Two sides of the same coin

— В этот раз все будет иначе… иначе… Иначе! — шепчет или кричит себе Леон. Он устал. Пистолет в руке — неподъемная ноша, дрожь в коленях как у слабосильного ребенка, туман перед глазами — еще немного и его выстрелы будут пугать лишь ворон в небе. Снова ведет плечом, растирает дрожащими пальцами, стараясь изгнать тупую боль из мышц. Кругом гниль. Смрад. Ржавчина. Живое здесь притворяется мертвым, мертвое — живым, как на фотографии постмортем, где невозможно отличить труп от еще живущего. Иногда Леону кажется, он потихоньку гниет внутри. Там, где в его теле спрятался отвратительный гость, клещом присосавшийся к позвонку между ребер. Он старается не думать о себе. Эшли — высший приоритет. Эшли… Если Эшли исчезнет еще раз, он не выдержит. Упадет на влажную землю, напитанную водой и кровью, свернется клубком и будет ждать, пока червивые руки бывших людей разорвут его на части. — Леон! Мы почти дошли! Пересохшие губы кривятся дурной карикатурой на слабую улыбку девушки. Хорошо, что Эшли не разучилась улыбаться, как он. Они оба грязные, измученные, разбитые, но они — действительно почти дошли. Точка эвакуации. Он уже слышит гул вертолета из мира живых. Несколько часов и он будет дома. Врачи DSO избавят прокаженных от паразита. Он стерпит все процедуры. Он вернется к… Леон старается выдавить из себя слова поддержки. — Gloria Las Plagas… — что? неужели это его голос? Низкий, восторженно-молитвенный, полный жажды? Жажды принадлежать… Ты принадлежишь Голосу Господа нашего, ягненок. Эшли продолжает улыбаться, но ее улыбка будто приклеена к застывшему личику. Нежная кожа бледнеет сквозь копоть и пыль, а взгляд полнится растерянностью, мутирующей в животный ужас. Леон силится сказать хоть что-то нормальное, но… не может. Тело не подчиняется. Разодранные в бою предплечья вскрываются черными реками вздутых вен. Пальцы сжимаются когтями, из-под которых течет черное. Он чует, как ребра рвут кожу, слышит хруст своего позвоночника, когда его гнет дугой в приступе. Леон знает, это — последний приступ перед вечностью. Леон знает, что его скулы покрыты черным и красным — слезами проигравшего. Плага. Плага проснулась в нем. Он не успел. Паразит впился в каждую нервную клетку, обвил ядовитыми щупальцами сердце, почки, печень, расцвел пятнами плесени в голове. Боль. Чудовищная боль, там, за грудиной, где эти бесконечные сутки омерзительно скребся древний паразит. Сейчас он глух к крикам Эшли. Глупая девочка еще живет надеждой, старается помочь, трясет за плечи, а он — пытается оттолкнуть, приказать, чтобы бежала прочь, но его горло извергает рычание и низкий вой. Ты не вернешься домой, ягненок. Ты останешься с нами. Навсегда. Голоса — сотни, десятки тысяч тех, кто проиграл до него. В этом месиве он различает еще кое-что. Глухой стук посоха о каменные полы древнего замка. Он знает, кто это… это… это… Хозяин идет за ним. Ты уже мой, Леон. Ты чувствуешь это, не так ли? Чувствует и сквозь рвущую жилы боль он тонет в океане облегчения. Наконец-то. Ты так устал, Леон… Из багрового тумана проступает фигура, закутанная в роскошную мантию-саван. Высшее существо, владеющее им. — Убей ее, ягненок, — осколок человеческого еще бьется в нем, исходит кровью и слезами, но это всего лишь беспомощная агония. Он чувствует под пальцами нежную кожу девушки. Сжимает. Пальцы погружаются в липкое месиво артерий и мяса. Он видит, как белки испуганных глаз заливает алым. Видит пенную слюну на губах. Слышит предсмертный хрип и сухой хруст позвонков. Эшли падает на землю, мертвая и неважная, ведь голос в голове хвалит его за послушание, приказывает забыть и успокоиться. Он тоже падает — на колени перед Голосом Господа. Он счастлив своим унижением. Узловатые пальцы, унизанные старинными кольцами, гладят его по голове, как послушного пса, и он готов вцепиться в глотку любому, кто посягнет на величие его господина. — Нет боли. Нет страха. Нет сожалений. Только служение, ягненок. Леон улыбается и целует морщинистую руку, увитую венами, полными яда. — Ты будешь счастлив, дитя мое. Гораздо счастливее, чем сейчас. Ты обретешь покой. Последняя искра сознания гаснет в его глазах. — Да, Владыка…        Иногда Леон рад старым кошмарам. Он почти скучает по чеканному шагу огромного человека-монстра. Во сне он облегченно стонет, даже смеется, тихим колокольчиком безумия, увидев знакомую картинку из бесконечного фильма ужасов про Раккун-сити. — Знаешь, почему мы все умерли, Леон? — губы Клэр почти не шевелятся, будто нечто поселилось в ее теле и пользуется сгнившими связками и языком. Это не голос Клэр. Имитация. Механический шаг оглушает, но Леон все также силится узнать этот голос. Что-то знакомое… и истово ненавистное. — Ты — причина, — он хрипит, дергается, он не хочет слышать. — Ты, Леон. Ты — виноват… — голос полон насмешки и презрения. — Ты ви-но-ват, — проговаривает по слогам, дурачась и унижая… — Ви-но-ват, — играет, то прикидывается тоненьким, детским… То рычит хриплым, то поет пьяным-вальяжным: — Ви-и-и-но-ва-а-ат… Леон хватает рацию, вызывает Марвина, но сквозь треск помех слышит то крещендо — детский голос мальчишки-сиротки, наивный и перепуганный — новичка-полицейского, резкий и колкий — специального агента… — Ты. Ви-но-ват. Когда неумолимое чудовище останавливается за спиной, обдавая запахом гнилого мяса и свернувшейся крови, Леон вдруг понимает. Этот голос — его собственный. Голос Леона Кеннеди.        