Обречённые тени

(Примечание автора: дорогие, рейтинг повысился. Спасибо за внимание.) Все лицо горело от призрачного прикосновения — словно пальцы Офелии оставили на коже след, который не спешил исчезнуть. Айзек стоял на коленях неподвижно, глядя в пустоту, где секунду назад была она. Воздух вокруг остыл, тишина звенела, разрезая мысли на куски. Провел рукой по щеке, как будто пытаясь стереть ощущение — тщетно. Внутри все дрожало, не от холода. «Что это было?..» — мысль звучала глухо, словно издалека, врезаясь в голову снова и снова. Смотрел в одну точку, анализируя свои ощущения. Через пару минут вышел из оцепенения, наконец почувствовав дискомфорт в районе паха. Рука дернулась, чтобы поправить штаны: член не приятно упирался в железную пряжку от ремня. — Чёрт, — выдохнул он, глухо, без силы. Он медленно опустился на холодный бетон, чувствуя, как тяжелеет дыхание. Ладони взметнулись к лицу, к волосам, забираясь в них с грубостью, впиваясь ногтями в кожу головы. Сквозь пальцы проскальзывали короткие рывки — будто он пытался вырвать из себя всё, что только что испытал. Айзек зажмурился, стирая остатки видений, стараясь вернуть себе прежнюю, холодную ясность. Но прикосновение, которое он хотел забыть, упрямо жило где-то под кожей — тихим, невидимым огнем. Он повторял одно и то же слово раз за разом, пока мысли не отошли от прикосновений Офелии полностью. Это все меняет. Он просчитался. Снова. Тактика, казавшаяся безупречной, обернулась против него — и теперь ошибка стоила ему куда больше, чем просто контроля. Она стоила рассудка. Айзек хотел подчинить её волю, заставить Офелию склониться перед ним, но не рассчитал — что сам может пасть первым. Что слабина придёт не извне, а изнутри. Он сидел на холодном полу, сгорбившись, покачиваясь едва заметно, словно в трансе. Мысли шептались, перебивая друг друга, превращаясь в шум — будто где-то под черепом бушевал шторм. Всё рушилось. Всё ускользало. Что теперь? Как вернуть контроль, когда впервые за долгое время не уверен, чей разум дрожит — её или твой?

***

Коридор оборвался внезапно — словно кто-то оборвал нить сна. Не заметив, как, Офелия оказалась в просторном холле, ведущем к главному выходу из замка. Воздух здесь был тяжелее, тише, холоднее. Людей вокруг становилось все меньше — кто-то спешил на занятия, кто-то исчезал в боковых коридорах, растворяясь в каменных стенах. Она же стояла, растерянно оглядываясь, пытаясь вспомнить, какая из лестниц ведёт туда, куда ей нужно. Голова будто раскалывалась изнутри. Может, от слёз. А может — от переизбытка чувств, перепутавшихся в узел. Всё вибрировало под кожей — тревога, страх, странное влечение. Нужно отвлечься. Срочно. Никакого Айзека. Никаких чувств. Только холодный воздух и тишина замка. Как на спасение, взгляд зацепился за движение в стороне. В дальнем конце холла, возле массивных дверей, директор Грейвс ожесточённо спорил с каким-то мужчиной в форме шерифа. Любопытство вспыхнуло мгновенно — как всегда, когда следовало держаться подальше. Офелия скользнула за ближайшую колонну, почти растворившись в её тени, и прислушалась: — …Я повторяю, это не имеет никакого отношения к нашей школе. Вы здесь просто тратите свое время, — настолько разъяренным директора она еще не видела. — Человек не мог просто так утонуть в искусственном пруду на заднем дворе своего дома, — холодно парировал шериф. — Я выясню, какое отношение к этому убийству имеют ваши изгои. И если хоть одно имя всплывёт — ноги вашей здесь больше не будет. Он хлопнул ладонью по металлическому значку на груди, будто ставя точку. Вот оно! Офелия затаила дыхание. Утонул… в пруду? Эта фраза больно отозвалась внутри. Всё слишком походило на то, что она видела во сне — или в видении. Совпадения не могли быть случайностью. Если это действительно повторение — значит, ещё одно несчастье уже рядом. Но как? Почему? Кто способен убивать таким образом — тише воды, ближе смерти? Утонуть в пруду глубиной по колено — нелепо. Почти невозможно. Почти. Сходилось только три факта, смерть, вода, небольшая глубина — что действительно странно, это как утонуть в ванной. Можно конечно, но очень сомнительно. — Зачем