Two sides of the same coin

Майор Краузер подошел к зеркалу с некоторым трепетом. Разгладил несуществующие складки, сбил щелчком пальцев невидимую пылинку с плеча, глубоко вздохнул, повел плечами, прислушиваясь, не треснет ли ткань по швам. Все хорошо. Парадная форма спецназа США сидит как влитая. Все еще. Высший балл, майор. Ты же видел всех этих оплывших оставников-ветеранов, кто не может застегнуть пуговицу на парадном кителе? У тебя все хорошо, даже брюки в талии чуть свободны. Джек следит за собой, как положено мужчине, военному и… человеку, женатому на мужчине лет на десять младше его. Не ври, Джек. Не на десять. Больше десяти, боль-ше. Джек на минуту задумался — берет или фуражка? Берет, конечно. Он терпеть не мог фуражки все двадцать лет службы. Двадцать лет — он медленно огладил ряды орденских планок на груди. Кое-кто предпочитает навешивать на себя все медали и бренчать ослом в парадной сбруе, но Джек не из таких. Только планки-лычки. Кто знает, тот поймет, считав порядок цветов на узких полосках. Он оставил лишь одну медаль — Медаль Почёта. Выше только небо, блядь.        Месяц назад, глубокой ночью, майора разбудил звонок телефона. Он выскочил из кровати и быстро оглянулся. Все хорошо. Леон не проснулся, лишь поморщился немного да замотался в одеяло по макушку. Леон спит очень чутко, но рядом с мужем расслабляется — знает, что не один, знает, что в безопасности. Это лестно. Джек, конечно, скинул звонок — незнакомый номер, а майор Краузер и знакомые-то номера не всегда берет. Так, под настроение. Прокрался в кухню глотнуть воды и автоматом прихватил телефон с собой. Постоял у окна, глядя в темноту спящего города. Снова трель телефона. Долго, настойчиво. Джек матюгнулся и нажал на зеленую. — Слушаю. Его оглушил полупьяный голос. Фоном — настырное музло. Хит двадцатилетней давности. — Здорово, говнюк! Значит, ты и правда еще не сдох! Очаровательно. С майором Краузером так не разговаривали уже лет… пятнадцать? Да нет, больше. С момента получения первого звания — сержант. Джек собрался было послать неизвестного алкаша на хуй, но этот голос показался знакомым, смутно, далеко, уже почти не важно, но… — Ты кто, пьянь? — поинтересовался коротко, усевшись задницей на подоконник. Послушал разочарованное «ну епт». — Мать твою. Это я, Мартинес, помнишь? Джек хотел было ответить, что за всю карьеру в армии он встречал с десяток Мартинесов… …Шестеро из которых не дожили до двадцати пяти, майор. Война… … а еще вчера к нему приезжал курьер по имени Мартинес… Как вдруг перед глазами встало юное лицо с оливковыми глазами. Белозубая улыбка. Тактический шлем, вечно набок, ведь они были тогда сопливыми восемнадцатилетними юнцами, непривычными к военной сбруе. Черт дери. Первый взвод, в котором начал воевать рядовой Джек Краузер. — Охуеть, ты жив? — обычный треп боевых ветеранов. Кто жив, а кто уже нет. — Как видишь, брат, как видишь… — Как меня нашел? — их разметало по разным базам, разным штатам, разным странам. По разным кладбищам. — Через военную комендатуру, гений, — Мартинес шумно сглотнул очередную порцию бухла. — Кстати, я уволился капитаном, так что чморить меня у тебя уже не выйдет, сука. Джек хохотнул и напомнил, что майор выше капитана, так что… А потом пьяный голос стал очень серьезным. — Я нашел двенадцать человек. Двенадцать? Джек тяжело оперся о раму. Их же было…тридцать? — Я тебе скину краткую справку. Завел себе табличку в excel. Когда прозвучало предложение встретиться, Джек согласился, не раздумывая. — Сам понимаешь, брат. Годы идут. Действительно. Годы идут. А люди… люди уходят. — Я подошел к делу серьезно. Пришлю тебе официальное приглашение, с вензелями. В завитушках. Но хочу предупредить об опасности. Снова звон стекла. Джек с несвойственной ему грустью подумал, что многих из них ломает не война, а мирная жизнь. Если бы не Леон, он бы, возможно, тоже топил призраков прошлого в стакане. — Что за опасность? И напрягся, услышав смешливое: — Жен-щи-ны. Бабы. Жены, — последнее Мартинес произнес с явным вибрато в голосе, подозрительно похожим на нервную дрожь. — Пару наших супруженицы мусор не отпускают вынести в одиночку. Так что идем на военную хитрость. Приглашение на двоих. Ты-то небось все также скачешь по шлюхам? Он не знает. Ну конечно. Они давно потерялись. Слухи не дошли. И никто из них не знает, Джек. Настроение упало к нулю, потому что… — Короче, спровадим дам в номера, и погудим. Но соблюсти приличия придется… Придется…        Мартинес не соврал. На тумбе перед зеркалом лежит витиеватое приглашение. В завитушках-вензелях. С тисненым U.S. Army Special Forces. С эмблемой Airborn — скрещенные стрелы и боевой нож. Мартинес не забыл и девиз спецназа. Густо-черным De Oppresso Liber — угнетённых освободить. Джек саркастически фыркнул под нос. Он не может припомнить ни одной командировки, где бы их боевая задача состояла в освобождении угнетенных. Они — солдаты. Их дело — убивать. Хотя та пара-тройка задач по освобождению заложников… Мартинес не соврал и насчет таблицы excel. Майор Краузер перечитал дважды. Все, как он и думал. Пал в бою. Пал в бою. Пал в бою. Пропал без вести. Пропал без вести. Оставшаяся, до чертиков