Он рвется из кошмара в реальность. Тишина. Гул большого города. Мокрая от пота подушка. Скомканная простынь. Белесый глаз уличного фонаря, подглядывающий за ним сквозь панорамное окно лоджии. Но в углу Леон вновь видит огромную тень и чувствует тихий шепот паразита кожей.               — Агент Кеннеди, — первое человеческое лицо без прозрачного защитного пластика за три недели. Кожа штатного врача DSO блестит в свете ламп дневного света — стерильная, как все здесь, чисто выбритая на подбородке, но красная сосудистая сетка на белках глаз выдает многодневную усталость. Да, история с плагой доставила хлопот специалистам медблока. Сам Леон небрит, не расчесан и помят. Когда эйфория от спасения Эшли прошла, его накрыла невероятная усталость. Нет, не то слово. Нежелание. Он не хочет есть, заниматься на беговой дорожке в углу стерильного бокса, не хочет на свежий воздух, не хочет домой, не хочет… — Майор Краузер ждет в коридоре. Вам разрешено… Леон не хочет видеть Джека. Нет, снова мимо. Он не хочет, чтобы Джек видел его таким. — Что с последними анализами? — резко перебивает гладкую речь специалиста. О, сколько он прошел. Лапароскопия. Пункция. Биопсия. МРТ. КТ. Рентген. Рентген с контрастом. Чертова гастроскопия. Бесконечные анализы крови, мочи, дерьма. Его, мать твою, даже попросили подрочить в специальный контейнер. — Все хорошо, насколько мы можем судить. Частицы паразита в вас мертвы, — тон все также профессионально сухой, но глаза за узкими стеклами очков липнут к груди, едва прикрытой синей больничной рубахой. Леон хочет ударить врача в лицо за этот взгляд. А еще борется с собой — подрагивающие пальцы сжимают край простыни, иначе он снова будет раздирать короткими ногтями тонкую белую линию — шрам от лазера, убившего тварь внутри. Или нет? Леон спит лишь с сильнодействующим снотворным. Ему кажется, что клочья плаги живы в нем. Паразит может заснуть в янтаре, без воздуха, без воды, без плоти, так с чего Луис был так уверен, что тысячелетнее насекомое сдастся перед жалким творением человека? Агент Кеннеди требовал показать результаты — рентгеновские снимки, записи компьютерной томаграфии, даже видео эксперимента — свое спящее тело, такое чужое на экране — и попытки воздействовать на остатки плаги разными видами излучения. Он долго рассматривал на экране ноутбука едва видные глазу вкрапления — конкременты, как называли эту мерзость врачи. А потом бежал к маленькому санузлу в углу изолированной палаты и блевал желчью в слив унитаза. А что бы вы чувствовали, если в вашем теле навсегда остались куски мерзкой твари? Он требовал удалить. Вырезать. — Я сказал, с запасом, мать вашу. Режьте все. Удалите ребро. Просверлите позвонок. Мы не хотим навредить, агент Кеннеди, нервные окончания спаяны воедино с частицами паразита, мы не можем, мы не знаем, наш принцип — не навреди, частицы плаги мертвы и не несут угрозы. Ебаные суки. — Я понял. Скажите майору Краузеру, что я… — Леон кусает губу, чувствуя беззащитным под ярким светом и изучающим взглядом врача. Вчера он вроде бы удачно наебал обязательного психотерапевта, но… майора Краузера обмануть будет гораздо сложнее. Леон не готов. Пока не готов. — Что я плохо себя чувствую. Сплю. Что вы погрузили меня в кому. Придумайте сами. Лицо врача не меняется, но агент Кеннеди знает, что в личном деле появится очередная пометка. Да, он в фаворе у Президента. Высшая точка карьеры. Привилегии. Но он навсегда останется «проектом Леон. С. Кеннеди», не имеющим право на приватность. — Я вас понял, — врач формально улыбается ему. Ясно. Завтра его опять дернут к мозгоправу. Леон понимает, что лишь оттягивает неизбежное. Еще пара-тройка дней — и его выпишут. Эшли уже выписали — она не была так изранена, как он. Милая девочка уже на пути в швейцарские Альпы. Она будет отдыхать, работать с психологом, потихоньку вернется к учебе и друзьям… А агент Кеннеди нужен государству. Его отправят домой с месяцем отпуска. Он привезет с собой новый статус, наградной пистолет, премию, расширенные полномочия… … а еще он привезет в их дом грязь в своем теле. Ночью, когда воспаленное сознание рвет оковы сильнейшего снотворного, Леон чутко прислушивается к себе. Поднимает руку и медленно проводит кончиками пальцев по коже, испещренной едва зажившими ранами и точками бесконечных уколов. Он чувствует это так реально. Странные подергивания под кожей. Подозрительный пульс синих венок на запястье. Иногда Леон хочет украсть скальпель с маленького столика в медкабинете, куда его таскают на осмотры, вскрыть вены и посмотреть — внимательно и без спешки. Он наблюдает, не отводя глаза, как при сдаче очередных анализов в пробирку льется его кровь. Здесь врачи слишком умелы — это всего лишь долбанные секунды. Ему кажется, что он видит в темнокрасной жидкости черные тельца, потеки, нити яда, спрятавшегося в его теле. Если он сам вскроет вены, то увидит точнее… ухватит призрака за хвост… нет, это не суицидальные мысли, просто… просто он должен знать точно. Он подходит к зеркалу, оттягивает край века вниз и долгие минуты ищет признак заразы — в мутной от лекарств радужке, в пронизанном розоватыми сосудами белке. Он смотрит так долго, что зрение меркнет, теряет краски — и ему кажется, что его глаза красит черная