Is this love?

KIMMUSEUME - TERNAL AIRLINE ATEEZ - ASH NMIXX - OCEAN * «Хён, ты меня вообще помнишь, или я тебе совсем не важен? Три дня прошло, а ты даже не подумал о том, чтобы угостить своего донсена кофе. Я обижен!» Чонгук отсылает сообщение, после долгих мыслей и проб, что написать, его пальцы дрожат, но это не должно быть столь важным. Это же ничего не значит. Он решил, что они могут быть друзьями, он может провести экскурсии по новым местам, точнее, его любимым. Юнги ведь давно так не был в Корее, а здесь явно есть на что посмотреть. Чонгук ждал, если честно, звонка или приглашения первым, но, видимо, Юнги адаптируется или просто занят, но ведь его донсен не даст ему скучать или сидеть всё время за работой. — Что делаешь? — тихо спрашивает Намджун, склоняясь ниже. Его губы касаются виска младшего, короткий, но тёплый поцелуй, от которого кожа будто вспыхивает. Отстранившись, он идёт к холодильнику. Телефон на столе вибрирует, и Чонгук почти автоматически тянется за ним. Экран загорается: Юнги-хён. Сердце подскакивает, пальцы дрожат, когда он снимает блокировку айфона и читает сообщение. «Извини, Чонгук-а. Не хотел тебя беспокоить. Угощу тебя кофе, маленький засранец, сегодня после пар. Сможешь?» Улыбка появляется мгновенно, прежде чем он успевает себя остановить. В груди приятно щекочет, по телу пробегает лёгкий ток. Чонгук быстро моргает, будто возвращаясь к реальности. Намджун тем временем достаёт из холодильника бутылку воды, делает несколько глотков, не сводя с него взгляда. Чонгук поспешно блокирует айфон обратно, но уголки губ всё равно предательски приподнимаются. Он опускает взгляд, стараясь скрыть выражение лица, выравнивает дыхание. Однако глаза всё ещё светятся радостью, которую он никак не может полностью спрятать. — Да так… — возвращается он к Намджуну, немного отводя взгляд. — Помнишь, я говорил, что хён вернулся из Швейцарии? Мы дружили в детстве. Он ведь старый друг нашей семьи… Ему, должно быть, скучно, и я подумал, что немного покажу ему город после занятий. Ты… не против? Я давно его не видел, не хочу, чтобы он подумал, что я невежлив. Намджун хмурится, его взгляд прямой, чуть тяжёлый, будто рвёт нить между слов. — Но ты же виделся с ним. Чонгук замирает на мгновение, потом опускает глаза, губы сжаты. — Да… но… мы почти не говорили, было шумно в баре. Я просто… не хочу показаться невежливым. Он всегда был добр ко мне, а я… я чувствую, что должен проявить уважения. Это же всего пару часов. Намджун чуть двигает плечами, как будто отмахивается, но глаза остаются цепкими. Он облокачивается на подоконник, и его голос становится мягче: — Ладно. Раз уж это семейный друг. Проведи с ним время. Я сегодня немного задержусь на работе, но потом могу заехать за тобой. Возьму ужин по дороге. — Хорошо. Спасибо, — тихо отвечает Чонгук, чувствуя, как напряжение внутри наконец чуть отпускает. Намджун подходит ближе, ставит бутылку воды на стол, медленно проводит рукой по волосам Чонгука и, чуть наклонившись, тихо шепчет: — Поцелуй меня, прежде чем уйду. Чонгук поднимает глаза, в них виноватое тепло. Он тянется, и осторожно касается губ Намджуна. Поцелуй мягкий, благодарный. — Люблю тебя, мой милый. — И я тебя, — отвечает Чонгук, с легкой улыбкой. — Удачи тебе сегодня. Это правда. Чонгук любит Намджуна. И он не соврал, Юнги там точно умирает со скуки. По крайней мере, он так думает, поэтому, когда Намджун уходит, он хватает телефон и пишет в ответ: «Я приду, хён. И одним кофе ты не отделаешься!» Не сказать, что сегодня он дольше положенного стоял у зеркала, но точно больше уделил внимание своим волосам, поправляя их и собирая в аккуратный хвост. Он несколько раз проверил, как они лежат, перед тем как обернуться к одежде. Каждый раз, пробуя футболку, он всматривался в свое отражение, оценивая, как она сидит, даже если выбор и не