Обречённые тени

«И кому только взбрело в голову прийти сюда именно сейчас?» — раздражённо думал Айзек, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Внутри всё кипело — злость, напряжение, горечь от сорванного плана. Всё сплелось в тугой узел под кожей, который грозил вот-вот лопнуть. «Она была на крючке… почти получилось…» — мысли скрежетали, как ржавые шестерёнки. Он даже не позволил себе взглянуть на Офелию — боялся, что одно только её лицо, отражающее непонимание или страх, заставит сорваться. Глаза жгло, но он упрямо смотрел в сторону, вцепившись взглядом в металлическую стенку лифта. Столько усилий. Столько аккуратных шагов, продуманных пауз, выверенных слов. Всё летело к чёрту из-за чьего-то неуместного вмешательства. Айзек сжал челюсть. Он чувствовал, как с каждым тиканьем сердца внутри растёт раздражение, перемешанное с досадой. Всё, что он выстраивал, рушилось в один миг. Айзек только надеялся, что эта неудача не заставит её отдалиться окончательно. Если Офелия начнёт избегать его снова — всё закончено. План, контроль, даже его холодное самообладание — всё потеряет смысл. Кабина лифта плыла вверх, и сквозь металлическую решетку показались незваные гости. Новенькая — видел её мельком, потому что общих занятий у них не было. Видимо, вместо науки предпочитает всякую чепуху. Черные, жесткие волосы, туго стянутые в косу. Улыбка — выверенная, учтивая, раздражающе искусственная. Она стояла прямо, но глаза постоянно бегали, оценивая обстановку. Рядом сухой мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и той улыбкой, что обычно используют взрослые, уверенные в своем превосходстве. Для Айзека он был не просто учителем — скорее, чем-то вроде наставника, который иногда действительно понимал. Но сейчас Айзеку было не до признательности. — Профессор Стоунхёрст, — сквозь зубы поприветствовал Айзек, когда двери лифта с протяжным скрежетом отодвигались, чтобы впустить гостей. Мужчина удивился, оглядев Айзека и Офелию заинтересованным взглядом. — Ах, как я и думал! Мистер Найт снова заперся в своём гнезде. Всё тот же уединённый гений… почти уединенный, — поправил себя он с лёгкой насмешкой, от которой по спине пробежала волна холода. Профессор пропустил вперед себя темноволосую ученицу, выйдя следом за ней. Остановившись рядом с Айзеком, он положил руки на плечи девушки, улыбаясь в точности как она, не искренне. — А я, признаться, не ожидал визита, профессор, — процедил он. — Ещё и... Это кто? — Айзек недовольно кинул на незнакомку быстрый взгляд: холодный, оценивающий. Когда кто-то случайно забредал в башню — это было терпимо. Но приводить сюда чужих, ещё и без предупреждения… Это уже было вторжение. — Это моя дочь, Джуди, — представил профессор, убирая руки с её плеч. Его голос был мягок, но в нём сквозило то самое самодовольство, от которого Айзеку хотелось стиснуть зубы. Стоунхёрст скрестил руки за спиной, выдержав паузу. — Наконец-то она теперь тоже учится здесь. Я решил показать ей, чем мы с вами, мистер Найт, тут занимаемся. Прошу прощения, если мы помешали. Хотя, судя по всему… чему именно? Тишина продлилась всего мгновение, прежде чем её разрезал ледяной голос Офелии: — Он пытался меня убить. Айзек обернулся. На лице девушки — ни следа эмоций, ни злости, ни страха. Полная безмятежность, почти дерзкая. Как будто между ними несколько минут назад не было ни близости, ни напряжения, ни чего-то, что можно было бы назвать искрой. Она стояла прямо, глядя на профессора, словно просто констатировала факт, который не имеет для неё значения. — Что? — профессор резко выдохнул и расправил плечи, повернувшись к Айзеку. — Мистер Найт, это правда? Что за безрассудство! Взгляд Джуди метнулся к нему с живым интересом. На её лице появилась легкая тень усмешки — такая, что трудно заметить, если не смотреть внимательно. Айзек вдохнул, не позволяя раздражению прорваться