ты подслушиваешь моего отца? Голос разрезал воздух, как лезвие. Офелия дёрнулась, резко обернулась. Отдаленно знакомый юноша стоял рядом. Белокурый, высокий, с той безупречной выправкой, что бывает у людей, привыкших к вниманию. Его ладони были спокойно сцеплены за спиной, движения — размеренные. Под пасмурным светом из окна кожа казалась почти прозрачной, тонкой, как пергамент; под глазами проступали голубоватые жилки, придавая лицу болезненную, тревожную хрупкость. Он чуть склонил голову набок, наблюдая за ней. Прядь завитых волос соскользнула на висок, и Офелия заметила, как дрогнуло его веко — быстро, почти незаметно, но в этом мгновении было что-то нервное. Глаза — океанической синевы, глубокие, слишком внимательные — не просто смотрели, а вскрывали слои её мыслей, разрезали их до сути. Всё в нём — осанка, взгляд, бледная кожа, напряжённая шея, даже пальцы, сведённые за спиной, — казалось, было создано не для жизни, а для наблюдения. Он не принадлежал этим коридорам. Он высился среди них, как фигура, вырезанная из другого мира. — Ну же, — произнёс он чуть тише, губы едва шевельнулись. — Ты ведь не думала, что это пройдёт незамеченным? Голос снова — ровный, но в нём сквозил тонкий интерес, почти удовольствие. Офелия почувствовала, что не может пошевелиться — как тогда, в башне с Айзеком. Только теперь вместо жара — леденящая неподвижность, похожая на оцепенение перед бурей. — Ты ещё кто? — шепотом спросила девушка, словно до сих пор находясь в засаде. Голос дрожал, но она старалась казаться уверенной. — И я не подслушивала… просто мимо проходила. Неубедительно… Да и все равно, — подумала Офелия, осмотрев парня внимательнее. Точно же! Это тот выскочка что задал не приятный вопрос — нет, скорее просто издевка, нежели вопрос — на биологии. — По твоему лицу всё видно, — сказал он мягко, уголки губ поднялись в улыбке, ослепительно чистой, почти неуместной в этом тёмном коридоре. — Ты сама на свои вопросы отвечаешь. Меня, если что, зовут Кассиан. С двумя «с». — Ну и имечко у тебя, конечно, — хмыкнула Офелия, пряча растерянность за привычной колкостью. — В честь прапрадеда, что ли? Кассиан рассмеялся — неожиданно тепло, будто не над ней, а вместе с ней. Его смех не вязался с этой идеальной статуей — живой, звонкий, почти добрый. — А ты забавная, — произнёс он, чуть склонив голову. — Даже не скажешь, что водишься с таким придурком, как Найт. Фамилия дико кольнула в сердце. На секунду в голове всплыло лицо Айзека, опущенное и неподвижное. Сломанное перо. — За что ты его так ненавидишь? — тихо спросила она, откинувшись спиной к колонне. Взгляд — сквозь него, в пустоту. Кассиан пожал плечами, словно вопрос был детским, и отвёл глаза. — Сначала скажи, как тебя зовут, — сказал он спокойно, чуть мягче. — Я только фамилию знаю. — Офелия, — подняла недовольный взгляд на его лицо. — В точности как у моей прапрабабушки! — снова рассмеялся Кассиан, но, заметив, что девушка смотрит на него ледяным взглядом, тут же осёкся. — Ответь на вопрос, — повторила она холодно, скрестив руки на груди. Он чуть наклонил голову, раздумывая. Его глаза, как лезвие стекла, на секунду потускнели. — Ну… — он щёлкнул языком, будто подбирая слова. — Он высокомерный, мрачный, занудный. И ещё — странный. Был моим соседом в прошлом году. — В голосе мелькнула неуверенность, потом — раздражение. — Убил мою любимую лягушку. — Что? — Пытался «исправить» её врождённое отсутствие глаза, — сказал Кассиан с кривой усмешкой, но в глазах уже не было ни тени веселья. — Говорил, что делает “научный эксперимент”. А потом просто выбросил её. Бессердечный урод. Он замолчал. Взгляд опустился, губы чуть дрогнули, будто он не хотел, чтобы она увидела — в нём действительно было что-то вроде боли. А Офелия всё смотрела на него, не зная, кому из них можно доверять больше. — Послушай, — Кассиан чуть подался вперёд, голос стал мягче, но с какой-то навязчивой настойчивостью, — тебе вовсе не обязательно сидеть с ним на биологии. Можем сесть вместе. Мне всё равно не нравится моя партнёрша. Надоела за прошлый год. Он улыбнулся, чуть самодовольно, будто делал ей великое одолжение. — Я, кстати, знаком с