велик — почти все чёрные. Он не спешит, стараясь сделать всё лучше, даже если это кажется мелочью. Поверх футболки он накидывает чёрно-белую клетчатую рубашку, скрывающую его татуированный рукав. Она сидит так, как и полагается, но он всё же что-то интуитивно поправляет, будто что-то, что могло бы испортить весь вид, и думает, заправлять в чёрные джинсы или нет, но так и оставляет. В коридоре обувает массивные кроссовки такого же цвета, тёмную куртку, а затем добавляет чёрную пушистую шапку с завязками, которая мягко садится на его голову, немного разрушая причёску. Чонгук снова останавливается на минуту, глядя на себя, и вспоминает о шарфе Юнги. Он размеренно берёт его с вешалки и, невольно улыбаясь, вдыхая запах его парфюмов, обвязывает вокруг шеи. «Нужно же отдать…» — прокручивает он мысленно, а потом ещё раз поправляет шапку, готовый отправляться. После пар Чонгук быстро собирает свои вещи и отправляется в Национальный сеульский университет, где преподаёт Юнги, потому что его занятия закончились раньше. Дорога занимает около сорока минут, потому что он решил пройтись, несмотря на холодный ветер и мороз. Чонгук останавливался возле кофейни по дороге, чтобы купить кофе и теперь осторожно держит два стаканчика с горячим напитком, пытаясь согреть ладони из-за тонких рукавов своей куртки. Он переступает с ноги на ногу, пытаясь согреться, прячет нос в шарф Юнги и время от времени поглядывает по сторонам. И вот, за несколько минут до назначенного времени, из здания выходит Юнги. Закутанный в длинное чёрное пальто, с поднятым воротником, он выглядит безупречно. Волосы аккуратно уложены, блестят в холодном свете, кожа бледная, почти фарфоровая, на её фоне глаза кажутся ещё темнее. Чёрные узкие джинсы подчёркивают лёгкость движений, в нём есть что-то элегантное и одновременно сильное, будто каждая деталь выверена. Чонгук замечает его и мгновенно выпрямляется. Радость вспыхивает на лице, но где-то под ней живёт странное напряжение. Сердце будто делает лишний удар, когда Юнги ускоряет шаг, направляясь к нему. В груди всё сжимается, он хочет подойти ближе, но вместе с тем чувствует, как тянет назад, словно боится этой притягательной силы. — Чонгук… — зовёт Юнги, голос мягкий, но уверенный. — Хён, я уже всё себе отморозил! — шутит он, пытаясь скрыть дрожь в голосе за лёгкостью. Губы растягиваются в широкой улыбке, но взгляд выдаёт его, слишком внимательный, слишком живой. Он протягивает бумажный стакан. — Твой кофе. — Извини. Спасибо, — Юнги с благодарностью забирает предложенный стаканчик, это то, что ему нужно — взбодрить мозги и себя глотком кофе после долгих лекций. — Я думал, это я тебя должен угостить. — Ты можешь угостить едой, — Чонгук лукаво приподнимает брови, его тон легок и шутлив, а в глазах — настоящая надежда на то, что они проведут больше времени вместе и вкусно поедят. — Ты такой засранец, — Юнги улыбается, эта лёгкая насмешка, но она тёплая, почти нежная. — А ещё милый, — Чонгук добавляет с игривым блеском в глазах, его улыбка становится ещё шире, ярче, словно он знает, что Юнги не сможет возразить. — Не буду спорить, — Юнги чуть наклоняет голову, и на губах появляется лёгкая, почти лениво-довольная улыбка. — Пойдём, хитрец. Они заходят в небольшой корейский ресторан, больше напоминающий уютный бар. Воздух густой и ароматный, пахнет кимчи, жареным чесноком и дымком. Стены, обитые тёмным деревом, покрыты плакатами с иероглифами и ночными видами Сеула, а с потолка свисают матовые шары, дающие мягкий, интимный свет. Они выбирают столик в углу, над которым висит блестящая вытяжка, и Чонгук, не раздумывая, пристраивается рядом с Юнги, их плечи почти соприкасаются. Чтобы быть поближе. Юнги смотрит на его взъерошенные волосы, на которые падает отсвет неоновой вывески за окном. — Разреши? — тихо спрашивает он, и после кивка Чонгука