загнанная возбуждением глубоко в кости частичка прежнего Леона криком кричит: — Я вообще не хочу! — но его тело честнее спутанных мыслей, двигается с тихим стоном, ложится на живот… Да, Леон помнит их первый, второй, десятый раз — унизительный и злой, когда они оба резали друг друга своей болью. Он прячет лицо в предплечья, но не может не слышать разочарованный вздох, ведь после Джек всегда выбирал позу лицом к лицу — майору нравится видеть дурман в его глазах, смотреть, как он кусает губы, но все равно тихо стонет, содрогаясь в оргазме. Сегодня — действительно странно, ведь Джек не переворачивает его на спину, а соглашается. Его руки не наказывают, вновь требуют, но мягче. Даже унизительная проверка-ощупывание липкими пальцами, раскрывающими его тело, приятна — заставляет раздвинуть бедра, приподнять зад, подставляясь и принять все, что майор Краузер решит ему дать сегодня. Тянущую маятную боль, немного стыда за свои нетерпеливые стоны и облегченный выдох, когда они наконец становятся едины. Его разум наконец успокоен пустотой, а тело наполнено. Его баюкают мерные глубокие толчки, его кожа исходит испариной удовольствия, а после… после Джек берется за него всерьез. Разбирает по частям, исправляет… и в высшей точке сборки Леон тонет в чистом незамутненном удовольствии. Не думает. Не переживает. Не анализирует. Ему хорошо.        — Джек… — Леон выныривает из неглубокой дремы. Он никогда не думал, что сможет спать так — зажатый вновь чертовым борцовским приемом, что не дает вздохнуть толком, но дает тепло и покой. Они липкие и потные после секса. Леон знает, что ему не нужно тащиться на ватных ногах в душ. Джек поднимется позже и заботливо оботрет его сонное тело влажным полотенцем. Твердые пальцы застывает в его волосах, будто Джек стесняется быть нежным, когда Леон не спит, но помедлив минуту, продолжают мерное, успокаивающее движение. — М…м…м? — Ты… действительно думаешь, что я могу… здесь спать с кем-то другим? — слова лениво толкаются в губы. — Тем более, когда мы… Сложно произнести это чертово «женаты», ведь для Леона это совсем не формальность. Слишком хорошо, чтобы упрекать или иронизировать, но нечто вновь скребет его кости, не давая утонуть в мирном сне. — Честно?.. — его голова приподнимается от глубокого вздоха мощной груди. И Джек действительно отвечает удивительно честно. — Нет, принцесса. Я знаю, что ты это не делаешь. Но… — Джек целует его в макушку, — все равно не успокоюсь, пока не принюхаюсь к моему мальчику. Леон слишком устал для мыслей о том, кому из них больше нужна помощь… Он засыпает и впервые за эти дни темнота сна не таит в себе чудовищ. Он не один. Они вместе.        Утро будит ароматом свежесваренного кофе и низким гулом уверенного хриплого голоса. Не давит гулкой тишиной, не душит запахом изломанного чертовой психотравмой тела. Подушка под скулой не липнет впитавшейся испариной очередного дурного сна, а простынь отправится в стирку не потому, что взмокла от лихорадочного пота, заливавшего его тело, а потому, что измарана следами их ночи. Тепло, спокойно, лениво. Леон тянется, жмурясь на яркий солнечный луч, раздразнивший веки. Он знает, что Джек открывает шторы и разговаривает в голос по телефону лишь тогда, когда ему пора вставать на работу. Если он покапризничает еще минуту-другую, то… — Подъем, Леон, — сухие губы касаются его лба. Он усаживается в кровати и наконец открывает глаза. Он никогда не опаздывает к миссиям, но терпеть не может сидеть в офисе. А вот дома засиживается за рабочим компьютером допоздна. Ну, или пытается, ведь Джек следит за распорядком его дня и требует, чтобы работа оставалась на работе. Если бы не Джек… ну, он ни разу не пришел бы на утреннюю летучку, это точно. Майор Краузер, конечно, уже одет, чисто выбрит и неимоверно занят. На столешнице в мини-кухонке уже лежит пакет с соседнего маркета. До магазина пять минут пешком отсюда, но Леон всегда пробегает мимо, замотанный и раздерганный работой и мыслями о личном. Джек? Для майора не проблема подняться пораньше, пока Леон спит, сходить через улицу, прикупить яйца, бекон, помидоры — и сделать свой фирменный омлет для «похудевшего Леона». Не проблема принести кофе в постель. Леон почти обжигает пальцы о керамические бока кружки, сонно шепчет: — Спасибо, папочка! Он пьет маленькими глотками идеально сваренный кофе, наконец заставляет разморенное тело подняться, обматывает голую задницу простыней и тащится к столу. Плюхается напротив тарелки, вновь: — Спасибо, папочка. Никто и никогда не заботился о нем так, как Джек. Он не почти не помнит мятежные мысли тех дней и тошные сомнения вчерашней ночи. Сейчас это зыбкая стертая иллюстрация из скучной книги — недоразумение, блажь, дурь. Зачем он вообще сбежал от Джека в эту нору? Какой-то детский бунт… Он вспомнит, конечно, и вновь прочувствует. Но не сегодня. Джек быстро целует его в висок. Он уже в куртке. Дела. Тир. Спортзал. Сегодня визит инспектора по пожарной безопасности. — С работы забрать как обычно? — бросает мимоходом. Риторический вопрос. Леон кивает. Он возвращается домой. Или его возвращают?.. — Как обычно, Джек.