твоей матерью. Чудесная женщина! Офелия вскинула бровь, так резко, будто услышала самую нелепую шутку в мире. Несколько секунд просто смотрела на него, прищурившись, будто пытаясь понять — он серьёзно? — Моя мать? — переспросила она тихо, едва заметно усмехнувшись. — «Чудесная» и «моя мать» — несовместимое словосочетание. Она рассмеялась, тихо, с горечью, с какой смеются над слишком правдивой шуткой. Кассиан, похоже, понял что наконец ее развеселил — он улыбался всё так же, будто был доволен собой и своим обаянием. — Но ты уж прости, — продолжила она, поправляя сползшую с плеч прядь, — я бы вообще предпочла сидеть одна. И потом, ты слишком шумный, не… Она не договорила. Слова застыли в горле. За спиной Кассиана, среди теней и редких лучей света, скользнул знакомый силуэт. Айзек. Время остановилось в тот момент, когда она встретилась с ним взглядом. Его лицо — слишком не знакомое. Тревога в глазах, растерянность в каждом шаге, как будто он бежал от чего-то, что преследовало его не снаружи, а изнутри. Галстук все еще висел развязанным, воротник рубашки сбился набок, волосы взъерошены — он небрежен, растерян, но прекрасен. И этот взгляд — устремлён в ее душу, даже в саму ее суть. Сколько он провел времени будучи неподвижным после ее побега? Куда идет? О чем думает? Сердце билось тяжело, как в воде. Вопросы вспыхивали один за другим, роясь в голове, жаля, не давая дышать. Хочется пойти за ним, поговорить. Те минуты, что она бежала, пыталась отвлечься — все в пустую. Корила себя за то, что ушла. Если все уже настолько плохо, зачем бежала? Хотелось шагнуть. Позвать. Сказать хоть что-нибудь. Она только проводила его взглядом — и снова утонула в этом бездонном ощущении, что всё, что она делает, всё, что говорит, всё, чего боится — не имеет значения. Потому что где-то там, в его лице, в этих глазах, в тишине между шагами — уже живёт её конец. — А-а… — протяжный, чуть насмешливый выдох Кассиана прорезал тишину, возвращая всё вокруг в прежнее, шумное течение реальности. Офелия вздрогнула — будто проснулась. Парень стоял напротив, всё с тем же лениво-уверенным выражением, но теперь его взгляд был направлен не на неё, а туда, где секунду назад исчезал Айзек. — Ты его боишься? — спросил он, не отводя глаз от лестницы. — Что? — Офелия даже не сразу поняла, о чем он говорит. В её голосе прозвучало неподдельное удивление — резкое, вырывающее из оцепенения. Кассиан медленно повернул голову, уголки его губ изогнулись в ухмылке — снисходительной, почти жестокой. — Ты сейчас так на него смотрела, будто он держит тебя в заложниках. Серьёзно, — хмыкнул он. — Не связывайся с ним. У этого парня не просто физически нет сердца, он ещё и моральный урод. Что-то внутри Офелии оборвалось. Слова ударили неожиданно — словно по живому месту, о котором никто не должен был знать. Глаза девушки сверкнули. — Я сама решу, с кем мне связываться, — произнесла она тихо, но холодно, с леденящей ровностью, в которой таилась злость. — И уж точно не с тобой. Кассиан приподнял бровь — удивлённый, явно не ожидающий такой реакции. Офелия не стала дожидаться ответа. Резко отстранилась, бросив быстрый взгляд в сторону колонн — там, где мгновение назад стояли Шериф и Директор. Пусто. Уже ушли. — Прекрасно, — тихо прошептала она, едва сдерживая раздражение. И, не оглядываясь, поспешила вверх по лестнице — в противоположную сторону от той, куда ушёл Айзек. В комнате её уже ждала Мортиша — неподвижная, с руками, скрещёнными на груди, будто изваяние из чёрного мрамора. В глазах — тревога, тщательно спрятанная за привычной нежностью. Как только дверь тихо приоткрылась, она заговорила, не дав сестре и шага ступить внутрь: — Где ты была? — голос ровный, но в нём звучала едва заметная дрожь, выдающая тревогу. — Прости… я просто заблудилась, — виновато прошептала Офелия, опуская взгляд и закрывая за собой дверь. Комнату наполнял мягкий свет из окна, рассекая тяжёлый полумрак, который, казалось, поселился здесь надолго. Лучи солнца, пробившись сквозь витражи, золотили пыль в воздухе, будто дразнили — слишком ярко, слишком не к месту. Из приоткрытой створки тянуло прохладой, и этот свежий поток хоть