сетка с багровым отсветом. Он отшатывается в отвращении, мечется в своем загоне и вновь — идет к зеркалу. Пару раз он стер кожу на предплечье и бедре до кровавых очесов, пытаясь поймать хитрую маслянистую змейку, скребущую его вены. Добился лишь аккуратного вопроса от очередного медика, осматривающего его как животное на выставке. Леон вглядывается в одинаковые лица врачей и медсестер с больным интересом. Он видит ложь в каждом движении, в каждом слове. Он видит опаску в каждом прикосновении к себе, и даже перчатки медсестры, обязательные к ношению, кажутся лишь хорошо скрытым признаком отвращения к его телу. К выписке Леон почти успокоился. Отвращение к себе стало постоянным спутником, уже не бурное, лихорадочным стуком бьющее в висок, а… тихое, обыденное, от того — невыносимо мучительное.        Джек, конечно, встречает его у выхода. Никаких приветственных криков, шампанского и упаси тебя бог, милого букетика цветов. Муж просто стоит, прислонившись широкими плечами к стене, сложив предплечья на груди. Видит Леона, который заставил себя неимоверным усилием воли, побриться и помыться, расчесать отросшие за время лечения волосы. Выпрямляется — и протягивает к нему руки. Леон ждал и боялся этого момента. Кажется, что его ступни с каждым шагом погружаются в зыбучий песок. Джек не должен заметить. Не должен. Вдруг майор почует острым инстинктом нечеловеческое в нем? Он так занят борьбой с собой, что едва замечает признаки усталости на чеканном лице — углубившиеся морщинки к вискам, продольную складку меж бровей, серое под глазами. Неужели седины в густых светлых волосах стало больше? Джек волновался за него… Это — помогает. Он заставляет свое одеревеневшее тело прижаться к широкой груди, терпит поцелуй в макушку и кивает в ответ на: — Домой, принцесса?        «Вам отказано в оперативной работе. Наслаждайтесь отдыхом, агент Кеннеди», — Леон матерится сквозь зубы и захлопывает ноутбук. Он дома уже третью неделю. И все эти мучительные дни и ночи мечтает об одном. Сбежать. Спрятаться. Вернуться на войну, где ему место. И остаться там навсегда, верно? носитель паразита, обломок, нечисть — этот злорадный шепот звучит все громче. Леон не знает, кто это — помесь голосов, то ли Саддлер, то ли проповедник, то ли мертвый Луис вернулся, чтобы признаться в обмане — плагу нельзя убить. Ты помечен. Ты загрязнен навсегда. Не остатки плаги в тебе. Ты сам — остаток человека…        Леон слишком занят поисками плаги в теле и попытками скрыть грязь в себе от Джека, что не замечает очевидного. Молчание майора Краузера. Джек ничего не говорит, не допрашивает и не отчитывает. Ни насчет того, что трижды получал отказ в посещении Леона в госпитале. Ни насчет того, что Леон, в первую же ночь, в первые за все время их отношений отказался от близости. Он и сам не знает, как смог, толкаемый своей болезнью меж лопаток, коротко сказать: — Нет, Джек. Я сейчас не хочу, — это можно было бы зачесть в достижение. Вечный ученик обрел голос и отказал учителю. Объект стал субъектом, или что там сказал бы модный психотерапевт-сексолог? Нет. Не Леон Кеннеди отказался. За него решил паразит. За него ответил протяжный голос омерзительного старика с испанским акцентом. Леон не принадлежит Джеку Краузеру. Леон принадлежит божественному паразиту и Голосу Господа. С момента возвращения из Испании Леон так ни разу и не захотел. У них нет секса. Совсем. Джек молчит, когда Леон не садится к совместному завтраку, а накрывается одеялом с головой, притворяясь спящим. Просто ждет, когда муж уедет на работу, чтобы заняться любимым делом — разглядыванием кожи предплечий, бедер или икр. Он трижды останавливал себя, сжав дрожащими пальцами нож, занесенный над вздувшейся веной чуть ниже сгиба локтя. Леон хотел поймать хитрого монстра под кожей, перетянул, как наркоман, бицепс ремнем и приготовился распороть предплечье — показалось, что вены слишком черные. Его остановило лишь то, что такую рану Джек точно заметит. Подумает о попытке самоубийства и сдаст его на попечение психиатров. Надо быть хитрее. Просто тогда он был немного не уверен. Если уж рисковать браком и свободой, то ради очевидного результата. Джек молчит. Молчит, когда на пятый день Леон хватает тонкий туристический коврик, подушку, рабочий ноут и уходит ночевать на лоджию. — Буду работать удаленно, Джек, — его стеклянные глаза смотрят мимо чеканного лица напротив. — Не хочу тебе мешать. Джек молчит. — Ты слишком горячий. Жарко, — кипящей в тихой горячке разум не способен на хоть сколько-то вменяемую фантазию. Джек молчит. Майор молчит, когда туристический коврик и подушка с комком простыни остается на лоджии второй, третий, десятый вечер подряд. Леон тщательно запирает балконную дверь снаружи. Закрывает внутренние окна. Даже затыкает полотенцем щель под дверью. Его пустая голова не понимает молчания Джека и он искренне уверен, что эти методы скроют его рваное дыхание и короткие вскрики, когда измученное тело предает его и он падает в душную темноту очередного сна-ужаса.        — Ты виноват, — звучит эхо кошмара, а Леон впивается ногтями в грудь и силится сделать вдох. Ему кажется, что паразит внутри ожил, впился занозистыми лапками в бронхи и каждая альвеола полна не воздухом, а вязкой черной слизью. — Да-да, — шепчет он старым друзьям. — Я в курсе. Идите на хуй. Он поднимается и рвет ворот футболки. Душно. Ткань мокрая насквозь от лихорадочного пота. Липко, мерзко, но приятно холодит раскаленную кожу. Может, у него температура? Может, эта плага горячит его кровь? Он делает ошибку. Вспоминает Испанию — горел ли он тогда? Плавился ли позвоночник, зудела ли кожа, сбивалось ли дыхание? Так, как сейчас. Он путается в воспоминаниях и настоящем. Он вспоминает те рентгеновские снимки — четко, до каждой мелочи. Он видит остатки человека и мелкие вкрапления паразита. Здесь — его палец упирается в ямку меж ребер, терзает мышцы, будто пытается прорвать кожу и мясо. Здесь — это больно, он не щадит себя, пытаясь нащупать кусок нечеловеческого размером в долю сантиметра. Здесь… Боль — острая, колкая, прямо за грудиной. Эта она? Плага отвечает ему. Леон хрипло выдыхает, шатнувшись на нетвердых ногах, неловко цепляется за балконную ручку, он почти стонет, но вовремя прикусывает губу и наслаждается медным вкусом крови. Джек не должен его услышать. У Леона Кеннеди есть одно важное дело.              Идеально намытый майором Краузером пол холодит босые ноги. Леон крадется, словно вор, через их дом в кухню. На столе он неожиданно замечает пустую тарелку, приборы и короткую записку — «Ужин в микроволновке, принцесса». Странно. Когда они с Джеком перешли на записки? Неужели Леон сегодня не нашел в себе силы выползти с лоджии и встретить Джека с работы? Он трясет слипшимися от пота волосами, пытаясь вспомнить… Он не помнит. Возможно, он целый день просидел за рабочим ноутбуком, тупо наблюдая за плавающим по экрану логотипом-заставкой, могильным крестом его навсегда утраченной, простой, но такой свободной жизни — D…S…O… Леон подходит к полке. Вот оно. Деревянная стойка для ножей. Джек обожает ножи. Выбирал даже кухонные — придирчиво, тщательно, кропотливо: — Для нашего дома, Леон. Все самое лучшее. Эти вроде бы немецкие. Или японские? Идеальная сталь — может разрезать хлеб, сыр, любое мясо. Подрагивающие пальцы любовно обводят рукоятки. Леон слабенько улыбается, машинально расчесывая грудь — там, где кожу пропечатал витой шрам от лазера. Джек такой аккуратист. Все ножи — на своих местах. Ни один не брошен в мойку или на столе. — Ты… ты… или ты… — он играючи касается изящных рукояток с маленьким значком именитого производителя с мировым именем. — Ты… — «Samura». Все-таки японские. Что же, придется Леону Кеннеди поиграть в самурая. Как там это называлось? Сэппуку? Похоже. Только Леона не интересует свой живот. Да и не самоубийство это. Вновь болезненный толчок за грудиной. — Нервничаешь, мразь? — шепчет Леон. Он не уверен в своих ощущениях. Просто хочет убедиться. Пальцы наконец ложатся на рукоять. Он выбрал наугад — длинный тонкий нож с зазубренным краем. Наверное, от этих мелких зубцов будет больнее, но ему плевать. Для чего вообще этот нож? Стейковый? Да, Джек делает отменные стейки, самые вкусные, что Леон ел в жизни… Джек… его рука останавливается лишь на мгновение. Минута поисков — вот, то что надо. Небольшое зеркало на широкой подставке. Леон аккуратно ставит зеркало на стол, поворачивает в креплениях так, чтобы видеть часть груди. В полутьме мелькает его отражение. Он на мгновение пугается — бледное лицо, запавшие в орбиты глаза, окруженные иссиня серыми кругами, впалые щеки, заострившиеся скулы, обметанные белым губы. Мерзость. Почему так? Наверное, плага сжирает его изнутри. Остатки чего-то нетронутого болезнью шепчут ему, что он просто не спит, не ест и сжигает себя сам, но Леон, грустно усмехнувшись, качает головой. Нет. Он ест, хоть и не помнит. Его командир не дал бы ему голодать. Сейчас, сидя в полутьме уютной кухни, он не помнит многодневное молчание своего строгого мужа. Леон стаскивает футболку, ежится, когда ночной воздух омывает текущее ледяной испариной тело, и тщательно расправляет футболку на коленях. Он не хочет испортить работу Джека и замазать кровью пол.        Он не чувствует боли, когда зазубренный кончик лезвия надрывает его кожу, точно в начале шрама, на пару дюймов ниже ямки между ключиц. Он привычен к травмам — огнестрельным, колотым, резаным и лишь стискивает зубы, когда лезвие порет кожу дальше. Кровь проступает тонкой алой линией, катится мелкими каплями ниже… Леон прикусывает губу, смотрит в зеркало, косится на грудь, выискивая в красном отпечатки липкой нефтяной пленки паразита. Ничего. Нужно резать дальше, по шраму, а потом придется заглянуть внутрь — плага хитрая тварь, гнездится в самой глубине, липнет к уютному местечку меж позвонков, под ребро, прячется в легких. Дальше…        Его сметает бесшумный вихрь. — Блядь… — его запястье сковано железной хваткой. Знакомой хваткой. Чертов крепкий хват майора Краузера. Нож жалобно звенит, отброшенный на пол. Джек коротко бьет его в живот и отбрасывает к окну. Стойка с ножами вылетает в коридор. Дверь захлопывается. Перед Леон вырастает огромная фигура Джека. Забавно, люди кажутся больше в одежде, а Джек наоборот. На нем лишь простые трусы шортами, никакой амуниции типа бронежилета, военной куртки, упряжи с оружием, но Джек кажется гигантом, идолом, скалой, гризли, поднявшимся на дыбы. Леон не собирается сдаваться. Он уже на ногах. Он собирается… — Сядь, Леон, — рычит ему зверь напротив. Годы назад хватало одного взгляда, чтобы рекрут Кеннеди подчинился. Но этой ночью система дала сбой. Леон отравлен. Он не