Is this love?

Hongjoong of ATEEZ – Almost BTS – Heartbeat * Было холодно, но Чонгук обожал зиму — особенно вот такие вечера, когда с тёмного неба, словно первое дыхание ангела, медленно падали белые снежинки. Он вышел из душа и, наскоро вытершись, подошёл к окну. Задернув штору, замер на мгновение, заворожённый танцем снега в свете уличных фонарей. Обычный сеульский район на его глазах превращался в хрупкую волшебную сказку, нарисованную серебристой линией на стёклах. В такие минуты он чувствовал себя героем романтического фильма, самым заурядным парнем из Пусана, студентом художественной академии, чья душа, однако, всегда жаждала чего-то большего, чего-то по-настоящему прекрасного. Мороз щипал щёки даже, кажется, сквозь стекло, а внутри всё было тихо и спокойно. Сегодняшний день был хорошим — таким же предсказуемым, как и все предыдущие: пара в аудитории, чашка сладкого горячего шоколада по дороге домой и тихий вечер. Ничего лишнего. Всё было мирно, пока на прикроватной тумбочке не завибрировал телефон, разрывая тишину назойливым жужжанием. Чонгук, с каплями воды на плечах, потянулся к аппарату. На экране — лицо улыбающегося Хосока. — Хён? — сонно пробормотал он, нажимая на экран. — Ты где? — Хосок, как всегда, говорил быстро, будто боялся, что мысль убежит. — Мы с Джин-хёном в баре, подтягивайся! У меня сюрприз! — Сюрприз? В десять вечера? — усмехнулся Чонгук, глядя на падающий снег. — Хён, я вообще-то уже собирался лечь спать. — Вот и не ложись. Поверь, тебе понравится. Он хотел ответить, что устал, что завтра рано вставать, но с кухни донёсся негромкий звук — будто кто-то поставил чашку на стол. Лёгкий стук керамики, шум воды из-под крана, и Чонгук вдруг осознал, как тонко натянута тишина между ними, этой квартирой и чужим голосом в телефоне. — Я не знаю… — он сказал чуть тише, чем собирался. Пауза на другом конце. Хосок засмеялся, легко, беззаботно, как всегда: — Да ладно тебе. Ты же не пропадёшь на долгое время. Если брат зовёт, значит нужно идти. Не пропадёт. Конечно. Только объяснить это здесь — не так просто. Он посмотрел в сторону кухни, туда, где под мягким светом лампы двигалась тень. Несколько секунд стоял, слушая приглушенные звуки, потом коротко выдохнул: — Хорошо, — слегка шумно выдохнул, будто борясь с собой. — Я приду. И, сбросив вызов, ещё немного продержал телефон в руке, будто решая, стоит ли вообще идти. Бар был набит до отказа. Громкие возгласы, смех, лязг стаканов и гул голосов сливались в единый шумовой коктейль. На экранах телевизоров играли футбольные команды, и болельщики, разгоряченные азартом, выкрикивали свои поддержки. Воздух был насыщен запахом пива, картофельных чипсов и легким ароматом духов. Чонгук, всегда избегавший таких мест, чувствовал себя немного потерянным среди этого хаоса. Он пробрался к столику, где его уже ждал Хосок, и с облегчением скинул свою джинсовую зимову куртку, успевшую промокнуть от снега. — Хён, привет! — Чонгук подошёл к столику, где Хосок сидел с бокалом пива в руке. — Привет. Намджун не против, что я так поздно тебя позвал? — приподнимая бровь, спрашивает брат. — Нет, не беспокойся об этом, — ответил Чонгук, мило улыбаясь. Он сел на стул и вздохнул, чувствуя, как тепло бара постепенно разгоняет холод, успевший просочиться под кожу. — Что за срочность? — О, мне тоже интересно, а твой брат умалчивает. — к ним подошёл Сокджин, лучший друг Хосока с бокалом пива, и сел рядом. Он выглядел немного сонным, но всё ещё оставался стильным даже в простом свитере. — Почему меня позвали так поздно выпить по бокалу?! Я уже ложился спать, я не так молод, как вы! И на улице холод собачий! — он сделал драматическую паузу, а затем добавил: — Привет, малец. — Привет, хён, — вежливо