немного возвращал сознание из вязкой усталости. — Ладно… — протянула Мортиша, не слишком убедительно, но делая вид, что верит. Она медленно подошла ближе, изучая каждое движение сестры, — Так что же у тебя произошло с Айзеком? Мы, честно говоря, перепугались, когда увидели тебя в таком состоянии. Офелия вжала голову в плечи, будто хотела стать меньше, спрятаться в себе, исчезнуть в складках собственной формы. Казалось, сам воздух в комнате стал тяжелее — от взгляда Мортиши, от ожидания, от того, что приходилось вспоминать то, о чём и думать-то было больно. Она уже пожалела, что вернулась. Но уходить теперь было поздно. Пришлось придумать — быстро, умно, безошибочно — как повернуть разговор так, чтобы ничего не сказать, и всё же не соврать. — О, знаешь… он показал мне своё сердце, — произнесла тихо, с неестественной лёгкостью. — Это было так странно. Фраза повисла в воздухе, словно хрупкий стеклянный шар. Мортиша чуть приподняла подбородок, взгляд её стал холоднее, но внимательнее. Она изучала не слова, а интонацию, движения губ, дрожание ресниц — всё то, что Офелия пыталась скрыть. — Всего-то? — наконец отозвалась она, — И что ты по этому поводу думаешь? Тебя это так напугало? — изогнутая бровь добавила голосу остроты. — Не думала, что тебя вообще может удивить что-то подобное. — Это же… противоестественно, — слабо попыталась оправдаться Офелия, пожав плечами. На секунду зацепилась взглядом за край своей формы, к которой как назло прилипла выбившаяся прядь белых волос. Потянула, тихо ойкнула и, лишь бы сменить тему, добавила: — И Кассиан сказал, что у Айзека… проблемы с эмоциями. Может, это связано. Имя вспыхнуло в воздухе как искра. — Кассиан?! — Мортиша охнула с такой внезапной силой, что тишина после этого звука прозвенела как пощёчина. — Как ты вообще умудрилась заговорить с этим самодовольным оборотнем? Офелия чуть отпрянула, моргнула, будто ослеплённая этим гневом. — Да, он… мерзковатый, — пробормотала она, стараясь сохранить спокойствие. — Но, может быть, он прав. Мортиша подошла ближе — её запах роз и старой бумаги заполнил воздух. Вблизи её лицо казалось резче, черты — почти выточенными. — Слушай, — произнесла она уже спокойнее, но голос звенел как тонкий лёд, — он не просто мерзкий. Он — нарцисс. Делал вид, будто влюблён в меня на прошлом курсе, как и в каждую встречную. Не слушай его, сестрёнка. Он играет людьми. Офелия хотела возразить — открыла рот, уже готова была сказать то же самое, что и ему: «Я сама решу, с кем мне общаться». Но Мортиша не дала ни слова вставить: — И насчёт Айзека, — она чуть приблизилась, и в глазах на миг промелькнула искра теплоты, — он хороший человек. Помни, чувства не живут в сердце. Они живут в разуме. И ты это прекрасно знаешь. Не обманывай саму себя. Всё. Разговор исчерпан. Офелия сжала губы, сдерживая слова, которые так и не успели родиться. Взгляд скользнул в сторону окна. За стеклом — башня Яго, далекая, строгая. Вокруг неё кружили птицы, собираясь в непонятные фигуры — будто что-то выслеживали. Солнечные лучи пробивались сквозь тучи, наполняя комнату золотым светом. Мягкий ветерок шелестел страницами раскрытой книги на письменном столе. А внутри у Офелии — штиль. Ложный, зыбкий. Как перед бурей. В комнату застучали, торопливо, словно спешили из всех сил. Мортиша поспешила открыть дверь. Замок щёлкнул, створка распахнулась — и в комнату вихрем ворвалась Франсуаза. Её дыхание было сбито, грудь вздымалась, щёки горели от холода и бега. Волосы растрепались, выбившиеся пряди прилипли к вспотевшему лбу, а белоснежная рубашка небрежно выбивалась из-под юбки. Казалось, весь её облик кричал — не до внешнего вида, случилось что-то важное. — Офелия! — выдохнула она, чуть не споткнувшись на пороге. Голос звучал мягко, но в нём дрожала тревога. Офелия непроизвольно выпрямилась, вскинув голову. — Д-да? — выдавила, растерянно переводя взгляд с Франсуазы на Мортишу, словно ища у сестры немую поддержку, которой не последовало. — Ты не знаешь, где Айзек? Это срочно! — выпалила Франсуаза, пытаясь совладать с дыханием. Она торопливо пригладила волосы, но пальцы дрожали, и от этого движение выглядело лишь