Two sides of the same coin

Сквозь сон Леон чувствует странное. Он знает, что он — дома. Знает, что заснул в обнимку с мужем. Уютно, безопасно и тепло. Даже жарко, когда Джек липнет к нему большим, горячим, как печка, телом. Рядом с Джеком нет кошмаров, а рана Раккун-сити давно покрылась пеплом, заросла коростой и почти не кровоточит. Но этой ночью он чувствует странное. Его запястье стиснуто тисками. Капкан. Наручник? Нет… Огромная рука… рука монстра с чеканным шагом, что преследовал его в темных коридорах мертвого города… он стонет, всхлипывает сквозь сон — неужели он ошибся? сдался, поскользнулся, упал и уже не нашел в себе сил встать… Нет. Нет… Нет! Леон просыпается с тихим вскриком. Темнота. Узкий луч света. Он дергается — его тело свободно, лишь правое запястье все также ноет в стальной хватке. Он щурится, ослепленный белым светом. В темноте их уютной спальни он видит лишь огромную тень. — Джек… Джек!.. — темнота молчит. — Джек! — он изворачивается, пытается ударить ногой по темной громаде. К ним пришли. Недобитки Амбрелла, Триселл, — кто угодно… — Джек!.. А потом Леон замирает. Глаза привыкли к полутьме. Темная громада — и есть его муж, Джек Краузер. Джек держит его за руку. В зубах зажат фонарик. Тонкий луч падает прямо на пальцы Леона — там, где тускло блестит обручальное кольцо. — Джек… — он почему-то переходит на шепот. — Ты… серьезно? Любой на месте майора Краузера растерялся бы. Глупо похихикал. Попытался перевести ситуацию в шутку. Но его муж… Джек бросает ненужную конспирацию. Щелчок выключателя и их спальню озаряет теплый свет лампы на прикроватной тумбе. Джек разжимает медвежьи челюсти и фонарик падает на простынь. — Я серьезно, — свирепое лицо, холодный взгляд — и горячая рука, терзающая его пальцы. — Джек, — Леон не знает, смеяться или злиться. — Мы женаты десять лет… — И что? — холодно отвечает Джек, царапая загоревшую кожу безымянного пальца. Сутки назад агент Кеннеди вернулся из командировки в Кению.        В этот раз агент Кеннеди смог предотвратить беду, а не «минимизировать ущерб», не «ликвидировать виновных» — и его обугленная душа звенит непривычным покоем. Леон даже вспомнил то, что сгорело в несбывшемся будущем, — учебу в полицейской академии. Он не стрелял и не убивал. Разговаривал, изучал документы, просмотрел результаты исследований — и убедил, без физического и морального давления, ученых в том, что их вожделенное совершенство обернётся хаосом и смертью. — Я предлагаю вам сотрудничать с правительством Соединенных Штатов… — лишь немного дымной горечи в конце, ведь и ему когда-то сделали предложение, от которого не откажешься, — тем же холодным тоном, в такой же серой комнате, под прицелом равнодушных зрачков видеокамер. Тот растерянный мальчик в грязной полицейской форме давно исчез. Агент Кеннеди справился на неделю раньше запланированного срока, связался с Ханниган и запросил самолет, но с удивлением услышал отказ. — Отдыхай. Они подобрели или просто ленятся менять расписание полетов. И Леон, впервые за годы, получил внезапный отпуск. Отдых не по ранениям и не отмеченный красными крестиками в рабочем календаре за полгода. Леон поглядывает на эти красные крестики с трепетом, представляя, как за сутки до случится очередное дерьмо и на рабочий емейл придет короткое: «Производственная необходимость, агент Кеннеди. Требуем прибыть…» и бла-бла-бла. Как только Джек его терпит? У них раз пять срывались запланированные поездки — в Европу и Азию, туристические походы в заповедники и банальная, мать ее, рыбалка. Один раз Джек взял несусветно дорогие билеты на бой за звание абсолютного чемпиона чемпиона мира по боксу в тяжелом весе в Лас-Вегас, и? И ни черта. Они уже собрали сумки, но настырная трель рабочего телефона похоронным звоном закопала их планы. — Езжай один, Джек. Пожалуйста, — было стыдно и зло. Муж лишь покачал головой, дал ему хозяйский шлепок по ягодицам и пообещал: — Когда-нибудь, агент Кеннеди, я спалю твоих блядохозяев напалмом, — в прошлый раз была «пришлёпну тапком кабинетную моль», — и ты будешь только моим. Майор Краузер шутит, но глаза стынут серым льдом, и Леону становится стыдно и немного страшно, ведь Джек, под своей бетонной выдержкой, действительно способен на страшное — Леон не знает, лишь чует ломанным жизнью хребтом. Он готов впитывать холод и грубость, оплачивая телом чужие грехи. Привык. Терпит. А Джек не злится долго — возьмет своё в постели, фыркнет и потеплеет взглядом, когда будет рассматривать свои метки на теле мужа. Майор Краузер отдал билеты даром кому-то из сослуживцев и бросил трубку, не дождавшись, пока фонтан благодарностей иссякнет. Леон вел себя хорошо. Купил три футболки с обязательной надписью про любовь к Кении, плавательные шорты, снял на остатки командировочных номер в маленьком отеле на берегу океана — и позволил себе отдохнуть. Сделал ли он хоть что-то неподобающее женатому мужчине? Возможно.        