наружу. Его тон стал ровным, даже ленивым: — Она шутит, профессор. — Он позволил себе короткую усмешку, не глядя на Офелию. — Не берите в голову, мы просто… беседовали. — Беседовали, — повторил Стоунхёрст, медленно. — Понимаю. Тяжёлая пауза. Воздух стал плотным, липким. Профессор разглядывал обоих — слишком долго, слишком внимательно, будто выискивая в их лицах детали, которые могли выдать ложь. — Вы говорите, что она ваша дочь, — стараясь быть учтивым, Айзек задал каверзный вопрос, чтобы отвлечь его внимание от Офелии, — но… нормисов ведь не принимают в Невермор, профессор. Я знаю что ваша жена такая же, как и вы. — Ну так меня же приняли сюда преподавать! Почему бы и дочери моей не позволить учиться? — Стоунхёрст рассмеялся — тихо, с хрипотцой, будто от души, воодушевленно потрепав недовольную вопросом Джуди. — Изгой — это не просто набор сверхъестественных возможностей, мистер Найт, — продолжил профессор, делая шаг вперёд. — Это состояние души. А вот как обрести силу… — его взгляд стал холодным и острым, — мы придумаем. У нас ведь нет ничего невозможного, верно? Фраза повисла в воздухе, обрамлённая намёком. Профессор Стоунхёрст хищно прищурил глаза, смотря на парня, зная что у них с Айзеком достаточно тайн. И посвящать в них Офелию он не планировал. — Поэтому вы и привели её сюда? — тихо уточнил Айзек, приподняв бровь. Это был не вопрос, а предупреждение. Стоунхёрст мгновенно понял намёк — глаза метнулись к Офелии, потом снова к Айзеку. — Нет, не совсем, — сухо ответил он, чуть улыбнувшись, чтобы сгладить неловкость. — Я прекрасно помню, что это место — ваша лаборатория, мистер Найт. Я сам помогал вам всё обустроить, не забылось. Но… — он сделал паузу, обернувшись к дочери, — хотел попросить об одной мелочи. Профессор медленно прошёлся по помещению, поглаживая ладонью прикрепленные чертежи к стене, будто обдумывая, как лучше сформулировать. — Я собираюсь построить для Джуди небольшой вольер с птицами. Здесь, на чердаке. Места достаточно, никому мешать не будем. Не доставит ли это вам неудобств? Он произнёс последнее почти вкрадчиво, глядя прямо в глаза Айзеку — с лёгкой тенью мольбы, за которой скрывался старый, проверенный расчёт. Айзек на мгновение задумался, глядя куда-то в сторону, пытаясь сдержать раздражение, вскипевшее внутри. Мысль о том, что кто-то ещё — посторонний, не принадлежащий к этому месту — будет ходить сюда как к себе домой, вызывала у него отвращение. Но выбора не было. Не из-за долга — а потому, что Стоунхёрст всё ещё оставался ему нужен. И профессор это прекрасно понимал. — Вы знаете мой ответ, — наконец произнёс Айзек ровно, не поднимая взгляда. — Я не стану вам перечить. Без вас, профессор, у меня бы не получилось добиться и половины того, что я имею. Он говорил вежливо, но в голосе слышалось напряжение, скрытая злость, едва приглушённая под маской спокойствия. Где-то сбоку, он краем глаза заметил Офелию — та, казалось, слушала их разговор с неподдельным интересом. Ещё и это. Отлично. Наверняка греет уши, чтобы потом кольнуть его посильнее. — Ах, не скромничайте, мистер Найт! — оживлённо воскликнул Стоунхёрст, расправив плечи и театрально развёл руки в стороны, словно хотел обнять весь этот мрачный зал. — Вы — настоящий гений! Самый одарённый Да Винчи, кого я только встречал. Мне и мечтать-то стыдно о таких результатах! Айзек едва заметно усмехнулся, не отвечая. Слова профессора звучали как похвала, но в них проскальзывала знакомая нотка покровительственной издёвки. — Тогда решено! — с фальшивой бодростью подвёл итог Стоунхёрст, приобняв за плечи свою угрюмую дочь. — Не будем мешать вам, мистер Найт. Пойдём, Джуди. Он повёл девушку к лифту, напоследок бросив быстрый взгляд через плечо — оценивающий, холодный, полный не то любопытства, не то предупреждения. Металлическая кабина заскрипела, захлопнулась, и тишина вновь заполнила башню.