беспомощнее. — Почему ты у меня спрашиваешь? — с лёгким возмущением произнесла Офелия, не сумев скрыть укол раздражения. — Думаешь, я за ним слежу? — Нет, я просто… — Франсуаза тяжело вздохнула, выпрямилась и с отчаянной мольбой заглянула Офелии прямо в глаза. — Все говорят, что вы после биологии ушли вместе. Я уже везде была: в башне Яго его нет, в библиотеке нет, во дворе — тоже. Даже Гомес сказал, что он не возвращался в свою комнату! — слова срывались, сбивались, но она не останавливалась. — Прошу, если ты знаешь, где он… скажи мне. Это очень важно. Офелия стояла молча, сжимая подол своей юбки, чувствуя, как в груди поднимается холодная волна беспокойства. Где он, действительно?.. Разве он не шел в свою комнату несколько минут назад?.. — Я правда не знаю, где он, — тихо сказала Офелия, почти извиняющимся тоном, опуская взгляд. — Когда я шла сюда… мне показалось, что он направлялся в сторону своей комнаты. Франсуаза издала тихий, сдавленный звук — что-то между вздохом и стоном отчаяния. Её плечи опустились, пальцы сжались в кулаки. — Он точно ничего тебе не говорил? — голос её дрогнул, в нем прозвучала безысходность, будто за последние часы она уже обошла пол-Невермора, и теперь надежда осталась только в этих словах. Офелия задумалась. Айзек редко делился чем-либо. Он и с ней говорил скупо, сдержанно, каждое слово проходило через тщательно выстроенные фильтры. И всё же… его молчание всегда было осмысленным, наполненным чем-то, что она не могла разгадать, но что он может скрывать от своей сестры? Она говорит так, словно знает достаточно много о нем, а значит они очень близки. Она подняла взгляд на Франсуазу, видя, как та дрожит от напряжения. — Я могу помочь тебе его найти, — произнесла Офелия, чуть неуверенно, сама удивляясь своим словам, вспомнив как совсем недавно с легкостью смогла отыскать Мортишу, когда это было необходимо. Франсуаза вскинула глаза, и на миг в них мелькнула благодарность, почти детская. — Правда?.. Офелия кивнула, хоть внутри всё протестовало. Ей не хотелось снова видеть Айзека, не хотелось возвращаться туда, где ещё витал след её прикосновений, его дыхания, того взгляда… Но что-то в лице Франсуазы — та искренняя тревога, с которой она произнесла его имя, — не позволило ей остаться равнодушной. — Да, — повторила она уже увереннее, поправив пиджак. — Если он где-то в Неверморе… я найду его. Спустя всего несколько мгновений Офелия уже стояла в пустеющем холле — там, где в последний раз видела Айзека. Тишина заполняла пространство, лишь отдалённые шаги эхом отзывались где-то наверху. Большинство студентов давно разошлись по комнатам, и теперь никто не мог помешать ей или обратить внимание на её странные действия. Мысли мелькали одна за другой, путаясь между собой. Она мысленно вычеркивала места, что уже упомянула Франсуаза — башня Яго, библиотека, двор, комната… Офелия подошла к лестнице и, затаив дыхание, коснулась ладонью холодных перил — тех самых, которых касался он. Её пальцы дрогнули, будто от лёгкого разряда, пробежавшего по коже. — Сосредоточься… мне нужен только он, — прошептала она, сама смутившись от того, как двусмысленно прозвучали эти слова. Казалось, что речь идёт не столько о видении, сколько о чём-то куда более личном. Мир вокруг начал расплываться, замирая в лёгком мерцании, пока перед её глазами не проступил неясный силуэт — высокий, знакомый до мелочей. Айзек. Он поднимался по лестнице, шаг за шагом, не оглядываясь, а затем, не колеблясь, свернул в арку, ведущую в мужское общежитие. Видение угасло так же быстро, как появилось, оставив после себя лёгкое жжение в кончиках пальцев и странную тяжесть в груди. Офелия вздохнула. Значит, всё-таки он направился к себе — логика простая, как дважды два. Но если всё так очевидно… почему тогда Франсуаза не нашла его? Что-то не сходится. Поднявшись выше, она шагнула под арку, в тот самый коридор, по которому недавно прошёл Айзек. Здесь царила мёртвая тишина. Воздух будто стоял, плотный, вязкий, пропитанный запахом старого дерева и пыли. Ни звука, ни движения — словно весь этаж вымер. «Парни все такие тихие, или просто не любят быть дома?» — мелькнуло у неё в голове. Закрыв