кивает Чонгук, стараясь не смеяться. — Не ворчи, — сказал Хосок, подмигнув. — Вам понравится! — Что-то я сомневаюсь. Прошлый раз, когда ты так говорил, я обнимал унитаз! — проворчал Джин, а Чонгук не выдержал, засмеялся в голос. — А вот и он! — Хосок вдруг поднялся со стула и махнул радостно рукой в сторону входа. Чонгук и Джин перевели взгляды к двери, и всё, будто кто-то выключил звук. Гул бара исчез. Воздух стал гуще. Чонгук не знает, как Джин, но, кажется, сам просто забыл, как дышать. Мин Юнги. Как с чёртовой обложки журнала. Его когда-то любимый хён. Мин Юнги — это человек, который притягивает к себе взгляды не только своей внешностью, но и тем, как он себя представляет. Его красота — это не что-то очевидное, а что-то более глубокое, загадочное, даже немного опасное. Чонгук не может отвести взгляд. Юнги всегда был для него недосягаем, как звезда, которую можно видеть, но никогда не прикоснуться. Его чёрная водолазка подчёркивала стройное тело, а волосы, немного небрежно зачёсанные, придавали шарм. Юнги улыбнулся, увидев их, и направился к столику. Чонгук почувствовал, как сердце его забилось чаще. Он знал это состояние, когда время как бы замедляется, а весь шум вокруг исчезает, оставляя только один голос, один взгляд. Это не просто волнение, это как если бы в одну секунду открылся застарелый шрам, о котором он уже почти забыл. Он снова четырнадцатилетний мальчишка, вдыхающий запах его духов и запоминающий каждое движение. Ну что ж, Чон Хосок не соврал. Чонгуку нравится сюрприз. До мурашек по коже. Потому что он пялится, как придурок, и даже не моргает. Юнги поздоровался с Джином, они обнялись, перекинулись парой фраз, и сейчас Юнги стоял прямо перед ним — тёплый, живой, реальный. И всё равно недосягаемый. Он протянул руку к его волосам, к этим непослушным, слегка завившимся прядям, и чуть запутал их пальцами, как раньше. Тело Чонгука будто застыло, и только кожа помнила, каково это, когда он прикасается. — Привет, Чонгук-а, — низкий, немного хрипловатый голос. Каждое слово осторожное, почти интимное. Он улыбнулся, и взгляды встретились. — Как ты вырос! — Привет, хён, — в лёгком шоке прошептал Чонгук, стараясь не показать, как сильно этот взгляд его смутил. — Надеюсь, ты платишь! — шутит Джин, спасая атмосферу. В его голосе — лёгкая ностальгия, будто он тоже вспомнил что-то своё. Чонгук старается прийти в себя. Машинально усмехается, но внутри всё кипит. Десять лет. Десять чёртовых лет. Когда ему исполнилось пятнадцать, его тайная подростковая любовь — Юнги-хён — просто исчез. Уехал в Швейцарию учиться. В грёбаную Швейцарию, про которую Чонгук знал только одно: известные всему миру банки для всех возможных денег. И пришлось справляться без него. Без его голоса, без этого взгляда, без тепла, которое он тогда называл дружбой. — Я заказал нам выпить, соджу с пивом, — говорит Хосок, когда официант приносит заказ и извиняется за задержку, потому что слишком много людей. Хосок тянется к бутылке, пока все удобно рассаживаются, и разливает по стаканам, делая микс. — Ну что, ребята, давайте выпьем за старые времена! — За старину, — подхватил Джин, хотя и с явным скепсисом в голосе. Чонгук поднял стакан — смочить горло сейчас было самое то. Но взгляд всё равно не мог оторваться от Юнги. Он помнил, как когда-то писал его имя в своём дневнике, сотни раз, как мантру. Как девчонка, влюблённая по уши. А Чонгук, чего уж, был ещё тем романтиком. Может, и остался. Юнги всегда был для него чем-то большим, чем просто друг старшего брата. Он был мечтой, недостижимой, далёкой, почти выдуманной. Чонгук никогда не решался её озвучить. Он ведь не знал, какой ориентации Юнги. Да и не важно. Всё равно бы не признался. Где был