малая часть тоже мало радовала. Спился. Отбывает наказание. Не найден. Стал пастырем в евангельской церкви — что, блядь? Джек вспомнил каждого. Напротив своей фамилии честный Мартинес поставил короткое — спивается, дважды разведен. Остальные — да, женатики, и все — не первым браком. И не последним. Солдат, ушибленных войной, не всякая женщина вынесет, тем более в наши времена, когда развод даже в консервативных штатах перестает быть клеймом. Двое детей. Трое детей. Сын. Дочь. У кого-то даже младенец-внук. И это «женат-разведен-дети» вновь напрягло… Джек смотрит на даты рождения. И с чего Мартинес стал таким кропотливо-нудным? Был вторым распиздяем на весь взвод. После Джека Краузера, естественно. Джек едва ли не самый младший. Остальным — гораздо глубже за сорок. Сейчас молодняк их называет «то поколение». И Джек прекрасно знает особенность «того поколения», тем более — военных. — День Ветеранов? — тихий голос вырывает из тягомотины сознания. — Встреча? Леон. Стареешь, Джек. Задумался так, что не слышал хлопка входной двери. — Рутина. Ничего особенного, — отвечает коротко. А потом думает, что если б мог — дал бы себе пощечину за тупость. Он видит в отражении, как васильковый взгляд считывает каждую мелочь и то, что орет дурниной — это не рутина, это — особенное. Майор Краузер не приходит на стандартные пьянки в парадном мундире с орденскими планками. Майор Краузер не начищает форменные ботинки до ослепительного блеска. Майор Краузер не торчит у зеркала полчаса — или когда там вернулся Леон, подпер плечом дверной косяк и начал за ним наблюдать с едва заметной улыбкой? И уж конечно, на стандартные пьянки народ созывают сообщениями в мессенджере, а не этим пафосным квадратом ламинированной бумаги, на котором чертов Мартинес в попытке подлизнуть вредным бабам напечатал крупным шрифтом: Семейные пары приветствуются! У Леона прекрасное зрение. Он все прочитал. — Сплошная скука, принцесса. Старческий пердеж о прошлом под скрип суставов. Навязчивая демонстрация фотографий детишек. Склоки с женами, — Джек заметил, что он слишком много говорит. А еще он заметил, как глаза Леона тускнеют. Нет, во взгляде нет упрека, презрения или обиды. Немного тоскливой грусти. Немного отвратительного понимания. — Далеко ехать, ты устал, — с утра Джек перевел свою часть Мартинесу за арендованный коттедж за городом и бухло. — Придется остаться с ночевой, а у тебя всего два выходных. Два выходных подряд — редкость для агента Кеннеди. Леон переступает с ноги на ногу и зябко обхватывает себя руками. Нет, майор, пощечина тебе — слишком легко. Нож в печень. На хорошеньком лице проступает знакомое виноватое выражение — стыд. Вот только Джек не может считать, за что сейчас стыдно Леону. За себя? С его-то чудесной, но такой изломанной душой — Леону стыдно, что из-за него муж опускается до откровенно нелепых отмазок, толстым слоем дерьма скрывающих истинную причину. Или за Джека. Так бывает. Когда кто-то плохо поет, а стыдно тебе. А если этот кто-то — твой муж, это еще и больно. — В общем, тебе будет там некомфортно, — заканчивает свою речь. Обсираться так обсираться. — Мне. Будет. Некомфортно, — тихо повторяет Леон и даже кивает в согласии. Да. Так может лишь Кеннеди. Интонацией, взглядом, движением плеч, враз опустевшими глазами сказать очевидное: Нет, Джек. Это не мне будет некомфортно. Это тебе будет не-ком-фор-тно. Но Леон слишком аккуратен с ним, чтобы выплюнуть правду в лицо. Он понимает, терпит, глотает горечь простой человеческой обиды и… …улыбается ему… Если бы Джек знал Леона чуть меньше, он бы поверил этой улыбке. — Да, ты прав, — Леон снова улыбается ему, скромно, словно извиняясь, что вообще открыл рот. — Хорошей дороги. Желаю отлично провести время… несмотря на скрип суставов. Я буду ждать тебя дома. Поворачивается и уходит в комнату, оставляя майора Краузера зарастать плесенью своей души.        Сам Джек таскается с Леоном на каждый корпоративный праздник DSO, куда приглашают сотрудников с их партнерами. Ходит, гордо выпрямив спину, наливается самодовольством, когда лучший оперативник, удивительно скромный и простой в общении со всеми — когда, конечно, вечный одиночка Леон заставляет себя общаться — тихо представляет его: — Знакомьтесь. Майор Джек Краузер. Мой муж. Вся тамошняя публика и глазом не ведет. Либо слишком молоды, либо стары, снисходительны или хорошо воспитаны, или высоки рангом, чтобы обращать внимание на то, кто с кем трахается. Но эта встреча… это другое. О Леоне знают его подчиненные, знают сослуживцы прошлых лет, для которых Джек — уже командир и герой сотни спецопераций и десятка региональных войн. А для тех, с кем Джек начинал… да они сами капитаны, майоры да полковники. Они помнят, как с гоготом вваливались в бары в увольнительные и хвалились друг перед другом, у чьей женщины сиськи больше и зад пышнее. Они помнят, как кичились друг перед другом в дурном угаре молодости, кто сколько баб переебал, а еще помнят снисходительное презрение, смешки и перемигивания в адрес тех, кто «не по девочкам». От самого Джека, кстати. Дерьмо. Джек простоял долгие минуты перед зеркалом, разглядывая свое лицо, а потом пошел в комнату к Леону — сам не зная, зачем.        