Легкий разговор двух людей, что никогда больше не увидятся. Пара коктейлей. Хищный блеск в томных глазах напротив. Предложение продолжить вечер в ее номере — мы соседи, верно? Есть опасность ошибиться дверью… — гортанный смех, манящая улыбка, бедро, коснувшееся его бедра, долгий взгляд, оценивший и одобривший кандидата на разовый отпускной секс. Леон на мгновение теряется в искушении. Джек не узнает, верно? Искушение реально, это не те туманные фантазии-воспоминания о поцелуе Ады, ее бедрах и лодыжках, узких туфлях и чулках… А если бы он был тогда опытнее? Не смешным мальчиком с одной половой связью за спиной? А если бы она была чуть менее цинична?.. Леону нравится случайная женщина. Искристые длинные волосы, полные губы, чуть подсвеченные розовым блеском, ложбинка меж грудей. Она будит в нём нечто забытое и далекое. Желание скользит по горлу с терпким вкусом блю кюрасао и распускается запретным теплом внизу живота. Ее пальцы так тонки, почти прозрачны, запах — дурман чистого тела и дорогого парфюма. Он позволил себе флирт — взгляды, комплименты, осторожное прикосновение к полуобнаженному плечу — и потерялся от непривычной нежности кожи женщины, а не шрамированной наждачки, обтягивающей твердый мускул мужчины. Он едва не сказал «да» через банальную шутку: — Покажете интерьер вашего номера, мадам? — но безымянный палец вдруг жмет полоса металла. Кольцо. Он женат. Он несвободен. Красавица кладет на колено теплую ладонь — смотри, я тоже. В неоновых огнях блестит колечко с зеленым камнем. Хороший левак укрепляет брак, верно? Леон не осуждает. В чем-то понимает. Он провожает женщину до номера, желает спокойной ночи и уходит к себе. Стоя под душем он растирает обласканное солнцем тело и борется с непослушными руками. Его смущает видение полной груди и тонкой талии. Он был бы настоящим мужчиной, в меру властным, сильным, довлеющим над этой хрупкостью, он смог бы вспомнить и погрузиться в податливое тело так, как муж погружается в его… и никаких «подними задницу, принцесса» и «раздвинь ноги, Леон», главное — никаких его, до сих пор стыдных «а-а», когда муж трахает его… Леон сам мог бы трахнуть… Это не про секс. Это — про власть. Про образ. Про тень унижения, пережитого им раньше, по собственной воле, точнее — по той болезни. Леон Кеннеди застрял в симптомах, привык болеть и наслаждается хворью, ведь именно сейчас в сознание вторгается низкий голос с властными нотами. Он тискает распаренные бедра так, как это делает Джек — до темно-синих меток на коже. Не то. И шлепнуть себя по ягодицам он уж точно не может, как и не будет пытаться войти в себя пальцами. Разочарованно фыркает, включает холодную воду и остывает. Он не хочет мастурбировать. Он не хочет ту женщину по-настоящему. Он хочет домой, к мужу, в их постель. Леон Кеннеди вернулся в Вашингтон, удивляя коллег загорелой кожей цвета жженого миндаля и выгоревшими от кенийского солнца волосами. Он привез подарок мужу.        — Это ритуальный нож племен, населявших Сахару и Сахель, — кожа продавца настолько черна, что Леон видит лишь блеск зубов и белков глаз. — Метальное оружие. Он кивает, медленно обводя кончиками пальцев тусклый металл. Леон немало прошагал по жарким улицам курортного города на побережье Индийского океана, чтобы найти среди десятков лавочек, торгующих стандартной туристической лабудой, этот сонный магазинчик на отшибе. С каждой командировки агент Кеннеди старается привезти мужу что-то интересное и желательно — колюще-режущее. — Оригинал. Конец девятнадцатого века, правда… — тут продавец засомневался, заметавшись между совестью и желанием продать товар, — могут быть проблемы на таможне в аэропорту… Леон обрывает неуверенную речь коротким жестом — не проблема. Расплачивается, получает диковинное оружие, завернутое в крафтовую бумагу с классическим африканским орнаментом, и через минуту выныривает из прохладной полутьмы под ослепительное солнце Африки. Проблем на таможне не будет. Агент Кеннеди полетит спецрейсом на маленьком джете с военного аэродрома в сотне километров от побережья. Хоть какие-то плюсы бессрочного контракта с правительством.        