осторожно, почти с отеческой нежностью, проводит рукой по его шевелюре, пытаясь уложить непослушные пряди. Пальцы слегка задевают кожу, и по спине Чонгука пробегает лёгкая дрожь. Между ними витает неловкое, но сладкое напряжение, словно они заново учатся этому простому языку прикосновений. Юнги заказывает два пива, самгёпсаль и рис. Вскоре на столе появляется целый пир: тарелки с тонко нарезанной свининой, чашки с соусами, закуски-панчхан от хрустящей морковки до острой редьки. Юнги уверенно берёт длинные щипцы и начинает выкладывать полоски мяса на раскалённую гриль-плиту. Они тут же зашипели, запахло аппетитной жаркой. Чонгук, в свою очередь, ловко хватает бутылку с пивом. Он переливает напиток в бокал с таким знающим видом, создавая такую идеальную пенную шапку, что Юнги не может сдержать мягкой, одобрительной улыбки. — А ты знаешь, как пить, да, — прошептал он почти с придыханием, на лице приятное удивление, смешанное с заботой. — Ну… я уже взрослый, — Чонгук пожимает плечами, стараясь казаться небрежным, но уголки его губ предательски подрагивают. Он бережно протягивает бокал Юнги, придерживая локоть второй рукой в почтительном жесте. — За встречу, хён. — За встречу, — Голос Юнги становится тише и теплее. Их бокалы с мягким звоном встречаются. Юнги делает небольшой глоток, не сводя с младшего глаз, а затем тут же берется за щипцы. Он переворачивает кусочки мяса, уже подрумяненные с одной стороны, и складывает самые лучшие из них на тарелку Чонгука. — Приятного аппетита. Чонгук улыбается, чувствуя, как тёплое, густое чувство разливается по груди. Эта простая забота, этот знакомый ритуал — всё это остро напоминает о старых днях, когда всё казалось проще и светлее. — Спасибо, хён. После, он молча берёт лист салата, кладёт на него кусочек дымящегося мяса, немного риса и острого соуса, сворачивает аккуратный сверток и протягивает Юнги. Это его ответное «спасибо», сказанное без слов. Звук шипения мяса, лёгкий смех других посетителей и тёплая атмосфера ресторанчика делают эту встречу особенной. Между ними всё ещё чувствуется лёгкое напряжение, но оно приятное, полное тихого ожидания. — Как твоя адаптация? — спрашивает с неподдельным интересом. — Правда, расскажи. Как ты… ко всему этому привыкаешь? — Кажется, неплохо, — Юнги делает глоток пива, собираясь с мыслями. — Привыкаю снова к корейской культуре. Всё-таки Сеул мне тоже родной. Когда родители развелись, я часто приезжал к абоджи, — он замолкает, вертя бокал в пальцах. — Но сегодня на лекции, буду честен, я ступил, забыл слово на корейском. А так всё вроде хорошо. Он мило улыбается, его щёки порозовели не только от жара гриля, но и от лёгкого опьянения и приятной компании. Они уже давно опустошили вторую бутылку и теперь потягивают третью. Беседа течёт плавно, прерываясь комфортным молчанием, в котором нет неловкости, только удовольствие от совместного ритуала. Юнги снова подхватывает щипцы и аккуратно перекладывает на тарелку Чонгука самый румяный, сочный кусок мяса. — Кушай побольше, хён угощает. — Назад не хочешь? — пережевывает очередной вкусный кусок мяса с зеленью Чон. Юнги откладывает щипцы. Его лицо на секунду становится серьёзным, взгляд прямой и весомый. — Теперь точно не хочу. Чонгук бросает на него беглый, испытующий взгляд, пытаясь расшифровать скрытый смысл в этих словах. Но когда их взгляды встречаются, он мгновенно отводит глаза, словно прикоснувшись к чему-то запретному. Ему хочется спросить «почему», но это кажется чем-то особенным. Запретным. По спине у Чонгука снова побежали мурашки, а внутри защекотало приятное, трепетное волнение. Ощущение, что в этом уютном пузыре из света и дымка есть только они двое, и весь остальной мир остался за стенами этого ресторана. — Я рад, что ты здесь, — только это позволяет себе сказать Чонгук и поднимает голову, чтобы встретиться