хён, уверенный, взрослый, талантливый, а где он, застенчивый подросток, весь в прыщах и сомнениях, который даже себе не мог признаться, что это не просто симпатия. — Когда ты вернулся? — спросил Джин, опершись локтем о стол. — Пару дней назад, — Юнги говорил чуть громче обычного, чтобы перекричать шум бара, но его голос всё равно оставался ровным, спокойным, с тем знакомым тембром, от которого у Чонгука мурашки шли по спине. — Сначала заехал к омме в Тэгу, потом к абоджи, и уже после – сюда, в Сеул. — Так ты сюда погостить или вернулся насовсем? — Хосок подался вперёд, перекрывая чей-то смех за соседним столиком. Юнги чуть улыбнулся, поставив стакан на стол. — Меня пригласили преподавать в Национальном университете искусств, — он говорил спокойно, отчётливо, словно знал, что его слушают. — Подумал, что соскучился. Да и предложение было заманчивое. Захотелось вернуться. Всё-таки наша еда не сравнится с чужой кухней. Оказалось, я кореец с головы до ног. — Тогда выпьем за встречу и твои новые начала здесь! — поднимает стакан Сокджин и легко хлопает Юнги по плечу в дружеской поддержке. Смех, голоса, шум за барной стойкой — всё это слилось для Чонгука в глухой фон. Он почти не дышал, прислушиваясь к каждому слову, которое слетало с губ Юнги. «Национальный университет…» «Вернулся…» Эти слова звенели в голове, как будто сказаны были только для него. Они весело провели время: громкие разговоры, звон стаканов, лёгкий смех, который то и дело перекрывал музыку. Чонгук сидел немного в стороне, поддерживая разговор, но чаще просто слушал. Ему никогда не нравилось перекрикивать других — слишком много шума, слишком мало смысла. Он кивал, улыбался, отвечал коротко, а сам ловил каждое слово, сказанное Юнги, даже если тот говорил не ему. Иногда он поднимал взгляд, случайно, будто просто проверял, сколько осталось в стакане, и встречал глаза Юнги. Всего на миг. Но этого хватало, чтобы сердце сбилось с ритма. Юнги мог просто смотреть, спокойно, внимательно, без тени смущения. А вот Чонгук сразу же отводил взгляд, будто его поймали на чём-то запретном. Щёки теплеют, пальцы цепляются за край стакана, а дыхание становится чуть короче. Он чувствовал себя так, словно украл что-то ценное — чужой взгляд, чужую секунду, которую не имел права держать слишком долго. В груди защемило, и вместе с этим ощущением пришло что-то вроде неловкости. Перед самим собой. Перед тем, кто сейчас сидит дома и ждёт его. Он чувствовал себя странно, будто внутри него кто-то открыл старую коробку, пахнущую прошлым. Всё это уже не имело значения, но запах всё ещё был. Они вышли из бара, и холодный ночной воздух обнял их, словно напоминая, что на улице зима. Снег падал мелкими крупинками, оседая на их плечах и волосах. Юнги оплатил счет, и теперь они стояли на пороге, где шум бара постепенно сменялся тишиной ночного города. Выпивки, как говорит Хосок, много не бывает, но он как не умел пить так и не умеет, и поэтому первым вызывает такси, дома все-таки ждут жена и маленький ребенок. А Чонгук решает идти пешком до дома, чтобы немного отойти от алкоголя. — Ну что ж, — бросил Джин, натягивая шапку на голову. — Мне тоже пора. Был рад видеть тебя, друг! — он обнял Юнги, потом помахал Чонгуку на прощание и пошёл в противоположную сторону, его силуэт быстро исчез в темноте. Остались только они вдвоём. Снег падал гуще, а на улице почти не было прохожих. — Спасибо за угощение, хён, — сказал Чонгук, застёгивая куртку. — Я, пожалуй, пойду. Пройдусь немного, чтобы проветриться. Он говорил спокойно, не глядя на Юнги, просто вежливо, без подтекста. Но когда тот вдруг ответил, даже не сразу понял, что не ослышался. — Я провожу тебя, — сказал Юнги мягко, почти буднично. — Уже поздно, всё равно по пути. Чонгук