И десяток милых в банальности фотографий. Он преодолел привычную мрачную замкнутость, расслабившись впервые за годы. А может, помогло легкое душистое вино. Он просто попросил случайных прохожих сфотографировать его — у странного дерева, усыпанного цветами и колючками, в ухоженном палисаднике отеля, и на пляже, на фоне безбрежной синевы океана. Все. На борту спецрейса по дороге в Штаты он наконец достал из сейфового ящика личный телефон, ведь на миссиях агенты не имеют права пользоваться гражданской связью и тем более — звонить мужьям домой. Он отправил со странным смущением фотографии мужу, подписав — «Было несколько свободных дней». Ответ пришел уже в Вашингтоне, когда самолет лениво выруливал к зоне прилета. «Неплохо, принцесса». Вот и все. Леон отчего-то обиделся. Рассмотрел себя еще раз. Ему казалось, он хорошо выглядит, да и виды интересные… Неужели за десяток лет брака Джек остыл к нему? Быт, регулярный секс людей, досконально знающих тела друг друга… Скука? Джек встретил Леона, одуревшего от комплиментов коллег, обычно. Немного прохладно? — Привет, принцесса, — поцелуй в щеку. — Поехали. Всю дорогу до дома Леон не мог избавиться от ощущения, что в чем-то провинился. Но в чем? Рутинный ужин. Ванна. Леон нежился в горячей воде, когда Джек зашел почистить зубы на ночь. Все та же бытовая рутина супружеской пары. — Загар не военный, — единственный комментарий от мужа. Джек сплевывает мятную пену, полоскает рот и выходит. Да. Леон знает, что такое военный загар. Забавная штука. Половина лба. Сверху — белая полоса, там где череп прикрывает шлем. Сгоревшие скулы и нос, но белые круги от тактических очков. Дочерна сгоревшие предплечья — но белые ладони в вечных тактических перчатках… Тело и лицо Леона выглядят иначе. Ровный насыщенный загар, лишь белые ягодицы и пах. Но чем недоволен муж? Когда Леон вышел из ванной комнаты, Джек уже дремал, прикрыв предплечьем глаза. Ах вот как? Да, они давно женаты и секс стал реже, но Леона не было пару недель… Он стискивает зубы, терзаемый обидой, и ложится рядом. Нет, это не обида. Тоненькая нить страха сжала его горло. Были времена, когда Леон бунтовал и пытался сбежать от своего надсмотрщика. Были времена, когда бросался на майора с кулаками, по пьянке. А теперь, теперь он даже на отдыхе не позволил себе напиться. Он привык. Он сдался. Он нуждается в тиранической заботе Джека. Нет, он все понимает — годы идут, чувства блекнут, люди расходятся, утомленные друг другом. Но он не думал, что все начнется именно так… Леон все-таки заснул, утомленный перелетом и отчетами в офисе, и…        — Джек… — Леон дергает руку. — Это просто смешно… — Так смейся, принцесса, — потянуло ледяным сквозняком от ответа. Грубые пальцы майора Краузера наконец справляются. Царапают кожу, сдвигают обручальное кольцо в сторону — и Джек коротко выдыхает, увидев белую полоску кожи. Агент Кеннеди не снимает обручальное кольцо. Никогда. Муж валится рядом довольным медведем и тискает его плечо. — Кстати, Леон… а кто тебя снимал, а? Те фото… — Просто прохожие, — становится хорошо. Джек все так же по-звериному ревнив. — М-м-м… и никаких баб? Леон вспоминает ту женщину. Налитая грудь, полные бедра… — Нет, сэр, — шепчет он в мощное плечо. Он расскажет мужу, но позже. Через год, два, пять… Не сейчас. — Хорошо, — и внизу живота тянет от знакомой хрипотцы в низком голосе. — Принцесса опять пропустила сеанс у мозгоправа в DSO? — а это неожиданно. Джек терпеть не может психотерапевтов. — Ага, — признается Леон и улыбается, ведь его рука вновь в плену. Джек кладет его ладонь себе между ног и Леон чувствует под тонкой тканью, как наливается кровью тяжелый член. — Хм… а я знаю одного психотерапевта, — голос Джека абсолютно серьезен. — Стоит только открыть рот — и он приступает к делу. Леон вертится, не понимая, к чему эти разговоры, когда они оба хотят секса. — Опытный профессионал, принцесса. И лекарство может выписать… — Джек, — Леон начинает злиться. — К чему все это? — К тому, малыш, — Джек приподнимается на локте и хватает за волосы. — Тебе пора на прием к специалисту… — Чт…что-о-о?.. Боже. Они столько лет вместе, а Леон все ведется на кондовый юмор майора Краузера. — Открой рот. Поработай язычком и получи свою микстуру, агент Кеннеди, — тяжелая рука тянет его вниз. Годы совместной жизни, рутина супружества, но Леон все так же пьянеет от члена мужа в горле. Старается, берет глубоко, не стесняясь слюны, слез и кашля, сглатывает терпкий мускус, сочащийся из головки… А Джек… Джек отрывает его от себя в последний момент: — Я подумал, принцесса, что микстура лучше усваивается ректально. Подними задницу и раздвинь ноги, — властно, окончательно, немного унизительно… и очень долгожданно. Леон вытягивается на животе, поднимает бедра и думает, что его обугленная душа умеет быть почти счастливой.