подчиняется. Древний паразит выше любого человека. Даже если этот человек — майор Джек Краузер, его командир, учитель и муж. — А то что? — шипит сквозь зубы. Мгновение кажется, что Джек ударит его. Бицепсы напрягаются, широкие скулы ходят ходуном. Леон видит краем глаза сжавшийся кулак и откидывает голову назад, подставляясь. Он почти хочет, он ждет, но: — Леон. Сядь, — Джек хрипло выдыхает сквозь зубы, и Леон слышит едва ли не в первые искреннее: — Пожалуйста. А еще видит усталость на чеканном лице. Ловит на себе взгляд, открытый, не те тайные, полные голода и напряжения взгляды, что Джек кидает на него, когда думает, что Леон не видит. Сейчас глубоко посаженные серые глаза с расширенными зрачками смотрят прямо на него. Джек смотрит на него как на редкую антикварную вещицу, упавшую с полки — но пойманную в последний момент. Она не успела разбиться и ее хозяин нервно сжимает драгоценность в руках. А может, Джек смотрит на него как на единственно важное, что есть в его жизни. Как на человека. Не на проект и не на нечестивое существо, заклейменное чумным паразитом. Он садится на стул, не зная, капитуляция это или просто тактическое отступление. Быстрый взгляд на грудь, вновь острый как клинок, — командир проверяет степень повреждения. Секундное облегчение в ледяных глазах, быстро смытое привычным холодком. — Я ждал, когда ты сорвешься. Или поговоришь со мной, — негромко, даже лениво начинает Джек. — Об этом, например, — Джек рывком открывает ящик и кидает ему в ноги пакет. Две бутылки виски. Пустые. Десяток мятых блистеров от нейролептиков. Нашел. Пустота в голове не способна понять, как. Первую неделю Леон еще пытался сражаться. Он прятал виски в ванной и чистил зубы после каждого глотка. Совсем немного, просто чтобы прийти в себя. Он запивал эти сраные таблетки алкоголем — просто вспомнил, что где-то в аптечке валяются прописанные давно штатным психиатром DSO колеса, о которых не просил агент Кеннеди. Нечто в глубине души дергается привычным стыдом нашкодившего мальчика перед старшим, но Голос Господа подсказывает ему, что ответить: — Таблетки прописаны официально. Ты же не любишь мои ночные спектакли, верно? У меня допуск к работе с этими… — Это лекарство нельзя мешать с бухлом и ты об этом знаешь, — спокойно прерывает его Джек. — Я ждал, что ты обратишься за помощью ко мне. Я твой муж, в конце концов. Призрак паразита в теле вновь берет верх над ним. — И что? — он скалит зубы, как загнанный в угол зверек. — Муж — это формальность, как ты говоришь. Секретарь отдела аналитики глубоко замужем, но редкий хуй сослуживца не побывал в ее гостеприимном теле. Я и сам подумывал, знаешь ли. А то подзабыл, как это — когда ты трахаешь, а не тебя — трахают. Что он несет? Зачем? Хочет драки? Хочет… наказания. Огромная фигура перед ним гудит напряжением, как линия высоковольтных передач. Джек подбирается, как зверь перед прыжком, показывает зубы в ответ, но единственное, что получает Леон — пощечина. Банальная, легкая для этой широкой ладони пощечина. Джек сдержал силу, но Леон все равно сглатывает слюну с металлическим вкусом крови. Его скула горит обидой от этого снисходительного шлепка. Он не успевает ответить. Джек уже близко, напротив, и к стянутой подсыхающей коркой крови груди тянется неумолимая рука. Леон дергается — он не хочет, чтобы Джек заразился от него чумой, но… видит нож, зажатый в грубых пальцах. — Я проверю? — спокойно интересуется Джек. В тот момент совсем не важно, как муж догадался, ведь это гостайна, Леон не может рассказать никому… Он кивает, пораженный простой мыслью — Джек поможет ему. Найдет. У него чутье зверя. У него чистый разум. И этот острый пронизывающий взгляд. Если кто и может ему помочь, это Джек.        Боль. Леон впервые за эти пыточные дни чувствует простую, физическую боль. Джек режет его неглубоко, но очень медленно, дает прочувствовать трение холодного металла о беззащитную плоть, ощутить, как рвется кожа, как трепещет дыхание, а тело, чертово живучее тело Леона Кеннеди напрягается в попытке защитить себя. — Итак, — Джек быстрый, очень быстрый. Леон не успевает углядеть, когда рядом оказывается аптечка. Джек заливает руки антисептиком и кладет прохладные ладони на грудь. — Давай посмотрим внимательно. Вместе. Возможно, знакомые руки на теле или приятный запах от непривычно растрепанных волос мужа помогает. Леон отпускает себя. Тихонько хныкает, когда грубые пальцы аккуратно раздвигают края надрезанной кожи, или делают вид? Леону больно. Он умеет терпеть боль, умеет, не сбивая шаг, вонзить в плечо шприцручку с обезболом, умеет вынести удар без стона, но он обычный человек, верно? Сейчас он дома, с Джеком. Он может позволить себе расслабиться. Он может матюгнуться, порезав палец или банально ударившись мизинцем о край тумбочки. Его зрение мутнеет, не от кошмара, не от помешательства — просто тонкая пленка слез, реакция на боль. Он всхлипывает еще раз — и боль уходит, но широкие ладони остаются на груди, по краям раны. Странно. Леон словно остывает. Начинается озноб. А ладони Джека — горячие… — Здесь ничего нет, принцесса, — абсолютно серьезно, будто майор ему действительно верит. Джек сидит перед ним на корточках, и все равно — ссутулившийся на стуле Леон совсем немного выше его. Леон понимает, что делает Джек. Сумасшедшему можно подыграть, верно? Поискать галлюцинацию