чуть замялся, глядя на него исподлобья. — Мне уже не пятнадцать, хён, — попытался пошутить он. — И я выше и крупнее тебя. — Зато я старше, — улыбнулся Юнги. — Так что спорить бесполезно. Это правда. Когда Юнги вошёл в бар и увидел Чонгука, он не мог поверить, что тот самый маленький мальчик, когда-то бегавший за ними, теперь стал таким взрослым. Проколотая бровь, пирсинг на губе, выглядывающие из-под футболки татуировки — всё это делало Чонгука другим. Он стал выше, сильнее, его тело было закалённое физическими нагрузками, но в его глазах всё ещё было что-то детское, что заставляло Юнги улыбаться. — Хорошо. Я недалеко здесь живу, — Чонгук скрестил руки на груди, пытаясь согреться. Он жалел, что не взял какой-нибудь свитшот под низ, хотя бы шапку или перчатки, потому что холод пробирал насквозь, выпитый алкоголь немного спасал ситуацию. Они шли по заснеженному тротуару, снег тихо хрустел под ногами. Рядом с Юнги было непривычно близко, и Чонгук иногда ловил себя на том, что слегка улыбался, смущённо, почти невольно. — Долго не виделись, — сказал Юнги, ровным, спокойным голосом, с улыбкой, которая казалась естественной и тёплой. — Слишком долго. Чонгук кивнул, стараясь сохранить невозмутимость, но внутри что-то мягко щемило. Они шли рядом, не торопясь, как старые знакомые, которым есть о чём поговорить, но слова пока не нужны. Иногда взгляды сталкивались, и оба быстро отворачивались, будто слегка смущаясь, но при этом наслаждаясь этой простой близостью. — Учишься? — спросил Юнги с лёгким любопытством. — Да, на последнем курсе. В художественной академии, — ответил Чонгук, стараясь не встречаться с его взглядом. Сердце стучало быстрее, но не от неловкости, скорее от лёгкой, щекочущей эйфории. Внутри что-то оживало, будто сотни бабочек расправили крылья и закружились под рёбрами. — Прекрасно, — мягко произнёс Юнги. — Значит, твой талант никуда не делся. Я бы с удовольствием посмотрел на твои работы. В его словах не было простой вежливости. Было искреннее любопытство, и от этого Чонгуку захотелось рассказать ему всё: о своём поиске идеальной формы, о страхе перед бесформенным куском глины, о той особенной магии, когда под пальцами рождается не просто линия, а объём, характер, душа. Он почувствовал прилив слов, готовых вырваться наружу, но вовремя остановился, сжав губы. — А ты… преподавать будешь? — перевёл тему младший, чувствуя себя немного глупо. — Буду. История и теория современного искусства. Моя задача — не вбить в головы даты, а научить видеть нерв, скрытую дрожь в работах. Посмотрим, удастся ли, — он снова посмотрел на Чонгука, и его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым. — Интереснейшая работа. Чонгук усмехнулся, убирая руки в карманы джинсовой куртки от холода, и опустил взгляд на свои кроссовки. — Ты замёрз, — не успел Чонгук что-то ответить, как Юнги, остановившись, быстро снял с себя чёрный шарф и поднёс к младшему. — Можно? Чонгук кивнул, не зная, что сказать. Его тело невольно напряглось, когда Юнги осторожно набросил шарф на его плечи: тепло ткани смешалось с лёгкой дрожью от холода, а руки старшего двигались так мягко и неторопливо, будто боялись причинить хоть малейшее неудобство. Каждый лёгкий контакт пальцев по шее отзывался странным холодком и внутренним теплом одновременно. Их лица оказались близки друг к другу, дыхание смешалось с морозным воздухом, и Чонгук уловил тонкий аромат его духов с едва заметной сладкой мандариновой ноткой. В груди сжалось, сердце забилось чаще, и на секунду он снова почувствовал себя подростком, тайком ловящим каждую мелочь от Юнги. А потом резко моргнул, стараясь вернуть себе спокойствие. Наверное, это просто потому, что он скучал по этой заботе. Юнги всегда