глаза, Офелия медленно провела ладонью по шершавой стене, потом по дверям, нащупывая ту, что могла хранить след его присутствия. Она сосредоточилась — только Айзек, только он. Сердце предательски ускорилось, дыхание стало мягче. Внутри расплылось тепло, знакомое, как свет от свечи, но нельзя было позволить себе отвлечься. Четкий образ Айзека возник, проникающего в комнату, дверь которой была ей не известна. Размазанный номер… 3...0…2? Похоже на то. Он оглянулся — настороженно, как человек, который не хочет быть замеченным. Не хотел, чтобы его видели? Чья эта комната? Девушка поспешила открыть глаза и двинулась к нужной комнате, тихо прислушавшись к происходящему внутри — ничего. Только ровное тиканье часов и лёгкий свист ветра, врывающегося сквозь открытое настежь окно. Воздух двигался внутри комнаты, но человеческого присутствия не ощущалось. Ни дыхания, ни шороха. Офелия постучала — тихо, нерешительно. Ответа не последовало. Тишина стала ещё гуще, почти вязкой. Она бросила взгляд по сторонам — пусто, никто не выйдет из-за угла. Тогда, затаив дыхание, осторожно потянула за ручку. Дверь едва слышно скрипнула, поддавшись, и Офелия скользнула внутрь, как тень. Соленый запах моря и нагретого солнцем песка неожиданно ударил в нос, будто комната стояла не в мрачных стенах академии, а на побережье. Свет лился из широкого окна, отражаясь от почти ослепительно чистых поверхностей. Здесь всё было... правильно. На своих местах. Углы выверены, книги выстроены по высоте, покрывало натянуто так туго, что по нему можно было бы отстукивать ритм. Так не живут случайные люди. В этом порядке чувствовалась одержимость, стремление держать мир под контролем, чтобы ничего — ни единой пылинки — не могло напомнить о хаосе. И всё же что-то в этом совершенстве вызывало беспокойство. Комната будто притворялась уютной, притягательной, но под этим безупречным фасадом чувствовалась холодная стерильность. Казалось, стоит сделать шаг не туда — и воздух дрогнет, с хрустом сломав невидимую гармонию. Офелия огляделась внимательнее — одна кровать. Ни следа соседа. Привилегия редкая… или тщательно скрытая. Но Айзека здесь, конечно, не было. Только запах моря, песка — и чьё-то бесспорное присутствие, слишком точное, слишком безупречное, чтобы не настораживать. Стараясь не нарушить стерильный порядок комнаты, Офелия двигалась почти бесшумно — боялась, что сам воздух здесь может осудить её за лишнее прикосновение. Кончиками пальцев она скользила по поверхностям — по гладкому дереву стола, холодному металлу подоконника, по идеально ровно лежащей книге. Всё казалось слишком правильным, слишком контролируемым. Когда пальцы коснулись края кровати, что-то кольнуло внутри — как электрический разряд, и видение вспыхнуло перед глазами. Айзек, быстро, почти машинально, положил что-то крошечное под подушку, а затем аккуратно, с пугающей точностью, вернул всё в прежнее состояние. Офелия нахмурилась. Что он спрятал?.. Она медлила, внутренне споря с собой. Но любопытство оказалось сильнее осторожности. Просунула руку под подушку, не поднимая её — только на ощупь, неуверенно, как будто это могла быть ловушка. И, по сути, так и оказалось. Резкая боль пронзила ладонь. Девушка вскрикнула, инстинктивно отдернув руку. На коже — тонкий, идеально ровный порез. Кровь ещё не успела толком проступить, но жгло так, будто по живому прошлись стеклом. — Что за… — сквозь зубы прошипела она, торопливо доставая из кармана платок и перевязывая ладонь. Теперь осторожности не осталось и следа. Она резко откинула подушку — и взгляд наткнулся на тонкое, блестящее лезвие, аккуратно втиснутое в шов. Лезвие? Это уже было слишком. Когда она его найдет, убьет собственными руками. Так не шутят. Подняла лезвие, увидев продолжение видения — Айзек быстро покинул комнату в сторону своей. Заметила и время часов, стоящих у выхода, это было буквально совсем недавно. Спрятала находку в карман, вернув подушку на место. Не так идеально, но сойдет. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, — от неожиданности Офелия едва не вскрикнула. В проёме стоял Кассиан. — Ух ты, — выдохнул он, приподняв брови. На лице — искреннее изумление, но без намёка на гнев. Скорее, легкое развлечение. Офелия судорожно выпрямилась, сердце в груди подпрыгнуло к самому горлу. — Я всё объясню!.. — вырвалось у неё автоматически, но Кассиан уже закрыл за собой дверь, щёлкнув замком. Его выражение оставалось удивительно спокойным. — Да ладно тебе, — протянул он, с ленивой улыбкой делая несколько шагов вперёд. — Честно, я поражён. Не ожидал, что ты решишь устроить ревизию моих вещей. Он говорил это не с раздражением — скорее, с насмешкой, будто происходящее его забавляло. — Я не рылась! — поспешно возразила Офелия, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. — Просто… ошиблась дверью. Думала, это комната Гомеса. На миг выражение лица Кассиана изменилось — лёгкая тень пробежала по глазам, будто он на секунду действительно поверил. Но радость Офелии была недолгой. Она шагнула к двери, намереваясь выйти, — и тут же остановилась: он уже стоял прямо перед ней, преграждая путь. Между ними осталось не больше пары шагов. — Тебя исключат завтра же, — произнёс Кассиан холодно, почти равнодушно, глядя не на неё, а куда-то в окно, где лениво колыхались занавески. — Проникновение в чужую спальню — прекрасный повод. Я просто сообщу отцу, и он лично тебя отправит домой. Слова прозвучали спокойно, даже лениво, но от них по спине Офелии пробежал холодок. Её дыхание сбилось, губы приоткрылись — не столько от обиды, сколько от ужаса, с какой лёгкостью он произносил то, что могло разрушить их отношения с матерью. — Ты… ты не станешь этого делать, — выдохнула она, делая шаг назад. Голос дрожал, руки сжались в кулаки. — Прошу. Он наконец повернул к ней голову. На губах — ухмылка, не злая, но опасная, как у кошки, что только что поймала мышь. — Ну… не всё так безнадёжно, — протянул он тихо, будто размышляя вслух. — Ты можешь искупить свою вину. Есть у меня одна идея. Офелия ощутила, как тело само по себе напряглось, будто мышцы отказывались повиноваться. В груди стучало, как от удара молота. Почему он внушал такой страх? Перед ней ведь стоял обычный парень — не чудовище, не демон… но его присутствие давило, словно воздух вокруг стал гуще. — Только что узнал, — протянул Кассиан, словно между делом, — что отец собирается провести бал в этом году аж дважды. В начале учебного года и в конце. Представляешь? — он рассмеялся мягко, почти по-дружески, будто не загнал девушку в угол своей комнаты, преграждая путь к двери. — Так вот… если пойдёшь со мной на бал — я забуду, что ты сюда заходила. Даже можешь потом сколько угодно лазить в моих вещах. У Офелии челюсть едва не отвисла. Мир будто замер на мгновение, превращая всё вокруг в мертвенную тишину. Ей захотелось врезать ему — так, чтобы этот самодовольный блеск в глазах потух. Но нельзя. Он действительно мог уничтожить её одним словом. И от этого было ещё гаже. — Хорошо, — произнесла она наконец, холодно, без единой эмоции. Руки скрестились на груди, словно щит. — Выпусти меня. Кассиан довольно улыбнулся — не злорадно, а так, будто заключил выгодную сделку. С неторопливым жестом отступил в сторону, открывая перед ней дверь, при этом не сводя с неё взгляда. — Бал через три дня, — пропел он вслед, когда она почти выбежала за порог. Дверь захлопнулась с глухим щелчком. — Ублюдок, — прошипела Офелия себе под нос, ускоряя шаг. Каждый удар каблуков по полу отдавался в висках, как гулкий набат. Она шла прямиком к комнате Айзека и Гомеса, кипя изнутри — от злости, унижения и странного, непрошеного страха. Офелия распахнула дверь так резко, что та едва не слетела с петель. Если его здесь нет — то и пусть катится к черту. Но он был. Айзек стоял у зеркала, спиной к ней, и всё же отражение выдало каждую деталь — лицо без тени эмоций, усталое. На нем не было рубашки, только тонкая кожа и блеск металла, где сердце — не сердце вовсе, а сложный механизм, мерно пульсирующий под светом лампы. Он держал в руке белый платок, осторожно вытирая края металлических завитков, будто врач после операции. Когда заметил Офелию в отражении, не обернулся. Только взгляд — мимолетный, как вспышка — и снова тишина, нарушаемая лишь тихим и ритмичным тиканьем его сердца. Злость