***

Когда за профессором и его дочерью закрылись двери лифта, в башне снова воцарилась вязкая тишина. Только слабое потрескивание лампочек напоминало, что мир всё ещё движется. Офелия стояла чуть в стороне, не сводя взгляда с металлической решётки, где ещё колыхался воздух от движения лифта. Её дыхание постепенно выравнивалось, но внутри — всё кипело. Айзек не двигался. Он стоял с тем же ледяным лицом, будто ничего не произошло, будто несколько минут назад он не пытался… коснуться её. Не пытался заглянуть в самую глубину — туда, куда никто не смеет. Она перевела взгляд на него. В холодном свете его глаза выглядели темнее, чем обычно, совсем чёрными. — Похоже, у тебя с профессором Стоунхёрстом есть секреты, — тихо сказала она, с трудом сдерживая раздражение. — Мне если честно, все равно. Он не ответил сразу, но по тому, как сжались его пальцы, она поняла — задела. И всё же ему удалось скрыть эмоции за привычной маской спокойствия. — Ты всё не так поняла, — ровно произнёс он, глядя куда-то мимо. — Знаешь, обычно так и говорят все, кто пытается свести с ума, — отрезала Офелия. Между ними снова повисла тишина. Убегать она не собиралась, пока не поймет его намерения. Офелия медленно вдохнула, собираясь с силами. — Я знаю, что ты пытался сделать. Но если ещё раз попробуешь — я тебя уничтожу, — сказала она спокойно, даже слишком. И в её голосе не было ни страха, ни угрозы. Только усталость и уверенность. Айзек приподнял голову и впервые за всё это время посмотрел прямо в ее глаза. — Верю, — ответил он почти шёпотом. Офелия услышала в его голосе что-то новое — непривычное, почти неуловимое. Там, в самой глубине, сквозило раскаяние. Настоящее, не наигранное. И это неожиданно больно кольнуло в сердце. Ей стало неловко за собственную резкость, захотелось забрать слова обратно, будто стереть ими ту холодную стену, что только что воздвигла между ними. И, что пугало сильнее всего, — ей вдруг захотелось, чтобы он снова попробовал. Она резко отвернулась, делая вид, что занята чем угодно, только не им. Но его голос все ещё звучал у неё в голове, тихий, глубокий, будто внутри, под кожей. — Значит, в следующий раз, — негромко, но уверенно сказал Айзек. Его тон стал твёрже, возвращая ту опасную самоуверенность, от которой у неё всегда перехватывало дыхание. — Сама поцелуешь меня. Воздух в груди застрял, как от удара. — Что?.. Да как ты смеешь!.. Ты!.. — слова вырывались рывками, сбивчиво, с болью, злостью и растерянностью вперемешку. Но в каждом звуке слышался не только гнев — под ним прятался страх. Потому что в её видении именно она тянулась к нему первой. Именно она целовала его. И теперь… всё шло к тому, что видение сбывается. Его слова гулко отдавались в висках, звенели в ушах, застревали где-то между сердцем и дыханием. Офелия резко выдохнула, не выдержав, и замахнулась — хотела схватить Айзека за воротник, встряхнуть, чтобы хоть как-то сбить с него эту уверенность, эту невыносимую спокойную наглость. Но остановилась в миллиметре от него. Не касаться. Нельзя. — Тебе дан такой дар, видеть то, чего еще не случилось, но не смотря на то, что в видении никто не умер, ты стараешься изо всех сил избежать этого, — Он наклонил голову чуть ближе, и в глазах мелькнуло то, что Офелия не ожидала увидеть: не издевка, не холод, а почти нежность. Та самая, как из её видения в лесу. Сердце пропустило удар. — Мне это даже нравится, — добавил он тихо, почти шепотом. Все внутри сжалось, щеки вспыхнули жаром — Офелия надула щеки, разрываясь от сотни чувств одновременно. Отвела взгляд с его глаз на воротник, которого чуть не коснулась — она сейчас вот-вот заплачет. Лестница была совсем рядом, и, не раздумывая, Офелия бросилась вниз. Воздух обжигал лёгкие, а гул собственных шагов эхом отдавался в металлических стенах башни. Узкие ступени винтовой лестницы дребезжали под её ногами, предательски громко, будто сама башня выдавала её бегство. Она почти летела вниз, перепрыгивая через одну ступень, держась за холодные перила, когда услышала звук лифта. Айзек. Он уже спускался. Когда она достигла