умел быть таким: внимательным, тёплым в мелочах, тем хёном, который дразнит, но в итоге заботится о младшем. — Спасибо, — прошептал Чонгук, слегка улыбаясь, стараясь удержать голос ровным. — Надеюсь, хоть так будет немного теплее, — ответил Юнги. — А тебе не было жаль уезжать из Швейцарии? — неожиданно для себя спросил Чонгук. — Это же такая… красивая страна. Горы, сыр, часы. Я о ней только по картинкам знаю. Юнги тихо засмеялся, и этот звук был таким же мягким, как его шарф. — Картинки не врут. Там очень красиво. Чисто, спокойно, идеально, — он сделал небольшую паузу, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая ирония. — И до тошноты скучно, Чонгук-а. Всё слишком правильно, слишком предсказуемо. Как будто живешь внутри открытки. Иногда хочется, чтобы что-то пошло не так, просто для разнообразия. Он повернул голову, и его взгляд скользнул по лицу Чонгука — быстрый, оценивающий, словно вспомнил что-то. Они шли дальше, и с каждой секундой Чонгук чувствовал, как напряжение постепенно спадает. Шарф, который Юнги накинул на его плечи, словно растопил остатки холода и беспокойства. В голове всплыли воспоминания: как Юнги когда-то приносил ему маленькие вкусняшки, заботливо поправлял одежду или тепло подшучивал, словно старший брат, который всегда рядом. Сердце всё ещё слегка щемило от воспоминаний, но теперь это было больше чувство ностальгии, чем невыносимого волнения. Он скучал по этой заботе, по знакомому голосу, по уверенности, что кто-то рядом умеет сделать всё проще и лучше. И теперь Юнги снова здесь, рядом. И хотя они уже не подростки, Чонгук понимал, что они могут вновь построить что-то своё — дружбу, доверие, тепло, которое не гасло годами. — Ты стал таким взрослым, — произнёс Юнги с лёгкой дрожью в голосе, будто сам не мог поверить, что стоит здесь перед ним. — Я бы даже не узнал тебя на улице. — А ты не изменился, — наконец выдавил Чонгук, стараясь звучать непринуждённо, но, кажется, волнение давало о себе знать. — Не лги, — засмеялся Юнги, его смех звучал как музыка. — Я знаю, что стал старше. — Ты всегда был старше, хён, — сказал Чонгук, и его слова звучали как намёк на то, что между ними всегда была дистанция. — Но ты и выглядишь так же великолепно, — Чонгук, сомкнув губы, постеснялся своих слов, щёки слегка порозовели, и он мысленно списал это на мороз или на остатки алкоголя. Юнги улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то озорное, что заставило Чонгука ещё сильнее растеряться. — Мы впервые вместе выпивали. Мне не верится, что ты стал таким взрослым, — голос Юнги прозвучал почти задумчиво. — Ну, чужие дети растут быстро. Юнги усмехнулся, кивнул, и от этого простого движения у Чонгука внутри опять что-то болезненно дёрнулось. Он поспешно отвёл взгляд, сделав вид, что разглядывает снег под ногами, и только сильнее натянул на себя шарф, будто прячась в нём. Они остановились, дойдя до дома младшего, и тишина вокруг была настолько плотной, что казалось, можно услышать учащенный пульс у обоих. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редким шорохом ветра, который играл с ветвями деревьев, покрытых инеем. Лишь редкие фонари, засыпанные лёгким слоем снега, бросали рассеянный свет. Юнги стоял перед ним, его дыхание превращалось в лёгкий пар на холодном воздухе, и взгляд, такой знакомый и в то же время новый, заставлял Чонгука чувствовать себя одновременно маленьким и огромным. Как будто время сжалось в одну точку, и всё, что было между ними, всё, что они не сказали, всё, что они чувствовали, теперь висело в воздухе, готовое взорваться. Они стояли напротив друг друга, между ними сохранялась небольшая дистанция. Юнги легко коснулся пряди волос Чонгука, заправляя её за ухо. Движение было