в комнате или жучков под кожей. — Здесь ничего нет, Леон, — с нажимом повторяет Джек. — Только ты. Леон верит и не верит. Верит, потому что руки на его теле, уверенные и крепкие, могут изгнать любую мерзость прочь. Не верит, потому что в его голове все еще звучит эхо скрипучего Голоса Господа и сонм послушников подпевает ему. Низкий голос перебивает шепот мертвых. — Я разговаривал с твоим мозгоправом и ведущим хирургом. Как? Как?.. Ведь личности этих людей секретны. — Понял, что для простых ранений тебя слишком долго держат в клетке, — твердые пальцы начинают выводить узоры вокруг тонкой красной линии. Леон вздрагивает и нежится одновременно. Ощущения пугают новизной. Сколько он не давал касаться себя? Неужели резко качал головой, когда Джек пытался погладить его по голове… …как послушного пса… Неужели обходил за метр, не давая шлепнуть по заднице или обнять за плечо? Сейчас он вспоминает… — У меня есть связи, принцесса. Твоя контора работает со смежниками, если ты не забыл. Например, с силами специального назначения, — Джек показывает ему острые зубы. — Пяток генералов обязаны мне своими погонами и еще не растеряли остатки чести, торгуя еблом на парадах. Ну да. Конечно. — Несколько звонков с напоминанием о том, что долги нужно отдавать. Мозгоправа я встретил на парковке у дома. Хирурга на выходе из госпиталя. По-го-во-рил. — Надеюсь, они живы и здоровы, — хрипло шепчет Леон. Кровь застывает и неприятно тянет кожу. Джек как чувствует. Берет тампон и их кухня полнится запахом больницы. Сейчас не противно. — Пока да, — коротко смеется Джек. — Вот если бы ты помер у них на операционном столе… Леон снова шипит сквозь зубы. Длинный разрез ноет, но боль проходит, когда Джек филигранно верно обрабатывает рану густой жижей для остановки кровотечений. — Понятно, они не все сказали, но… — тонкий марлевый пластырь занимает свое место. — Кто может отказать обеспокоенному мужу? Виски Джека тускло сияют сединой, когда он склоняет голову, оценивая свою работу. — Я не настолько туп, чтобы не понять, что такое «инвазивная паразитическая форма». Или «возможно, обсессия в легкой форме, но я не уверен», — тонкие губы презрительно кривятся. — Дважды два я тоже умею складывать. — Ты научился врать, Леон, и обманул этого титулованного индюка-мозговеда… Майор поднимается на ноги, вновь нависает рассерженным зверем. — Я не против. Но мне не нравится, что ты пытаешься лгать мне. Встань, Леон. В сознании почти не остается протеста. Он поднимается на ноги. Джек выше его. Всегда. — И мне не нравится, что ты решил сойти с ума в одиночку. — Если ты понял, что я псих, — в висок вновь бьет сомнение шепотом паразита. Протяжные молитвы монахов, что не знают… Нет боли. Нет страха. Нет сожалений. Только служение.. — Как ты оставлял меня одного? — и еще немного детской обиды. — Со мной ты не останешься один, — Джек цепляет указательным пальцем подбородок и заставляет поднять голову. Очевидно. Камера в углу. И не спрятана толком. Наверняка, еще с десяток по дому. — Меня в тире не видели дней десять точно. Отсидел зад в машине под окнами, пока смотрел кино с моей принцессой в главной роли. — А когда ты их поставил, кстати? — Леон злится. А кто не будет злиться, поняв глубину своей тупости? — И вообще… должен был согласовать со мной. — Подай на меня в суд, мистер Кеннеди, — его фамилия часто звучит упреком в устах Джека. Мог бы и поменять на фамилию мужа, да? — Поставил, когда ты лежал в госпитале. Просто чуйка. Тон легкий, почти игривый, но глаза в сетке морщинок мрачнеют. Кажется, еще немного и стальная воля Джека треснет, Леон услышит банальное, но честное — я волновался за тебя, мне было тяжело, я едва терпел, я с десяток раз брал в руки телефон вызвать медиков. Нет. Джек вновь молчит. Разве ты счастлив с ним, ягненок? — навязчивый шепот вновь дурманит голову. — Ты всего лишь игрушка, удобная, временами забавная… и не более. Неужели это лицемерное рабство лучше служения Единому Богу? С нами ты истинно не одинок, а с ним… — Леон, — Джек склоняется ближе и Леон вновь замечает отпечаток усталости на лице. Укол вины заставляет замолчать Голос Бога. Резкая продольная полоска между бровей уже не разгладится, как и эти гусиные лапки морщинок в углах глаз. Раньше их было меньше? Джеку уже за сорок, и он тоже — всего лишь человек. — Леон, — он моргает и видит свое отражение в расширенных зрачках. — Мы — больше, чем наши шрамы, Леон, — в устах другого это звучало бы псевдо-умной цитатой из книжки, но Джек… Джек изранен с головы до ног. Пулевые, ножевые, осколочные… Леон выдыхает и его ладонь несмело ложится на скулу, там, где от брови до угла губ стекает тот, самый первый шрам… — Ты больше, чем это, — твердые пальцы медленно обводят уродливую кляксу на плече, клеймо далекой ночи в мертвом городе. — Ты больше, чем это, — осторожное касание продольной полоски пластыря на груди. Они оба в шрамах, и не только телами. Какая разница, что в тебе осталось? Кусок пули или частица уродливого бога? Джек часто шутит, что не любит летать гражданскими рейсами — рамки в аэропорту будут пищать, ведь скальпель хирурга не может удалить все. Что-то впилось в кость, что-то застряло так глубоко, обросло мясом, увилось жилами, срослось с телом так, что удаление может повредить… Так и с их душами. Это останется навсегда. Гниль с его внутренностей смывается