взглядом и улыбнуться. Но это всё равно звучит по-особенному, по-другому. Как и взгляд. — Я тоже, — тихо, но очень чётко отвечает Юнги. — Мне нравится с тобой общаться. Здесь. Сейчас. Рядом. — Нам нужно идти, ты сказал, что должен потом встретиться с Намджуном. — Ах, да, — спохватывается Чонгук, будто резко вернувшись из другого измерения. «Намджун. Точно». — Прости… — За что? — Хмурит брови Юнги. — Мне было хорошо. — Мне тоже, — поспешно поправился Чонгук, чувствуя, как на щёки наползает предательский жар. — Я имел в виду… спасибо за ужин. Ветер постепенно стихал, и вокруг воцарилась тишина. Редкий мелкий снег перелетал с ветром, то появляясь, то исчезая в воздухе. Они шли рядом, их шаги мерно отстукивали общий ритм, и ни один из них не пытался его ускорить. Они были слишком поглощены разговором об учёбе Чонгука, о работе Юнги, чтобы заметить, как мороз отступал перед тёплой атмосферой, возникшей между ними. Взгляд Чонгука зацепился за маленькую, пустынную детскую площадку. Он улыбнулся, ощущая прилив лёгкого, почти детского настроения, и без слов потянул Юнги за собой к качелям. — Хён, — сказал он, обращаясь к Юнги, звуча как мольба, — давай сядем. Юнги удивлённо поднял брови, искра любопытства появилась на его лице, но он послушно кивнул и опустился на соседние качели. Они сидели близко, едва заметно раскачиваясь. Чонгук, закутанный в шарф Юнги, вдыхал его запах, тёплый, знакомый, но в этот вечер отдававший чем-то новым и пьянящим. Когда Юнги улыбался, Чонгук смотрел то на него, то вперёд, словно они вместе возвращались в прошлое и одновременно создавали что-то новое, хрупкое и драгоценное. Его охватывало спокойствие, которое невозможно выразить словами, его можно было только чувствовать. Это не было следствием холода или алкоголя. Это было настоящее, тихое, почти нереальное счастье. — Ты в этой шапке выглядишь очень мило, — вдруг произносит Юнги. Он смотрит на Чонгука мягким, распахнутым взглядом, словно на мгновение позволив себе быть абсолютно откровенным. Чонгук мгновенно слегка смущается, но потом улыбается, польщён комплиментом. — Спасибо, это подарок Намджуна, — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. Он мгновенно жалеет о своих словах. Воздух между ними не замерзает, а скорее сгущается, становится тягучим и неловким. Фраза висит невидимой стеной. Это не табу, в конце концов, Намджун — его парень, и Юнги это знает, но здесь и сейчас это имя звучит кощунственно, как грубая фальшивая нота в тихой мелодии. Юнги кивает. Его улыбка не исчезает, но становится выверенной, словно нарисованной. Он не показывает, что расстроен. Или это Чонгуку только кажется, эта лёгкая тень, скользнувшая в его глазах? Может, он всё себе придумывает, и только он один чувствует, как это простое упоминание так резко разделяет их былое единение? — Он хорошо заботится о тебе, — слова Юнги висят в воздухе, ровные, отполированные, будто заранее отрепетированные. Но в их глубине прячется какая-то неуловимая нотка, которую Чонгук не может опознать, лишь чувствует её холодок на коже. Он просто молча кивает, пряча лицо в складках шарфа. Тишина между ними становится оглушительной. Даже призрачный шёпот снежинок и едва слышный шёлест ветра кажутся навязчивыми и громкими. Чонгук отчаянно ищет в себе хоть одно слово, способное вернуть ту хрупкую лёгкость, что была минуту назад, но находит лишь сосущую пустоту под рёбрами. — Холодно, — наконец выдыхает он, и губы сами растягиваются в слабую, извиняющуюся улыбку. Он глубже ныряет носом в мягкую шерсть шарфа. — Ты поэтому заставил меня сесть на ледяную железную качельку? — в голосе Юнги снова появляются знакомые нотки, а в уголках его губ играет та самая кошачья улыбка, от которой у Чонгука перехватывает дух. В ответ его собственные губы растягиваются в беззвучном смехе, а во взгляде вспыхивает искорка