Полутьма. Леон не любит темноту и дождь, льющий по хрупким стеклам. Джек специально для него поставил решетки на окна, понимая, что так Леону будет спокойнее. Но и яркий свет Леон тоже не любит, так что сейчас Джек видит уютную картинку, словно фотографию в мягких тонах сепии. Теплый свет лампы на тумбочке выхватывает полукругом их кровать. Леон уже переоделся — футболка Джека с логотипом его собственного тира и мешковатые домашние шорты. Разворошил одеяло, забился пушистым котом в самую середину и схватился за рабочий ноутбук. Да, все как обычно. В такие дерьмовые моменты Леон прячется за агентом Кеннеди. — Поехали вдвоем, если хочешь, — нет, с ним положительно что-то не то. У майора Краузера нет привычки говорить, не думая. Леон не отрывает взгляд от экрана, печатает быстро, автоматически — отчет, который нужно сдать через неделю, месяц, в следующем, блядь, квартале, да? — А ты хочешь, чтобы я был там, Джек? — тонко, как скальпелем резанул. Вечер странностей. Джек не знает точного ответа на этот вопрос. Вязкое болото молчания, повисшее в комнате, Леон истолковал по-своему. — Все нормально. Я действительно устал, — вранье. Леон целый день проторчал на душной, строго секретной конференции по биотерроризму, откуда слал ему жалобные послания в стиле «Внимание. Совершенно секретно. Обнаружен новый вид B.O.W. Кодовое название — «скука». Лучшие умы человечества бессильны…» и так далее. В такие дни они долго гуляют по вечернему городу, дурачатся на спортплощадках, могут зайти в маленький ресторанчик перекусить и взять билеты на первый попавшийся фильм. Возможно, Леон ждал этот вечер. А его муж не удосужился его предупредить, что уезжает. А ведь сам Джек требует от Леона полной отчетности, да? Ты не заслуживаешь его, Джек. — Собирайся. Поехали, — повышает голос, но Леон не двигается с места. Стук клавиш. Тишина. А потом резкий сухой стук — Леон захлопнул крышку ноутбука и впервые взглянул ему в глаза. — Ты меня стесняешься, Джек, — Леон умеет говорить правду, но доброта и мягкость крадут истинные слова. Не стесняешься. Стыдишься. Мог бы добавить — на самом деле ты стыдишься не меня, а себя — отвратительную, затертую на приемах у психотерапевтов правду. — Все нормально. Я понимаю. Это не манипуляция. Не вранье, чтобы погасить конфликт. Леон действительно понимает. Понимает и принимает. — Собирайся, Леон, — его словно заклинило на этой фразе. — Хорошо, — Леон склоняет голову в усталом согласии. — А я кем буду? Джек теряет терпение. Понятно, что светить статусом Леона не стоит. Слишком опасно. Разворачивается к шкафу с шмотками Леона, резко распахивает дверцу: — Моим заместителем. В тире. В спортзале. Это ебать никого не должно. Перебирает вешалки. Хорошо, что Леон не видел его лица, когда в спину прилетело сухое, четкое и очень сдержанное от агента Кеннеди: — Хорошо. Я перефразирую. Как ты меня представишь? Кем я буду для тебя? Кто я тебе?        За время, что понадобилось майору Краузеру для ответа, можно сделать массу вещей. Посмотреть на часы. Подумать, все понять и решить для себя. Масса вариантов. — Вот ты и показал свое истинное лицо. — Какая же ты трусливая мразь. — А как у тебя на меня хуй встает? Ебешь меня с отвращением? — Пойду в сортир. Проблююсь с тебя. Хлопок дверью. Ночевка в отеле. Уведомление о разводе через адвоката с припиской «делить имущество не собираюсь, подавись, только не появляйся в моей жизни». Леон дает пространство, время, возможность маневра — то, что Джек так часто отнимает у него самого. Леон по-детски упирает подбородок в ладонь и молчит, опустив прозрачные в полутьме глаза. Терпит. Ждет. — Ты мой муж, — глухо бросает Джек. — Кто еще. Видит, как Леон приподнимает плечи, сжимаясь в нечто удивительно маленькое и уязвимое. — Одевайся. Опоздаем. Кидает на кровать пару вешалок с рубашками. — Что мне надеть? — тихо спрашивает Леон, все также не поднимая глаз. — По херу, — злится Джек. — Мы не на бал благородных девиц едем.        — Джек. Мы опоздаем, — звучит часом позже. — Насрать, — Джек сам пунктуален и ненавидит расхлябанность со временем, но в этот раз все иначе. Они приедут, когда компания уже разогреется — пропустит пару стаканов да размякнет. Он был занят. Намыл Леону голову, лично высушил мягкие, но именно этим вечером непослушные волосы. Напялил на Кеннеди с десяток рубашек одну за другой, пару костюмов, джинсы с пиджаком, брюки… Леон стоически терпел и изображал манекен. Все не то. — Джек. Можно я сам оденусь? — Давай, — Джек в изнеможении падает на кровать и смотрит. Леон делает все правильно. Порылся в шкафу, пошуршал футболками — выбрал белую, с черным лого старой группы — популярной лет двадцать назад, во времена молодости Джека. Korn. Майор даже улыбнулся, вспомнив, как бесился с парнями под их гитарные запилы. Простые, в меру зауженные джинсы, а не свои любимые хаки с карманами. Да, старики любят поворчать, что в хаки рядятся гражданские. И парни косились бы. Они ведь не знают, через что прошел Леон. Ремень, который подарил Джек. Приятно. Иногда майор думает, что у Леона Кеннеди есть сверхспособности. Телепатия? Да нет. Просто Леон умный и чуткий мальчик. Вот с кроссовками Леон ошибся. Хотел влезть в свои повседневные, но Джек посчитал их слишком заношенными. Еще подумают, что я его не одеваю толком, — мелькнула идиотская мысль. Быстрые поиски замены. Коробка с новыми. Классические белые адидасы с тремя черными полосками, без новомодных штучек. Умница. — Ноги не натрешь? — устыдился Джек своего эгоизма. Леон качает головой и едва заметно улыбается чему-то своему. Вроде оттаял после этой гадкой сцены. Черная кожаная куртка по фигуре. Красота. — Молодец, — Джек командует на выход. Нет. Стоп. Прыжок в ванную комнату. Поливает Леона своим парфюмом. Все. Он уже устал.        