теплом большого тела. Леон обнимает Джека, неловко, по-детски, жмется к плечу, дрожит и путано извиняется — за все-все-все. Джек тянет его за руку в спальню, но Леон вдруг начинает упираться. — Джек… я грязный… Он даже не помнит, чистил ли вечером зубы. Или просто стоял, долгие минуты, светил фонариком в рот, ведь ему показалось, что сухой невротичный кашель и першение в глотке — очевидный симптом заражения. Плага вертится в горле, царапает ткани отвратительным хитиновым панцирем, щекочет белесыми щупальцами — Леон помнит раны, оплетенные червями-усиками, на телах крестьян… — Я хочу в душ… Там ты сможешь снять повязку и посмотреть еще раз. Не то чтобы ты не доверял майору Краузеру, но… всего лишь человек, верно? Ничто против Единого Бога. Ничто, против нас. — Нет, Леон, — он сдается. Это окончательно. Учитель недоволен. Командир недоволен. Муж… вне себя и едва сдерживается. На пороге их спальни Джек ласкает его шею сухими губами и толкает к койке. — Я люблю грязь, принцесса, — говорит до больного аккуратный в быту майор Джек Краузер. — Люблю, когда ты — грязный, Леон. Спину холодит идеально натянутая на матрас, хрустящая чистотой простынь. — Люблю, когда ты потный, — испарину от уха к ключице слизывает жадный язык. — Вкусный. — Люблю, когда ты мокрый… И он действительно стыдно мокрый, уже. Боксеры, которые срывает с него Джек, пропитаны не только потом болезни, а отчаянной потребностью, ведь Леон еще молод… сколько он не трахался? Пару месяцев? А еще хочет забыться, утонуть, раскрыться и исчезнуть под горячим телом. — Люблю, когда ты липкий, — он хрипло стонет, беспомощно подкидывая бедра. Джек не церемонится с отвыкшим от анального секса телом. Твердые пальцы теряют ласку, а сам Джек терпение. — Я разорву тебя, шлюха… расслабься… или поедешь зашивать порванную задницу к своим лекарям… лично прослежу, чтобы ты признался — «мою упрямую дырку порвал мой муж, доктор». — Джек… Джек… — он задыхается, не владея собой. — Подожди… я… — Никакого Джека, шлюха, — муж отрывается от него на секунду, сжимает флакон смазки до жалобного скрипа пластика. — Теперь только «да, сэр». Как раньше, — и так действительно легче. Леон выкидывает себя в прошлое, полное больного смирения в желании наказать себя. — Если ты не слушаешь своего мужа, значит, будешь подчинятся старшему по званию. И так тоже — легче. Леон бросает себя в то состояние скотской покорности, что заставило лечь под майора Краузера первый раз… …жертвенный агнец… Другой вызвал бы спецбригаду — прости, дорогой, я не психиатр, тебе нужна помощь специалистов, это для твоего блага. Но Джек Краузер не таков. Он не отдаст свое. Он берет все на себя… … тебе не кажется, ягненок, что твой муж слишком много на себя берет?.. — Ноги, Леон, — да, сэр. Расставляет ноги, выдыхает и хрипло стонет, будто в первый раз принимая в себя лишенные нежности, но лестно торопливые, настойчивые пальцы. Слишком быстро, слишком резко, почти больно, но Джек вдруг склоняется к нему и целует в губы. Контрпунктом к унизительным словам поцелуй странно нежный, осторожный и очень… благодарный. — Я в тебе, Леон, — звучит минутой позже, когда его бедра сжимают горячие пальцы. — Я в тебе. Его тело протестует против резкого движения, но сознание захлебывается радостью. Джек заполняет его, до тянущей боли, до резкого шлепка бедер о бедра, эта полнота тяготит, почти рвет нежные ткани — и это хорошо. Там, где Джек, никому нет места — даже древнему паразиту. — Ты мой, — рычит в ухо Джек, гнет под себя как куклу — и трахает. Джек ревнует его. Не к человеку. К болезни. К безумию. К неслышным ему голосам в голове. И это… это заводит его до ломоты в яйцах. Леон тянется к текущему члену, зажатому меж их телами, но Джек отбрасывает его руку. — Ты знаешь правила, Леон, — он подчиняется, всхлипнув от разочарования, поднимает руки и цепляется за спинку кровати. Хорошо… полно… хорошо… он не помнит, коснулся ли его Джек или он впервые в жизни пришел к оргазму без рук… помнит лишь, что это было долгожданно и неправильно — слишком медленно, капля по капле, необычно… словно… словно… Его натертые саднящие внутренности заливает горячей спермой. Джек делает еще пару толчков в его растянутый хлюпающий зад и падает на него с довольным рычанием. Хорошо… — Спасибо, что не испугался меня… — он едва дышит, придавленный тяжелым телом. Джек коротко хмыкает и вновь целует его в губы. А потом… так странно… сжимает широкими ладонями его скулы и смотрит, долго, пристально… Джек молчит. Но Леон уже умеет читать это молчание. Я не испугался тебя, Леон. Я испугался за тебя.        — Почему ты не говоришь, когда тебе плохо, принцесса? — тихо спрашивает Джек позже, когда они оба нежились рядом друг с другом, теперь действительно грязные, облитые запахом пота, спермы и смазки. — Все идет из детства, сэр, — Леон знает, что в наказание будет сэркать еще долго. Подчиняться беспрекословно. Не думать. Просто выполнять приказ. Но никто не запрещает прикрыться иронией? Джек целует его в мокрый висок, и он вдруг открывается: — «Ты расстраиваешь маму, Леон». «Папа будет рассержен, Леон». «Это ерунда, Леон. Станешь взрослым — поймешь». Не знаю… может, поэтому? — То есть они срали на твои чувства, верно? А ты, как хороший мальчик, решил не огорчать мать с отцом? Леон шутливо бьет мужа по груди. Джек бывает слишком прямым. Зато честным. — Они были заняты. Погружены в свои проблемы. Деньги. Брак трещит по швам. Но они не могли развестись… я был еще маленьким…оба католики… провинция… люди там до сих пор осуждают… Леон действительно не держит зла на строгость родителей. Они заботились о нем. Любили так, как могли. — Ты уже взрослый, Леон. Но по детской привычке не хочешь расстраивать папочку, верно? Леон прячет лицо на широкой груди и смущенно фыркает. Наверное. Он никогда не думал об этом. — Ничего. Папочка сам присмотрит за тобой, принцесса. — А вы, сэр? Вы тоже никогда не говорите, что вам плохо, — Леон, играясь, обводит шрам под соском. Ниже — еще один. На ребрах — россыпь. — А мне всегда хорошо. С детства, — легко отвечает Джек. Но Леон чует за вальяжным после секса тоном скрытое. Вибрация, напряжение, огонек, тревожно замигавший красным. Джек легко соскакивает с кровати. Леон закрывает глаза и сонно удивляется тишине в сознании. Нет шепота. Нет молитв. Нет Единого Бога.        Через пару месяцев Леон вспомнит об этом разговоре. Джек разбирал почту и вдруг замер на долю секунды над большим прямоугольным конвертом. Открыл. Прочел — не изменившись в лице. Смял бумагу, бросил в помойное ведро и вернулся к счетам. Леон не знает, что его толкнуло залезть в мусор. Он, мать твою, все-таки оперативник. Почуял инстинктом. «Настоящим сообщаем, что ваш отец, Джозеф Краузер, скончался после продолжительной болезни» — онкология? — «в федеральном муниципальном…»… бла-бла… «хосписе для малоимущих…» Джек с его деньгами мог бы легко… Вечером Леон спросил, ожидая услышать насмешку за то, что как енот разворошил мусорный бак и сунул нос в чужие дела. Но Джек лишь усмехнулся и легко шлепнул его по заднице, завалив в кровать. Они собирались смотреть бокс. — Не поедешь на похороны? — и кто будет хоронить отца Джека? Община, город, приход — как его маму и папу? Он был маленьким, но думать об этом было почему-то стыдно. Словно он виноват, что слишком мал и не может достойно проводить родителей. — Нет, — коротко отвечает Джек — А ты знал, что он болен? — Да. Знал, — суровые глаза не отрываются от экрана. — Звонили из хосписа с полгода назад. Местный священник. Бой на звание абсолютного чемпиона в супертяжелом весе. Леон думает, что не стоит лезть дальше, но в рекламу Джек вдруг говорит, прихлебывая виски. Редкий случай. Джек почти не пьет дома. — Знаешь, Леон. Если на свете и есть человек, дерьмовее меня, то это мой отец, — хрипло смеется, тискает его за плечо, а Леон видит тень в глубине холодных глаз. Джек не всегда был большим и сильным верно? Он был, как все, ребенком, маленьким, слабым… и беззащитным. — Пастор сказал, что отец хочет поговорить. Что-то дескать его гнет. Совесть типа. — Джек щелкает пальцами своему фавориту — отличный апперкот! — Оставил прямой телефон. — Ты не перезвонил? — Леон мог бы и не спрашивать. — Конечно, нет, малыш. Я не умею прощать.              Сэркать и играть в ролевые игры действительно пришлось долго. До конца отпуска. Нет, он не выздоровел в одночасье. Были кошмары, был ледяной пот и короткий вскрик, но… Джек включал лампу у их кровати, обнимал его, успокаивал, ласкал, иногда — трахал. Это помогало. Утром после его срыва Леон поднялся по команде на завтрак, заставляя себя не смотреть на руки и не прислушиваться к настырному голосу в голове. Он ел без аппетита, под ледяным взглядом, насилуя себя. Это помогало. Просто делать, как велено. Не думать. Джек заполнил его дни бессчетным количеством мелких поручений. И все, буквально все, под присмотром. Даже утренняя рутина в ванной — вдвоем. Леон чистил зубы, поглядывая на своего надсмотрщика в отражении, и конечно, не мог снова светить фонариком в горло и оттягивать себе веки в поисках телесной гнили.        — В целом мне нравится, что ты похож на Иисуса или на героиновую рок-звезду, Кеннеди, — Джек тащит его в салон. — Еще месяц, и я смогу намотать твои волосы на кулак, когда ты будешь давиться моим членом. Но воевать с такой гривой будет неудобно. В салоне после стрижки Джек заставил его сказать: — Да, сэр, мне нравится мой вид, сэр, — Леон покраснел, когда поймал удивленный взгляд мастера. Стыдно. Унизительно. И это тоже помогало.        — Отстрелялся? — майор Краузер придирчиво проверяет мишени, а Леон стоит, вытянувшись солдатиком, и терпеливо ждет. У него всего одна девятка. Остальные точно в цель. Майор Краузер, конечно, недоволен. Хмурится грозовой тучей. Кивает в сторону и Леон тащится в подсобку за ведром и шваброй. Он наказан. Бег. Тренировки. Прогулки. Кино. Наградой его мучениям — посещение бара и пара стаканов виски под тем же ледяным взглядом. Секс? Почти каждую ночь. И это тоже отлично помогает.        Из отпуска его выдернули сразу в поле. Восточная Европа. Неделя. Леон не знает, что толкнуло его сказать, впервые за годы их отношений: — Не волнуйся, Джек, — он отчего-то стесняется, кусает губы, но продолжает: — Я буду осторожен. Не для себя. Для тебя, — это повисает тишиной между ними. Леон не получил в ответ пощечиной: — Я? Волноваться? Мы солдаты. Мы родились, чтобы сдохнуть в бою, — эти слова кидал майор Краузер, прогуливаясь мимо вытянувшихся по ниточке рекрутов. Нет. Джек поцеловал его в лоб странно отеческим поцелуем, прижал к себе так, что хрустнули ребра. Коротко скомандовал: — Беги. Джек ушел, оставив молчаливое: Спасибо, Леон.