осторожным и непринужденным, но всё равно заставило Чонгука почувствовать очередную приятную неловкость. — Чонгук… — произнёс Юнги, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я рад, что ты вернулся, хён, — выдохнул Чонгук, неожиданно для самого себя, будто испугавшись собственных слов. Боль, тоска, надежда — всё смешалось внутри в тугой клубок, который не давал дышать. Юнги открыл рот, будто хотел что-то сказать, но в этот момент в тишину ворвался резкий звонок айфона. Чонгук поспешно вытащил его из кармана, и сердце болезненно сжалось при виде имени на экране. Он провёл пальцем и сбросил вызов, прекрасно понимая, что поступает неправильно, и что за этим непременно последует вопрос. Но сейчас он не хотел этого. Не хотел разрушать хрупкую атмосферу, что возникла между ними. Просто не сегодня. Сегодня он позволял себе быть тем самым мальчишкой, который когда-то страдал от разлуки. — Может, это был кто-нибудь важный? Ты можешь ответить, я всё равно ухожу. — Нет, не переживай, хён, — Чонгук ответил слишком быстро, стараясь звучать уверенно, но дрожь в голосе выдала его с головой. — Всё хорошо. — Так ты живёшь здесь? — спросил Юнги, осматривая жилой комплекс. — Хороший район. Ты снимаешь квартиру с друзьями? Чонгук тяжело сглотнул. Казалось, он впервые в жизни не знал, как вымолвить простую правду. Горло сжалось, слова застряли. Но он всегда был вежливым, честным, хорошим парнем. Он не умел врать. Сегодня — лишь слабость, помутнение. Ведь он так давно не видел Юнги-хёна… и кто знает, когда снова увидит? — Нет, — тихо ответил Чонгук, пока Юнги смотрит на него, он опускает глаза. — Я живу с… парнем. Чонгук почувствовал, как собственное сердце будто споткнулось и замерло. — Оу, — голос Юнги прозвучал приглушённо, и Чонгуку почудилось, что в нём проскользнула лёгкая, но чёткая тень разочарования. Или он просто так отчаянно хотел её услышать? Юнги отвел взгляд, тяжело выдохнул, и это выдох превратился в белое облачко на морозном воздухе. Потом он снова поднял глаза, и его улыбка стала мягкой, почти бережной. — Не знал, что ты гей. — Да. Знаешь, о таких вещах обычно молчат, — произнёс Чонгук, и его голос звучал тихо, почти сдавленно. Он чувствовал, как его щёки горят, но теперь это был не только стыд. Это была боль, тупая и ноющая, как будто что-то старое и не зажившее снова дало о себе знать. Он не знал, как к этому отнесётся Юнги, но скрывать не мог. Родители приняли всё спокойно, ведь Хосок оказался «правильным», заботливым, надёжным, подарившим им внука. Поэтому терзания Чонгука закончились так же внезапно, как и начались. Хорошо ещё, что родители остались в Пусане, вдали от этой его жизни. — Я рад, что ты мне признался, — произнёс Юнги с той спокойной интонацией, которая всегда обезоруживала Чонгука. «Только это тебя волнует?» — думает Чонгук. Он признался, выложил то, что долго скрывал, и теперь ждал… Чего? Поддержки? Ненависти? Вопросов? Чонгук почувствовал, как что-то внутри него сжалось в тугой неприятный комок. — Значит, в моём «круге» будет ещё больше друзей. Чонгук резко поднял глаза. «Круге? Не может быть!» — Оу, — всё, что у него вышло изо рта. Глупое «оу». — Не думал, что ты удивишься. Я думал, Хосок тебе рассказал. Но, видимо, нет. Эти слова подействовали на Чонгука как удар током. Внезапное осознание, что они стоят на одной стороне, что пропасть между ними не так уж велика, вызвало прилив такой стремительной, головокружительной радости, что он едва не задохнулся. Это было опасно. Это было прекрасно. — Тогда мы обязательно должны как-нибудь посидеть, погулять. Мы могли бы сходить в музей! — начал Чонгук, спеша излить всё, что скопилось, слова вылетали пулемётной очередью, спотыкаясь и перебивая друг друга. — Ты