Они опоздали на час, когда шмон виски можно было учуять еще с порога двухэтажного коттеджа, сияющего окнами сквозь темную гряду леса. Ввалились под орево «Доброе утро, Вьетнам!» и конечно, Кридансов с их «Better run through the jungle!!! And don't look back to see!» То была не их война, но какая разница, верно? Накурено, пролито, натоптано, пропитано ароматом подгоревшего мяса из шашлычницы на террасе. Две миловидные женщины, блондинка и брюнетка, с углового дивана орлицами наблюдают за подопечными. А те… тем уже все равно. Мат. Гогот. Классические армейские шуточки. Воспоминания. Все они — высокие, плечистые, потяжелевшие или отощавшие, седые или лысеющие, чуть потрепанные. Все — свои. Братья по оружию, мать их. Джек выдыхает и делает шаг вперед. — Дамы, добрый вечер, — дамы смотрят на него подозрительно, но протягивают ручки для псевдопоцелуя. Компания еще не замечает прибытия майора Краузера, так что Джек откашливается и его голос перекрывает музло и орево. Уж что-то, а орать на плацу Джек умеет. — Здорово, мудаки!              Взводный. Первый командир. Старый гоблин. И он тут. Сколько ему уже? Далеко за шестьдесят? Бульдожья рожа изрезана глубокими морщинами, седина, шрамы на жилистой шее. Парадный мундир с цацками. И все та же короткая армейская стрижка. — Теперь я понял, кого сюда санитарным транспортом привезли, — Джек складывает руки на груди и пристально оглядывает старика с головы до ног. — Запас памперсов оставили, надеюсь? Взводный и рядовой Краузер всегда ненавидели друг друга. С первого дня, как нога восемнадцатилетнего нескладного бугая переступила порог военной базы в пыльной Неваде. Ну, или делали вид, что ненавидели. — О, Краузер. Какие люди, — едко скрипит бывший командир. — А я-то думаю, откуда дерьмом понесло. — Майор Краузер, — ледяным тоном поправляет Джек. — Рассказываешь о своих подвигах на фронтах Первой Мировой? — Рассказываю, как ты не мог берцы с первого раза зашнуровать. — Уверен, старухи в твоем доме престарелых без ума от этих сказок. Грибок на ногтях вылечил? — Джек кивает на правую ногу взводного, неловко согнутую в колене. Протез. Родную конечность тот оставил в пустыне на корм скорпионам. Уволился по ранению, а Джек Краузер занял его место. Хамство, скажете вы? Да нет. Для них это нормально. Никаких жалостливых лиц, сахарного сочувствия и трепетных причмокиваний. Взводный заносит кулак для удара, едва ли не плюет в рожу… а потом бульдожье лицо трещит по швам улыбкой. Хлопок по плечу. Рукопожатие. — Джек, сукин ты сын. Рад тебя видеть. — Взаимно, старик, — Джек подивился на искренность своих слов.        Джек попал в центр бури. Братания. Удары по плечу, один тяжелее другого, будто они хотят показать друг другу, что еще сильны. Рукопожатия до трещащих пальцев. Приветственные вопли. Короткие экскурсы в историю знакомства. А помнишь?.. Комментарии. Изменился. Не изменился. — Целый полковник, — Джек жмет ладонь соседу по казарме. — Ничего, что я рядом постою? Седые волосы. Шрамы. Глубоко женатый вторым браком многодетный отец. — Пиздел бы меньше, стал бы полковником, Джек. Помните, как он орал в рацию по открытой частоте тому дегенералу: «Это вы в жопы ебетесь в штабе, а я на войне! На войне, мать вашу!» Все подразделения слышали! Джек усмехается. Да, было и такое. Его хотели отстранить, понизить в звании, а кто воевать будет? Но гадили, суки, долго. Мелкие трусливые подставы. Такие же жалкие, как они сами… Чинуши везде одинаковы, что в Пентагоне, что в Белом доме… И тут майор очнулся… Леон. — Кстати, Джек. Кто это? — сечет его вопрос из толпы. Напрягается моментально, сбросив дурман первого стакана виски и эйфорию от встречи. Оглядывается. Леон стоит за спиной, один, в куртке — потому что никто не предложил ему раздеться. С пустыми руками, потому что никто не сунул ему стакан с порога, как Джеку. Леон не прячется и не пытается привлечь к себе внимание. Не улыбается — и не смотрит забытой вещью в сторону, показывая всеми силами, как обижен поведением Джека. Гладкое лицо. Безмятежный взгляд. Руки в карманах. Леон просто стоит и ждет.        — Да. Знакомьтесь. Это Леон… Мой муж. — Добрый вечер всем, — тихий голос Леона разрезал рухнувшую на них тишину. — Приятно познакомиться. — Добрый вечер, — робко пропели подзабытые дамы, а Джек вдруг подумал, впервые в жизни, что женщины — лучшие существа на земле. Никто из мужчин Леону не ответил. Кто-то закашлялся. Кто-то нагнулся перевязать шнурок, кто-то потянулся за стаканом, отвернулся. Но в целом — они все простые и прямые. Молчат, стоят, смотрят — на Джека, на Леона, туда-обратно. Джек не желает думать о том, что он видит в этих глазах. Он и так знает. Помнит себя, когда видел такие парочки. Папик и «девочка». Смазливое лицо и круглая попка. Не мужчина по армейским меркам их молодости. Недоразумение, априори слабое и жалкое. Папику ничего не грозит, папик большой, сильный и имеет право на глупости. А вот «девочка» бултыхается в иерархии животного мира далеко внизу — плавает в сточных водах, недостойная мужского рукопожатия или кивка головой. Люди в комнате становятся чужими и неважными. Он делает шаг назад и кладет ладонь на плечо Леона. Тот не шевелится и стоит под десятком взглядов, не изменившись в лице. Без заискивающей улыбки. Без вызова — что пялитесь? Джек вновь читает в светлых глазах режущее душу принятие — смирение человека перед бездонной бочкой дерьма в людских душах. Больно за него. Стыдно за себя. Тишину разрывает грохот лестницы, ведущий к комнатам на второй этаж. Пыхтение и мат. — Приеду, соберу вещи и свалю. Не истери, — а вот и организатор праздничка. Мартинес выглядел так себе. Не потому, что был пьян и не первый день. Проблемы в личной жизни. Вваливается в их молчаливый круг, кидает телефон на стол, бурчит сквозь зубы, без злобы, но с сожалением: — Вот же сука… жаль… Вспоминает о двух женщинах: — Простите, дамы. Пьет, жадно, как лекарство. Оглядывается. — А чего так тихо? Минута молчания за братьев в конце вечера. Встречается глазами с Джеком. И помятое лицо освещается той самой, белозубой улыбкой от уха до уха. Да, Мартинес был самым общительным в их взводе. Человек-громоотвод. — О, майор. Здорово. — Здорово, капитан. Знакомься. Мой муж. Леон, — второй раз легче. Джеку вдруг стало резко насрать — на взгляды, на застывшие лица, на напряженные позы. А потом майор решил, что вышлет Мартинесу самый дорогой коньяк в мире. Или оплатит рехаб. Все, что угодно. — Ого. Охренеть. Поздравляю! Леон, — орет в голос, трясет руку Кеннеди. — Приятно познакомиться. Подмигивает Джеку и делает якобы тайный, но самый очевиднейший жест — большой палец вверх. — Да он красавчик, Джек. Прям удивляюсь, как ты с твоей потрепанной рожей отхватил такого. Наполняет стаканы всем, проливая виски на деревянную столешницу, плюхается на стул и оглядывается. — Вот, мужики. Хоть кто-то из нас, жопоголовых, сделал правильный выбор. — Говорю как дважды разведенный. А сколько меня на хер посылали… — загибает пальцы, шепчет под нос женские имена, — десять… — кивок на телефон, — не, одиннадцать раз! Ни за что, прошу отметить. Женщины, блядь… Дамы, еще раз пардон. — Предлагаю выпить за то, чтобы… чтобы… семейные узы не превращались в ебучие кандалы! Они чокаются, пьют без огонька, кое-кто формально улыбается. Джек думает забрать Леона да уехать, извиниться дома. А что он ожидал собственно? — Итак, Джек, — Мартинес склоняется к нему через стол и делает трагичное лицо. — Я правильно понял. Что. К тебе. Вечером. Никто не подходит. С просьбой… Театральная пауза. — С просьбой срочно прибить гвоздь, когда ты приехал с работы, злой как цепной пес? Открыл баночку пивка и упал на диван посмотреть трансляцию Суперкубка?! И лед треснул. Не сразу, не в момент. Кто-то засмеялся, вспомнив себя, кто-то фыркнул под нос — дескать, я-то не дурак, кто-то поцеловал жене ручку — не обращай внимания на пьяный треп, любимая. А через полчаса и пары стаканов Джек обнаружил себя в центре внимания общества. Вернее, себя и Леона. Еще вернее — Леона. Не обидно. Джек оперся локтем о заляпанную столешницу и просто наблюдал, слушал и удивлялся. Он, спустя семь лет, обнаружил, что Леон может быть и таким. Тихим, спокойным — в то же время легким, как утренний бриз.        — А кто у вас главный? — военные всегда военные. Кто командир? Джек напрягся. Следующий вопрос — кто кого ебет, да? — Конечно, Джек, — Леон качает головой в его сторону. Спокойно, без колючей иронии или скрытого упрека. Это — чувствуется, поэтому никаких в ответ «ой, да не пизди», никаких «знаем мы этих начальничков, на работе зверь, дома каблук, или в вашем случае — подошва, хе-хе». Парни все чувствуют. Видят, что Леон ни разу не перебил Джека, пытаясь оспорить его слова, ни разу не возразил, не нахмурился, не закатил глаза к потолку молчаливым опровержением. Видят быстрый взгляд из-под ресниц, когда-то кто-то чужой подливает виски в стакан или хлопает по плечу, забывшись. Молчаливое «ты не против?»        — То есть у вас холодильнике нет дурацких йогуртиков? Безлактозного молока? Безмясного мяса? — о, эти вечные бытовые войны. — Только армейский тушняк, — абсолютно серьезно отвечает Леон. — Бедный мальчик, — орет седовласый полковник, тиская жену за талию. — Я знал, на что иду, — Леон все также серьезен, как пастор на поминках, но Джек видит игривый взмах ресниц в свою сторону. И все видят. Народ ржет, пьет, допрашивает дальше. Не злобно, не бестактно, нет. Просто интересно. А еще рассказывают Леону, кто сам прошел через преисподнюю, славные и кровавые истории боевого прошлого. Для Леона все это дерьмо — настоящее, но он ни разу не перебил, не сделал скучающее лицо, не усмехнулся надменно. Леон умеет слушать и слышать.        Комната вновь полнится гоготом и звоном стаканов.        — И что, вы совсем не ругаетесь? Не воюете? — Воюем, — Джек отхлебывает виски и думает, что сегодня может в первый раз в жизни нажраться в говно. От облегчения, от радости, от злости, или просто… непонятно, почему. — У нас битва за одеяло каждую ночь. Я проигрываю, — салютует пустым стаканом Леону. — Маленькая месть, — голос Леона негромок, но люди вокруг странно затихают и внимательно слушают, — Джек храпит как БМП, застрявший в грязи. Джек только открыл рот возразить, ведь он точно знает, что не храпит, как его перебил чертов взводный. Майору не очень-то нравятся эти пристальные взгляды старика. Тот, конечно, пьян, но блеклые глаза по-прежнему внимательны к каждой мелочи. — А откуда ты знаешь, как звучит боевая машина пехоты, пацан? — В кино видел, — ловко выкручивается Леон. Взводный вроде бы хотел еще что-то спросить, но Мартинес виснет на Джеке, чуть ли не слюнявит шею и орет в ухо о своем, больном: — То есть Леон не выгоняет тебя ночевать на диван ночью, когда ты… — спотыкается в словах, машет рукой — ну вы поняли, мужики? Конечно, поняли. Но зачем озвучивать вслух, что они в свои годы нет-нет да подрываются ночью в поту, оглушенные собственным криком? У Джека нет кошмаров. Наверное, слишком толстая кожа. А вот остальные…        Выше градус — больше пошлятины. — Так это… ни у кого из вас не болит голова? Когда одному хочется, а другой… — снова о наболевшем. — Идите на хуй, мужики, — Джек не может сдержать самодовольную улыбку и получает в ответ на оскал дружное «о-о-о!». А кое-кто оглянулся на дам с многозначительным видом.        — У тебя военная выправка, Леон, — иногда Джек жалеет, что не пристукнул взводного в той драке на плацу. Тот доебался до рядового Краузера за не заправленную в форменные брюки футболку. Вот же старый клещ. — Это психотравма от совместной жизни с майором Краузером, — вновь съезжает Леон. Понимающий хохот. Кривляние про «пэ-тэ-эс-эр, блядь!» Да. У них у всех эта дурь.        — А дети? — внезапно вступают в разговор женщины. — От предыдущих отношений… то есть. Одна двигает другую локотком под бок, дескать некорректные вопросы. Без проблем. — Вот мой ребенок, — Джек тискает Леона и лохматит светлые волосы. — А у вас, Леон? Другой мог бы и фыркнуть от снисходительной шуточки Джека. Но Леон надежен, как гранитная стена. — Я сам еще ребенок, мадам. На вопросе: — И чо, никто из вас не пиздит на поднятый стульчак, после того как поссышь? Возмущенные дамы засобирались в номера. — Я тоже пойду? — Леон поднялся, чуть качнувшись, оперся ладонью о стол. Нет, Леон может выпить гораздо больше. Просто хотел плавно скрыться с глаз. Проявил всю ту же тактичность. Дескать, понимаю вопреки всем шуточкам, что я не ваш. Джек замер на мгновение, но… — Куда, блядь? — взводный дергает Леона за руку, принуждая сесть. — Тут пить и пить. Нужна поддержка. Джек вскипел. Какого хера? И Леон не любит лишних прикосновений. Пэ-тэ-эс-эр, да. Но Леон успокаивающе положил руку на плечо и сел на место. — Присмотрите за нашими мальчиками, — Джек вроде как собрался ответить, но обнаружил, что просьба адресована Леону Кеннеди. — Конечно, мадам. Не волнуйтесь.        И они присмотрели. После ухода милых дам у компании отказали последние тормоза. Они с Леоном растащили капитана и лейтенанта, удумавших подраться из-за истории пятнадцатилетней давности. Отвели седовласого полковника наверх, отсыпаться под бок к жене. Или блевать. Как повезет. Бывает. — Устал. Душно. Мы открыли окна, но… — пояснил встревоженной женщине тактичный Кеннеди. Не обошлось и без обязательного концерта — бессильного удара кулаком о стол, пьяных слез — по синьке не считается, опущенной головы и скомканных рваных фраз: — До сих пор, мужики… до сих пор… то нормально, то кроет… ненавижу новый год… сраные салюты за окном… как взрывы… сучьи взрывы… Пэ-тэ-эс-эр. — Устроила истерику, — в Мартинесе уже литра два, а он все на ногах. — Шепчу ночами, мать твою. Имена. Тот светленький пацан, помните? Деревенщина корявая. Ты еще ржал над его акцентом, Джек, — майор все помнит. — Первый, кто ушел из взвода, — Мартинес тычет пальцем в землю, — и… знаете, что она думала? Что я ей изменяю. С мужчиной. А потом мутные оливковые глаза упираются взглядом в Леона. — Вот с тобой я бы, кстати говоря, замутил… без вопросов… — А в ебало? — коротко интересуется Джек. На самом деле он не злится. Лестно. Леон — красивый…        Когда компания дошла до той кондиции, что ссать бегаешь не в туалет, а с крыльца, взводный вдруг хлопнул в ладоши. — Третий взвод Второго полка Сил Специального Назначения… — бла-бла-бла, — стройся! Мартинес выключает музло. Сейчас они — здоровые, немного усталые, серьезные мужчины с мрачными глазами, выстроившиеся у стола так, как привыкли стоять на плацу. Взводный извлекает из-за пазухи непочатую бутылку коньяка. Что-то очень редкое и дорогое. Тишина. Никто не шутит, не комментирует, не потирает ладоши. Мартинес ставит на стол чистые широкие бокалы на короткой ножке. Джек автоматом пересчитывает и думает — мать твою. Как их мало осталось… До краев. — Итак… — взводный прокашливается. Широкоскулое бульдожье лицо становится очень… старым. А Джек вдруг оглядывается. Леон? Видит