мгновенно рассеялась. Офелия застыла, не в силах отвести глаз. Щеки запылали, предательски выдавая смущение. Взгляд сам собой скользнул по линии его плеч, по холодному блеску металла, переходящему в живую кожу. — Сбежала, чтобы потом с ноги вломиться ко мне в спальню? — его голос прозвучал ровно, без тени удивления. — Мне не приятно. Он не повернулся даже сейчас. Говорил спокойно, отстраненно, как будто перед ним стоял не человек, а тень. В каждом слове чувствовалась ледяная дистанция — почти обидная в своей холодной простоте. — Я… — Офелия растерянно выдохнула, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Тебя Франсуаза ищет… просила найти, говорит, это срочно. Выражение лица изменилось мгновенно, будто внутри него сработал невидимый механизм тревоги. Он молча схватил рубашку, накинул её на плечи, застегнул пуговицы с привычной точностью, не теряя ни секунды. Белый платок, до того почти нежно державшийся в пальцах, полетел на стол. Подошёл к шкафу, достал свитер — густой, цвета засохшей крови — и натянул его поверх, двигаясь с хищной собранностью, будто время вдруг стало стоить слишком дорого. Только потом взглянул на Офелию, которая резко спрятала порезанную руку за спину. — Где она? — в холодном голосе скользнуло что-то острое, тревожное, как рвущийся наружу страх. — С Мортишей, в моей… — начала Офелия, но не успела закончить: Айзек уже распахнул дверь и вышел. Ее коснулся уже полюбившийся запах — смесь металла и яблок, притягательный, почти человеческий, но всё же не до конца. Она бросилась следом. Его шаги были быстрыми, размашистыми; он будто не шёл, а резал пространство перед собой. Ей приходилось почти бежать, чтобы не потерять его из виду. — Ты теперь не будешь со мной разговаривать? — выпалила она, едва догнав, глядя в его широкую спину. Молчанье. Только тишина, в которой слышался гул крови в её ушах. Офелия замерла. А он шёл дальше, не оглянувшись. Что-то внутри будто хрустнуло — тонко, болезненно, окончательно. Воздух стал тяжёлым, грудь сдавило. Она стояла и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась за углом. И только тогда, медленно, с каким-то обречённым спокойствием, пошла дальше. Каждый шаг отзывался в теле глухой болью. Разве не этого она хотела — оттолкнуть, остудить, стереть? Тогда почему теперь внутри было так пусто, будто ее сердце — тоже не настоящее. Дверь в комнату распахнута настежь. Айзек стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди. Франсуаза, взволнованная и упрямая, говорила быстро, почти захлёбываясь словами, а Мортиша спокойно сидела у зеркала, равнодушно подкрашивая губы — зрелище, как будто из другого мира. — Ты никуда одна не поедешь, — произнёс Айзек с той особой нежной строгостью, какая бывает только у тех, кто привык заботиться. — Мне очень нужно в город, — взмолилась Франсуаза, хватая брата за край свитера, будто могла удержать его решение силой прикосновения. — Я просто хотела тебя предупредить, чтобы ты не волновался! Офелия, стоявшая у порога, решилась вмешаться: — Ты собираешься в город? Мне тоже нужно… по своим делам. Можем вместе. Франсуаза резко обернулась — глаза вспыхнули радостью, и, отпустив свитер, она воскликнула: — Вот! Отлично! Теперь ты не сможешь отказать! Айзек нахмурился. Его взгляд скользнул мимо Офелии, будто её и не существовало вовсе. Холодная тень скользнула по лицу. — Тогда и мне придётся ехать, — произнёс он тихо, но твёрдо. В этом тоне не было спора, только необходимость. — Решено! — пропела Франсуаза, торжествуя, словно ребёнок, сумевший перехитрить взрослого. — Через десять минут у главного входа! Не опаздывать! И, не дав никому вставить ни слова, выскользнула за дверь — оставив за собой лёгкий хаос. Офелия осталась стоять, чувствуя, как в груди медленно сжимается что-то похожее на тревогу. — Тебе-то зачем ехать? — спросила она наконец, почти шёпотом. Голос дрогнул — не от страха, а от чего-то похожего на усталость. Айзек молча прошёл мимо. Взгляд — вперёд, шаги — выверенные, почти механические. Рука легла на дверную ручку. Он замер, на мгновение, будто раздумывая — а потом тихо сказал, не оборачиваясь: — Кто-то должен за вами присмотреть.