нижнего уровня, света почти не было, только слабое, умирающее свечение сверху, где-то вдалеке. Офелия на мгновение замерла, глядя на массивную дверь у выхода. Хотелось просто вырваться наружу, вдохнуть свежего воздуха, уйти подальше от этого тошнотворного чувства внутри. Но… ноги не слушались. Офелия быстро, почти на ощупь, скользнула за металлическую кабину и спряталась в густой тени между стеной и лифтом. Она опустилась на холодный бетон, прижав колени к груди, спрятав лицо. Дыхание сбивалось, руки дрожали. Хотелось исчезнуть, просто раствориться в этой темноте. Через несколько секунд лифт остановился. Раздался привычный металлический визг, и шаги — уверенные, размеренные. Айзек вышел из кабины. Его шаги глухо отдавались по залу, пока вдруг не смолкли. Она не услышала, чтобы он захлопнул дверь. — Твоё сердце слишком громко бьётся, — произнёс он негромко, но достаточно, чтобы каждое слово отозвалось вибрацией в воздухе. Офелия вздрогнула. Голос был ближе, чем она ожидала. Она не поднимала головы, но знала — он смотрит прямо на неё. Айзек стоял в нескольких шагах, не двигаясь. Потом, неторопливо, он сделал шаг вперёд. Ещё один. Стук его обуви по бетону отзывался прямо у неё в висках. Теперь он был совсем рядом. Она всё так же сидела, прижавшись лбом к коленям, вцепившись в ткань юбки, будто это могла быть её защита. Не смела взглянуть на него. Но чувствовала — он склонил голову чуть набок, наблюдая. Его дыхание стало слышно — ровное, глубокое, почти убаюкивающее, и от этого становилось только хуже. — Почему ты бежишь, Офелия? — голос был низким, мягким. Немного дрожал, то ли от волнения, то ли от непонимания. Она хотела ответить, но язык не слушался. Всё, что могла — это спрятать лицо глубже в ладони, стараясь дышать тише. В груди предательски громко билось сердце — слишком громко, слишком живое, слишком выдавшее. По щеке скатилась горячая слеза — впервые за год. Айзек опустился на одно колено, приблизившись к ней. Его рука легла ей на плечо — осторожно, почти нерешительно, но этого хватило, чтобы её тело откликнулось дрожью. Видение не настигло её, и сначала это принесло облегчение… а потом — странное, глухое разочарование — закрепляя уверенность в неизбежности. Прикосновение было таким чуждым, никогда доселе ей не знакомое. От его пальцев исходил мягкий жар, пальцы чуть вжимались в ткань, словно пытались коснуться ее кожи сквозь одежду. Ладонь… такая большая и приятно комфортная. Офелия, будто очнувшись от собственных мыслей, тряхнула головой, прогоняя наваждение, и все же подняла взгляд. В тусклом свете трудно было рассмотреть выражение его лица, но глаза — глубокие, темные — мерцали, как отполированные бусины во тьме. — Я не знаю, что тебе сказать… — прошептала она, с трудом подбирая слова. — Я никогда не думала, что мне может… понравиться кто-то, — голос дрогнул, будто каждое признание давалось ей с болью. До ее слуха донеслось стремительное тиканье его сердца, до этого работавшее тихо. — И при таких обстоятельствах… — она запнулась, глотая ком в горле. — Я не знаю, что я чувствую, и что мне делать. А ты… Обращение к Айзеку прозвучало чуть громче, и Офелия не смогла договорить. Голос оборвался, слова застряли в горле. — Если хочешь, — наконец произнёс он тихо. Опустив взгляд, Айзек сжал ее плечо сильнее, — я не буду спешить. Я не хотел… оттолкнуть тебя. — Ты не отталкиваешь меня, ты меня пугаешь. — Разве это не одно и то же? — его голос стал мягче, почти шутливым. И вдруг — улыбка. Настоящая. Такая спокойная, что тревога на миг отпустила. Он посмотрел ей в глаза, и Офелия почувствовала, как он медленно поднял свободную руку и тыльной стороной ладони коснулся её щеки. Легкое движение, осторожное, будто боялся обжечься. Смахнул слезу, оставив за собой еле заметную прохладу. В этот момент сердце Офелии снова споткнулось — будто не выдержало напряжения, которое нависло между ними, тяжелое, липкое, неумолимое. Его прикосновение оказалось слишком личным. Слишком тёплым. Слишком настоящим. И — почему-то — гораздо ближе, чем любой поцелуй. Неужели он не