расскажешь мне больше о себе… и можешь заодно показать, где будешь работать. Мы можем пообедать или выпить кофе. Я угощаю! Конечно, если хочешь… прости, — он замолчал, сам ошеломлённый этим словесным водопадом. Выдохнул, закусив дрожащую нижнюю губу, и замер в ожидании. Юнги улыбнулся, и Чонгук готов был поклясться, что видел сияние. Не просто улыбку, а сокровенное сияние, которое на мгновение заставило отступить холод ночи. — Я буду только рад. Запишешь номер? Чонгук кивает, и когда Юнги протягивает телефон, он быстро вбивает свой номер замерзшими пальцами. — Твой парень не будет против? — спрашивает Юнги нейтральным тоном, с ноткой ненавязчивого любопытства. — Намджун-хён очень хороший, — Чонгук не знает, для кого это он больше говорит — убедить себя или Юнги? — Мы же друзья. Почти как… братья. Ведь так? «Ну ты и болван, Чонгук», — думает он. — Конечно, — отвечает Юнги, и экран Чонгука снова засветился от входящего звонка. Юнги кивает на его айфон, что светится из кармана. — Твой парень наверняка переживает. Иди. Чонгук почувствовал лёгкую грусть. Он хотел что-то сказать, но не мог найти нужных слов. Слова «друзья… братья» должно было успокоить его, но почему-то только усилили эту странную, удручающую пустоту внутри. Всё происходящее как бы замедлилось. Может, это алкоголь? Или это он сам не может справиться с этим моментом? Он встряхнул головой, пытаясь отогнать беспокойные мысли. — Спасибо, что проводил, — голос чуть дрожал, но он старался звучать спокойно. — Сладких снов, Чонгук-а. Отдохни, — Юнги говорил мягко, но сквозила едва заметная грусть, как будто он тоже не хотел прощаться. Чонгук стоял, словно вкопанный, не в силах оторвать взгляд от уходящего Юнги, наблюдая, как снег мягко ложится на его плечи и как его тёмные волосы, словно вороново крыло, мягко колышутся на ветру. Внутри что-то сжалось, и в груди будто застрял тихий, невысказанный вздох. — Подожди, твой шарф!.. — выкрикивает он, так, чтобы хён его услышал. — Потом вернёшь, — Юнги слегка обернулся. Он помахал рукой и снова шагнул прочь, оставляя Чонгука одного на заснеженном тротуаре. Чонгук громко выдохнул, матерясь под нос. Ему нужно было отрезветь, успокоиться… Но вместо тревоги внутри закрутилась лёгкость, как будто внутри кто-то улыбался вместе с ним. Сердце билось бодро, а грудь наполнялась едва уловимым, приятным трепетом, будто мир стал чуть ярче, а воздух вокруг сладко искрился. И вот его айфон снова замигал светом, возвращая в реальность, но это нежное чувство ещё долго сидело внутри, оставляя после себя приятный привкус счастья. «Нужно бросать пить?» — думал он, но понимал, что причина не в алкоголе. Причина была совсем в другом. Как только Чонгук закрыл за собой дверь, Намджун тут же оказался рядом, глаза настороженно бегали по его лицу. — Я переживал. Ты не брал трубку, — сказал Намджун мягко, но в словах сквозила тревога. Чонгук ощутил сжатие в груди, будто кто-то тихо подталкивал сердце. Он бы и сам не хотел так переживать. — Прости, — он выглядит виноватым, опуская взгляд, и брови Намджуна немного расслабляются, когда он видит младшего в целости и сохранности, хоть и в некотором подпитии. — Я заговорился с… Хосок сделал нам встречу с нашим давним другом, который вернулся из Швейцарии. Я немного выпил, и не слышал, телефон был на беззвучном. Прости, что заставил беспокоиться. Чонгуку полосует кожу когтями. Он не любит врать, он не врёт, но даже это небольшое лукавство заставляет его чувствовать себя плохо. Почему он вообще соврал? Почему он не взял трубку? Почему не сказал, что уже скоро будет дома? Намджун ему не чужой человек, вообще-то даже его парень, они встречаются уже полтора года, из которых пять месяцев живут вместе. С Намджуном это