вызова и тихого ликования. Чонгук резко поднимается с качелей, чтобы встать напротив. Сердце вдруг срывается с места, яростно отстукивая ритм где-то в самом горле. До встречи с Намджуном, который будет ждать неподалёку, остаётся всего десять минут. Всего десять минут, чтобы… — Ты можешь меня обнять, чтобы мы согрелись. Он и сам не понимает, откуда берутся эти слова. Может, алкоголь развязал ему язык. Может, это тихое, настойчивое желание быть ближе, почувствовать тепло его тела через слои одежды. Или просто детская шалость, чтобы подразнить. «Ведь друзья иногда обнимаются, правда?» — пытается он убедить себя, чувствуя, как учащенно бьётся сердце. Эта мысль преследует его с той самой первой встречи после долгой разлуки, витая в воздухе между ними невысказанным вопросом. Юнги замирает. Его взгляд медленно поднимается и сталкивается с взглядом Чонгука. В его тёмных зрачках вспыхивает мгновенная искра удивления, за которой тут же прячется настороженность. — Ты серьёзно? — его голос звучит тише шёпота падающего снега, и в нём явно проскальзывает удивление. Он вглядывается в лицо младшего, пытаясь найти там следы шутки, насмешки. Но их нет. Чонгук смотрит на него прямо и серьёзно, и в этой прямоте есть что-то такое, отчего у Юнги перехватывает дыхание. Между ними будто натягивается незримая нить, вибрирующая от невысказанного. Что-то, что они оба чувствуют кожей, но боятся назвать по имени. — Я довольно тактильный, когда выпью, — Чонгук делает небрежный жест рукой, пытаясь придать своим словам лёгкость, которой нет в его голосе. — Почему бы и нет? Мы же друзья! — это звучит почти как вызов. — Тем более, в баре тогда ты всех обнял, кроме меня. Чувствую себя обделённым. Чонгук ощутил лёгкое сжатие в груди, но тон его слов всё ещё звучал почти безобидно. Почти. В этом «почти» чувствовалась настойчивость, словно за шуткой пряталось требование. Взгляд Юнги скользил по его лицу, словно пытаясь найти хоть намёк на иронию, зацепку, чтобы перевести всё в игру. Но чем дольше он смотрел, тем больше путался сам в себе. В его глазах появилось напряжение, то ли протест, то ли желание, которое он пытался скрыть. Это был взгляд, от которого становилось жарко, и Чонгук поймал себя на том, что именно он подталкивает Юнги к этой грани. — Ты что, боишься меня?! — произносит игровым тоном, в котором слышится снова явный вызов. Он знал, что это нечестно. Что игра слишком рискованна и закончить её придётся самому. Но остановиться он не мог. Ему хотелось ещё ближе, хотелось почувствовать тепло Юнги, хотелось, чтобы этот момент не заканчивался. Вокруг было холодно, а между ними вдруг стало невыносимо жарко. Юнги хмыкнул, поднялся с качели и сделал шаг к нему. На долю секунды между ними повисла пауза, та самая, когда воздух становится слишком плотным. Потом руки Юнги легко легли на его плечи, и он осторожно притянул Чонгука ближе. Сначала Чонгук стоял, будто окаменев, но лишь на одно сердцебиение. Потом его тело будто само нашло опору, бессознательно наклонившись вперёд, и он уткнулся лицом в изгиб шеи Юнги, как будто это произошло само собой. Тепло накрыло мгновенно, мягко, но вместе с тем обжигало. Они слегка покачивались в такт несуществующей мелодии, их тела находили общий ритм, и в этом была опасная, почти неприличная интимность, которая парадоксальным образом чувствовалась единственно верной. Чонгук закрыл глаза, погружаясь в его запах, знакомый, как дом, которого давно нет, и терпкий, как невысказанная правда. Голова закружилась, а пальцы сами собой впились в грубую шерсть пальто на его талии, цепко, с животным страхом, что этот миг может оборваться. И он почувствовал. Не услышал и не увидел, а именно почувствовал кожей, как дыхание Юнги на мгновение прервалось, и его объятие стало крепче, плотнее, почти отчаянным, словно против его собственной воли. И в эту