понимает? Не видит, во что втягивает её? В груди медленно поднималась волна чего-то нового, опасного, отдалённо похожего на злость, но на самом деле — на страх, смешанный с желанием. Она ощущала себя на краю — как будто шаг в любую сторону может либо сорвать её вниз, либо… дать взлететь. Может, стоит показать ему, что она чувствует? Чтобы он прочувствовал это сам — не умом, не словами, а кожей, сердцем, дыханием. Чтобы хоть на миг понял, каково это — быть в плену у чего-то неизбежного. Мысли мелькали слишком быстро, опережая разум. Чувства захлестнули, затмив всё. Айзек не успел даже дернуться, как Офелия приподнялась, стряхнув его руку со своего плеча — легко, но решительно, будто отбрасывая осенний лист, что прилип слишком настойчиво. Она приблизилась к нему, не отводя взгляда, и, мягко, почти бережно, обхватила его лицо обеими ладонями. Её пальцы дрожали, но движения оставались плавными, завораживающе осторожными. Кончики пальцев скользнули по его скулам, ощупывая резкие линии, будто пытаясь запомнить их на ощупь. Она чувствовала, как под кожей едва заметно напряглись мышцы. Пальцы задержались у челюсти, обвели её контур, скользнули к уху и, почти случайно, задели мочку. Айзек дернулся — едва, почти незаметно, — но не отстранился. Офелия прижала ладони крепче. То ли хотела притянуть его ближе, то ли удержать, боясь, что он исчезнет — растворится в этом странном, невыносимом моменте. Губы Айзека чуть приоткрылись, чтобы выдохнуть. Не воздух — звук. Слишком мягкий, слишком живой, чтобы быть просто вздохом. Он звучал, как слабый стон — тихий, сорвавшийся непроизвольно, наполненный растерянностью и чем-то, от чего у Офелии по спине побежали мурашки. Его лицо изменилось. Глаза затуманились, взгляд стал рассеянным, будто он потерял нить происходящего. И в этом взгляде — замешательство, страх, и… что-то ещё. Что-то настолько откровенное, что ей стало страшно дышать. Животное, первобытное желание, смешанное с полным бессилием. У Офелии внизу всё сжалось в тугой узел. Она не знала, что это — желание ли, ужас ли, или оба сразу. Такого она не чувствовала даже тогда, когда он сам хотел её поцеловать. Этот стон, этот взгляд, этот приторный запах яблок, смешанный с теплом его кожи — всё сводило с ума. Нужно было остановиться, она не может позволить себе сейчас сорваться, сделать видение реальностью. Нужно было… остановиться. Сейчас. Пока ещё возможно. Собрав остатки воли, Офелия резко убрала руки, будто обожглась. Отпрянула, поднялась, отступила назад — шаг, другой. Айзек остался на коленях, в той же позе, как статуя, застывшая между дыханием и осознанием. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту, но выражение не исчезало: покорность, растерянность, неуверенность. Он выглядел как загнанный в угол зверёк, который впервые понял, что клетка вокруг него — не металлическая, а живая. И всё же он не шевелился. Только дышал — медленно, глубоко, будто пытаясь осознать, что именно сейчас произошло. Обрабатывал информацию, долго, слишком долго, как будто ребенок впервые увидевший космическую ракету. Офелия стояла, глядя на него, сжимая ладони — в них всё ещё оставалось тепло его кожи. Сердце стучало где-то в горле, не давая вздохнуть. И прежде чем это тепло стало невыносимым, она развернулась и побежала прочь за дверь. Бетонный пол, сменившись деревянным паркетом гулко отдавал под ногами, воздух резал лёгкие, но она не останавливалась. Бежала, пока каменные стены не остались позади, пока темнота не рассеялась, пока в груди не стало больно от собственного дыхания. Она пыталась выбросить из головы всё — его лицо, этот взгляд, этот тихий, нечаянный стон. Но не могла. Офелия мчалась по коридорам, почти не разбирая дороги. Воздух был тяжёлым, влажным — в нём витал знакомый запах старого камня, пыли и чьих-то далеких духов. Она закрыла глаза, будто надеясь, что тьма под веками спасёт от того, что продолжало преследовать её изнутри. Но там, за закрытыми глазами, было только он. Айзек — застывший на коленях, с этим странным, беззащитным выражением лица. И тот звук… мягкий, глухой, почти