светлую макушку в проеме входной двери. Какой же он… Леон сбежал в ночь, послушать сверчков и полюбоваться звездами. Сердце вновь жмет смущением и виной, хоть он знает — Леон все поймет… — Так, а у нас кое-кого не хватает, — взводный пристально смотрит на Джека с очевидным намеком. — Сынок, достань еще бокал. Джек обводит взглядом серьезные лица. Видит согласие в глазах каждого. — Да еб твою, Краузер, — а взводный-то все та же нетерпеливая сука. — Зови малого. Через минуту Леон стоит среди них с бокалом коньяка. Спокойный, сдержанный и удивительно искренний. Никакой лицемерно-трагичной маски, как бывает на похоронах куда пришел из вежливости. Плачет вдова, плачут дети, плачут родители, а ты стоишь с стерильно-печальным лицом и думаешь, что хочешь пить-жрать-ссать. Джек знает, почему светлые глаза наполнились темнотой, скулы заострились, а нежные губы сжались в непреклонную линию. Остальные — чувствуют. — За наших братьев. За тех, кто ушел. Помним. — Помним, — многоголосый шепот отражается от стен. Они пьют молча, до дна. После тонкое стекло бокалов жалобно звенит, разбившись на тысячу осколков памяти. Они молчат, курят, деловито сметают осколки в угол, скидывают окурки, бутылки и пластиковые тарелки в мусорный пакет. Вытирают стол дочиста. А после: — Итак, продолжаем, — Мартинес жмет на кнопку вкл. и комната трясется от очередного старья. Джек едва вспомнил. Старо даже на него. «Paranoid». Они вновь пьют, смеются, вспоминают, а потом… потом, мать их, Леон вновь оказывается в центре внимания. Как медом намазан. — Короче, — Джек немного не понял, какого черта он сидит напротив, а на его муже с одной стороны висит Мартинес, а с другой — сверлит взглядом в висок взводный. — Короче, Леон, — Мартинес даже пытается ухватить Леона за руку и прижать к своей груди, но Леон хмурится, заметно лишь для Джека, и спасается от ненужного контакта, обхватив стакан двумя руками. — Если ты смог вытерпеть Джека в быту, ты точно из наших. Свой. Леон усмехается, не разжимая губ, и качает головой. — Я все знаю. Я с этим человеком, — Мартинес обвиняюще тычет Джеку в грудь, — в одной палатке на сборах жил. Это пиздец. Майор не помнит пиздеца. Видимо, потому, что Мартинес приходил в палатку лишь ночевать. — Так что, малой… я прекрасно понимаю… ты прошел через ад, выжил и остался в аду! Навсегда! Пока смерть не разлучит… или как там говорят, а?.. С чем я тебя и поздравляю! Леон вдруг начинает смеяться. Закрывает лицо ладони и смеется так, что плечи трясутся. Мартинес гогочет, довольный реакцией и подмигивает Джеку. Приходится вернуть вернуть улыбку и поднять стакан в ответ. На самом деле майору не смешно. Были времена, когда Леон не улыбался. Вообще. Хорошенькое лицо было маской одержимости и преданности долгу. Были времена, когда растерянный мальчик с текущими болью глазами улыбался, глядя в пустоту, где таились мертвые. Леон умеет улыбаться формально, на приеме, пожимая руку очередному чиновнику, но его глаза всегда холодны. Леон умеет улыбаться ему, искренне и светло, но всегда немного смущенно, лишь уголками губ, будто не позволяет себе расслабиться и побыть обычным человеком. Леон редко смеется. Очень редко. Сейчас? ты прошел через ад, выжил и остался в аду навсегда Только дело не в сожительстве с привередливым и властным Джеком Краузером. Совсем нет. Леон не смог сбежать с Раккун-сити. Он остался в нем навсегда. Когда Леон убирает руки, лицо его вновь спокойно, голубые глаза безмятежны и чуть пьяны. — Все хорошо на самом деле, — Джек чует кожей, как Леон вымучивает из себя ответную шуточку. — Только я никак не научусь гладить носки без складочек. Неплохо, Кеннеди. Мог бы лучше, но и так сойдет.              К трем ночи Джек наконец избавился от Мартинеса, донимавшего его бесконечными историями любовных неудач. Остальные уже расползлись по комнатам. Чертов Мартинес так задурил ему голову, что Джек упустил момент, когда Леон исчез. В выделенной им комнате — никого. Джек вышел на улицу и вдруг услышал голос взводного и имя своего мужа. Старик тоже нажрался, судя по бурчанию, кашлю и длинным паузам. Джек неслышной тенью скользнул на веранду, прячась в темноте осенней ночи. Вскоре он различил две фигуры. Светловолосая голова, поднятый воротник черной куртки — Леон. Короткий ежик седых волос, какая-то старческая кофта на пуговицах поверх мундира — взводный. Сидит рядом с его мальчиком, выставив ногу вперед. Штанина задралась и Джек видит сухой блеск протеза между ботинком и брюками.        — Ты — наш, парень. Свой… Ты — брат, — Леон смотрит лишь вперед, на темные кроны деревьев. Сидит, чуть ссутулившись, удивительно… одинокий, хоть его и подпирает сбоку пьяный старик. Темная бровь приподнимается в усталом удивлении, но глаза кажутся слепыми, подсвеченными лишь электричеством фонарика под притолокой крыши. — Не только из-за Джека сучьего Краузера… я просто чувствую… знаешь, это инстинкт… ну скажи, ты воевал? Где? Ирак? Нет, ты еще молодой… Афган?.. Ливия?.. Огр…рр… — сдает старик, сдает, — ограниченный контингент в Южной Америке? Не спецназ, слишком мелкий для нас… Старик бессвязно бормочет, а Леон все смотрит в темноту. Его лицо безмятежно, но глаза чернее ночи, что скрывает деревья, шоссе и далекий город за пологими холмами. — Разведка, да? Снайпер? Видел в прицел лицо живого трупа, верно? — взводный вытирает слезящиеся глаза трясущей рукой и Джек понимает, как он постарел… сдал… стал хрупким, несмотря на широкие плечи и остатки мускулов. — Или просто… было плохо? Верно? Тяжелые времена? . Убил?.. я чувствую… Потерял кого-то важного? Леон вдруг отворачивается, опускает глаза и что-то шепчет. Джек умеет читать по губам, а еще знает Леона. Чувствует ответ: — Да. Потерял себя… — Я вижу по глазам… брат, — старик горбится, елозит протезом по росистой траве. — Так заметно? — вдруг спрашивает Леон с горечью, в то же время — с странным равнодушием. Любой расчувствовался бы, слушая старика, перепаханного шрамами. Начал убеждать, что в порядке, перевел разговор на другую тему, или признался, открыл душу, хоть ненамного — просто выговорился незнакомцу по пьянке, все равно подробности сотрутся в памяти. Леон остается холодным, как осколок луны, поднявшейся над деревьями. — Да…ты… как мы все… раненый… Джек решает, что надо заканчивать, когда видит профессионально спокойное лицо агента Кеннеди — и пальцы, вонзившиеся в деревянный настил когтями. — Так, блядь. Что за херня? — орет издалека и топает, не отводя взгляд от Леона. Удивительное преображение. Холодные глаза теплеют, на губах играет та самая, очень личная полуулыбка — только для Джека. По позвоночнику царапает сомнение — это настоящее? Или… Джек гонит дерьмовые мысли прочь. — Краузер, — раздраженно бурчит старик. — Ты всегда был занозой в заднице. Не даешь поболтать с молодыми… — Майор Краузер, — чеканит Джек. — Помочь дойти до комнаты, офицер? Взводный неимоверно возмущен. — Я еще хожу своими ногами… — Ногой, — поправляет мстительный майор. Короткая перебранка с потугами в черный юмор продолжается с минуту, а Леон тихонько сидит рядом и ковыряет носком кроссовка землю. — Вали спать, Краузер. Я хочу посидеть с Леоном… Джек вздыхает. Старческое пьяное упрямство. — Я не могу без него спать. Он — мой бронежилет. Понимаешь, мудила? Как на войне… Мудила понял гораздо больше, чем хотел сказать Джек, тоскливо усмехнулся и коротко кивнул.        В четыре утра, когда иссиня черное небо начинает бледнеть далеко к горизонту, Джек сидит на корточках перед Леоном и гладит лодыжку. Они быстро приняли душ, втиснувшись вдвоем в душевую кабину. Конечно, никакого секса — они оба пьяны и неимоверно устали. Пара долгих поцелуев, а потом Леон бессильно повис на нем и дал по-быстрому растереть спину и поджарые ягодицы. Джек медленно обводит выступающую косточку и спускается к ступне. Рассматривает свежую мозоль на пятке. Дерьмо. — Болит? — да, понятно, глупо интересоваться ерундой, с их то медкартами толще всемирной энциклопедии. Ранения, ранения, ранения. — Нет… — Леон устало трет поясницу. — Даже не заметил. Становится грустно от того, что это — правда. Когда Леон фокусируется на задаче, он может не замечать боль часами. А пока Джек гоготал, вспоминал прошлое и умилялся, Леон… Леон работал. — Я рад, что… — Леон слепо смотрит в стену, вновь — тревожно маленький и уязвимый, — что… не подвел тебя… вроде бы. Джек целует колено и прикрывает глаза. Твою мать. — Я старался быть… нормальным, — коленка дергается под рукой. А потом тихий смешок, осевший пеплом в тишине. — Правда, твой взводный меня раскусил. Джек заставляет себя оторваться от теплой кожи и вглядывается в бледное лицо. Удивительно. Леон от усталости становится… прозрачным. Теряет яркие краски. Становится бледной акварелью с едва уловимыми оттенками глаз, волос, тела… — Леон. Плевать на них. В самом деле. Я их больше пятнадцати лет не видел. Его обрывает прикосновение холодных пальцев к губам. — Для тебя это важно, Джек… — Леон устало прикрывает глаза. — Было неплохо. Твои сослуживцы рассказывают много интересного… Леон, за душой которого есть масса охуительных историй, рассказывал про то, что занимается бумажками в офисе Джека над стрельбищем. Ну да. — Давай спать. Давай. В комнате приятно пахнет деревом и хвойными иглами, усыпавшими подоконник. Леон ложится на бок и облегченно выдыхает, когда Джек по устоявшейся привычке прикрывает спину — прижимается грудью к лопатками, обнимает и целует в шею, по линии роста мягких волос. — Слушай, принцесса, — так бывает. Вроде ты устал и нажрат в три пизды, но никак не можешь угомониться. — Переиграем свадьбу? — Что? — сонно шепчет Леон. — Как-то скромненько все было. Давай на годовщину я приглашу мужиков. Нажремся. Можно за городом. Здесь приятно. По тарелкам постреляем. Подеремся по синьке… Леон ответил через долгую минуту. Джек уже подумал, что его мальчик уснул, но услышал тихое и усталое: — Если ты хочешь, Джек… Леону это не нужно, верно? Потому что он такой… раненый.        Спустя пару дней после вечеринки телефон майора Краузера тихо пискнул. Сообщение. Взводный. Старый хрен. Коротко и ясно. «Краузер. Береги его». Джек покачал головой. Сам знаю. Набрал и стер с десяток мудил, козлов, пердунов, «не твое дело, старая ветошь» и прочая. Подумал чуток и написал давно забытое, из безвозвратно ушедших времен: «Да, сэр». И дописал: «P.S. МАЙОР Краузер».