не просто отношения — это стабильность, комфорт, взаимоподдержка. Намджун для него как якорь в хаосе жизни, человек, который научил его справляться с проблемами и находить баланс. И Чонгук знает: Намджун любит его так же сильно. Ему с ним хорошо. Он восхищается старшим. Намджун тот человек, который может всего достигнуть в жизни, он очень стремительный. Ну и нежный с Чонгуком. — Хорошо. Я просто волновался, уже поздно. Чонгук сбросил кроссовки, куртку, а затем его руки добрались до шарфа. Запах Юнги снова обнял его, и он на мгновение закрыл глаза, сжав губы. Юнги здесь, в Корее, рядом, и всё кажется слишком знакомым… и слишком опасным одновременно. Чувствуя, как его руки дрожат, он быстро снял шарф и бросил его к остальным вещам, стараясь не думать о том, что этот запах заставляет его чувствовать. — Как сильно ты скучал? — Чонгук спрашивает тихо, голос чуть дрожит, будто сам не до конца верит в свои слова. — Очень сильно, — выдыхает Намджун, и в этом простом признании сквозит нечто особенно цепляющее. — Я заставил тебя ждать. Хочешь, я компенсирую свою вину? — Чонгук делает шаг ближе, обнимает Намджуна за шею, прижимается, будто боится потерять момент. — Поцелуешь меня? Намджун усмехается, и его глаза вдруг загораются игривым светом. — Люблю, когда ты пьяный, — тихо произносит он, обнимая Чонгука за спину, притягивая ещё ближе. Губы Намджуна находят его губы, горячие и уверенные: — Ты становишься ещё более тактильным, мой мальчик… Хочу тебя. Чонгук закрывает глаза, ощущая, как губы Намджуна касаются его. В этот момент всё встаёт на свои места — тепло, привычка, уверенность. Поцелуй одновременно страстный и нежный, такой, каким он всегда был между ними, но под веками Чонгука мелькает другое лицо, тревожные мысли, старые воспоминания. Он не открывает глаз, не пытается убежать. Вместо этого погружается в поцелуй, позволяя себе на мгновение забыться, отодвинув все тревоги в тень. Здесь и сейчас всё, что ему нужно, это быть рядом с Намджуном, чувствовать его тепло и близость, растворяясь в этом мгновении. Комната наполнена тишиной, лишь легкое хрипение Намджуна после их секса нарушало тишину, и этот звук обычно успокаивал Чонгука. Но сегодня он не мог уснуть. Что-то угнетало изнутри, словно невидимое бремя, которое он не мог сбросить. Чонгук повернулся спиной к Намджуну, и его взгляд случайно остановился на айфоне лежавшем на тумбочке. Экран вдруг засветился, и Чонгук, не думая, потянулся к нему. Сообщение было от Юнги-хёна: «Я был рад тебя снова видеть. Сохрани мой номер, засранец. Сладких снов. Твой самый любимый хён». Чонгук прочёл сообщение несколько раз, его губы незаметно вытянулись в довольную улыбку. Он сохранил номер, чувствуя, как что-то приятное разливается в груди. Они ведь могут быть друзьями, правда? Это же нормально – иметь друзей-старших. Даже если этот друг — Юнги. Он отложил телефон и снова повернулся, пытаясь устроиться поудобнее. Но мысли, словно на поводке, возвращались к тому сообщению. Внутри всплывали образы и чувства: улыбка Юнги, низкий тембр его голоса, пронизывающий взгляд, прикосновение пальцев к шее, когда тот завязывал шарф… От этих воспоминаний сердце принималось биться чаще, как бы он ни пытался их отогнать. Он открыл глаза и тихо вздохнул. Намджун лежал рядом, его лицо было безмятежным, словно ничто не могло потревожить его покой. Чонгук чувствовал укол вины, но под ним струилось то самое упрямое тепло, рождённое парой строк на экране. Чонгук снова закрыл глаза, сжимая веки. «Мы можем быть друзьями», — повторял он себе. Ведь он честный и хороший парень, и он не причинит вред Намджуну, потому что любит его. Юнги был сегодня просто отголоском прошлого. Поэтому да: они смогут быть просто друзьями.