нежный стон, который снова и снова отзывался в её ушах. Каждый шаг будто отдавало ударом по сердцу. Она не слышала, как кто-то окликал её издалека, не видела, как ученики оборачивались, отступали к стенам, провожая её настороженными взглядами. Некоторые даже перешёптывались, но ей было всё равно. Мир стал размазанным, как будто она неслась сквозь туман, в котором осталась только она, её дыхание и эхо того мгновения. — Нет… — выдох сорвался сам, глухо, с болью, сдавленно. — Нет… пожалуйста… Не видя перед собой ничего, она врезалась во что-то плотное и неподвижное. Удар был достаточно сильным, чтобы она пошатнулась и едва не упала. — Осторожнее, дорогая! — знакомый, глубокий голос, слегка дрожащий от удивления. Офелия резко открыла глаза. Перед ней стояла Мортиша — безупречная, как всегда: высокая, с идеально гладкими волосами и лицом, полным холодной тревоги. От неожиданности Офелия не сразу поняла, что держит её за плечи — крепко, но осторожно, не давая отстраниться. — Офелия! Что случилось? — в голосе Мортиши слышалась не сдержанная строгость, а испуг. Офелия пыталась отдышаться, но слова застревали в горле. Всё тело дрожало, как после долгого бега сквозь грозу. Она не понимала, что сказать, как объяснить, что это не усталость, не паника, а что-то гораздо хуже — ощущение прикосновения, которое всё ещё горело на коже. Сбоку послышался мягкий шорох — Гомес, до сих пор державший в руках книги, смотрел на неё с тем редким выражением, в котором смешались удивление и беспокойство. Его обычно сияющее лицо казалось растерянным. — Ты как будто привидение увидела, — мягко произнёс он, но в голосе не было ни тени насмешки. Офелия не ответила. Она стояла, опустив голову, будто стараясь спрятаться за своими растрёпанными волосами. Грудь ходила ходуном, дыхание рвалось, после долгого бега, а под ресницами ещё дрожали крошечные капли слёз. — Вдох… выдох, — тихо, почти шепотом, произнесла Мортиша, наклонившись к самому её уху. — Держи себя в руках, сестра. Все подумают, что ты сходишь с ума. Офелия сжала кулаки, стараясь сосредоточиться. Воздух заходил неровно, прерывисто, но постепенно дыхание выравнивалось. Она пряталась в тени их силуэтов — высокой, безупречно собранной Мортиши и чуть напряжённого Гомеса — словно под защитой. И действительно, в их присутствии любопытные взгляды учеников постепенно угасали. Прошла минута. Потом другая. Тепло, исходившее от сестры, помогло выровнять ритм. Туман в голове начал рассеиваться. Если не закрывать глаза — он исчезает. Если не вспоминать — не так больно. — Прости… — тихо выдохнула она, наконец, — это всё Айзек. Имя прозвучало, как нечто запрещённое, слишком личное. Мортиша приподняла тонкие брови, едва заметно, а Гомес, стоявший рядом, мгновенно напрягся, словно от готовности броситься в бой. — Что он сделал? — его голос, обычно мягкий и певучий, прозвучал низко. Мортиша молниеносно бросила на него взгляд — холодный, предупреждающий. Одного этого взгляда хватило, чтобы Гомес тут же замолчал, прижав книги к груди. — Ничего, — быстро ответила Офелия, мотнув головой. — Он… ничего плохого не сделал. Просто… — слова растворились в воздухе, не дойдя до конца. Она не могла объяснить, не могла признаться. Мортиша, наблюдая за ней, молчала. Глаза её сузились — не от гнева, а от беспокойства. Потом, выпрямившись, она положила ладонь на плечо сестры и тихо произнесла: — Иди в комнату, милая. Отдохни. Её голос был мягким, но не терпел возражений. — Я скоро приду. Поговорим спокойно, — добавила она уже тише, переводя взгляд на Гомеса. Они обменялись коротким, молчаливым взглядом — полным скрытых вопросов и тревоги — и, не сказав больше ни слова, отошли прочь. Офелия осталась одна посреди коридора, где уже почти никого не было. Воздух снова стал тихим, неподвижным. Только её собственное дыхание и слабый стук сердца нарушали тишину. Она подняла руки ладонями вверх, смотря на них — кожа ещё помнила прикосновение, как ожог, — и поспешила вперед по коридору, в сторону своей комнаты, надеясь, что там наконец удастся перестать чувствовать.