секунду всё встало на свои места. Вся вселенная сузилась до точки соприкосновения их тел. Он знал, что это неправильно, что за этим последует расплата, но сейчас ему было всё равно. И сквозь алкогольную эйфорию и жажду тепла пробивалось пугающее, ясное осознание: это не игра. И уж точно не дружба. Это что-то гораздо большее, нависшее между ними невысказанным вопросом, на который никто не решался ответить. И, возможно, в этом молчании и заключалась вся суть. — Ты всё ещё такой же, — его голос прозвучал как шёпот, призванный не разрушить хрустальную хрупкость момента. Губы почти коснулись уха Чонгука. — Даже повзрослевшим ты остался тем самым Чонгуком, которого я знал. Просто… выше. И больше. Но всё таким же милым. Чонгук усмехнулся в голос. Эти слова, сказанные так безмятежно, так невинно, как будто они не меняют ничего, вдруг заставляют Чонгука ощутить, как что-то кольнуло где-то в глубине. Юнги, оказывается, умел играть по правилам, сглаживать все углы в удобную, безопасную шутку. Юнги легонько сжал плечо младшего напоследок и отступил, но не спешил отводить взгляд. Его ладонь на мгновение накрыла руку Чонгука, тёплая, осторожная, будто случайно. Но для Чонгука этот жест оказался слишком явным. Показалось, что воздух вокруг стал гуще, будто весь мир затаил дыхание вместе с ним. Внутри всё перевернулось. У него есть Намджун, его дом и спокойствие, его любовь. И всё же, сейчас, когда Юнги держит его холодные пальцы так бережно, мир вокруг будто дрогнул и сместился. Всё привычное стало чужим, а это простое прикосновение — непозволительно настоящим… — У тебя холодные руки, — тихо сказал Юнги, и пальцы его чуть крепче сжали ладонь Чонгука, словно не отпуская. Сердце младшего болезненно сжалось, дыхание сбилось. Не от холода, от этой обидно простой заботы, от того, как легко старший обращался с ним, как с кем-то важным, как с кем-то, кто заслуживает этой самой заботы. — Хён… — его собственный выдох звучит почти как мольба. Он бессознательно наклоняется ближе, и его пальцы отвечают легкой дрожью. Но слова застревают в горле, так и не сорвавшись. Продолжить ему не пришлось — в кармане куртки заиграла мелодия, и Юнги всё-таки отпустил его руку, напоследок чуть дольше задержав взгляд и мягко улыбнувшись. Оба понимали, что это значит. Их мгновение закончилось. — Твой шарф… — он порывисто тянется развязать его, но Юнги снова останавливает его, положив ладонь поверх его пальцев. Спокойный, но неоспоримый жест, и в нём столько скрытой нежности, что у Чонгука снова перехватывает дыхание. — Оставь себе. Тебе он больше идёт. Ещё увидимся, Чонгук. Легкая прощальная улыбка, и Юнги отдаляется, так быстро, что это кажется сном. Чонгук смотрит ему вслед, чувствуя, как в груди оседает что-то тяжелое и безымянное. Он знает, что это не просто «пока». Это что-то большее, но признать это — значит обрушить всю свою хрупкую реальность. Он спешит, потому что звонок повторяется снова, настойчиво, не давая шанса спрятаться в этой тишине. Чонгук подносит телефон к уху и поспешно отвечает: — Прости, я уже подбегаю к тебе. — Жду тебя, — голос Намджуна звучит бодро, даже чуть радостно. И Чонгук сразу понимает: у того хорошее настроение. Он улыбается, но вместе с улыбкой в груди отзывается и что-то другое, лёгкий, почти незаметный упрёк себе. Он садится в тёплую машину, и холодный воздух мгновенно сменяется уютом. За стеклом ночной Сеул сияет тысячами огней. Разноцветные гирлянды обвивают улицы, делая город похожим на живую открытку. Чонгук всегда любил зиму, в ней было что-то честное и чистое. Но сегодня даже эта красота не способна до конца отвлечь его. Мысли возвращаются, как назойливый снег, что падает за окном. — Как провел время с другом? — спрашивает Намджун, глядя вперёд, следя за дорогой. — Хорошо, немного перекусили и прошлись по городу, — отвечает спокойно. Он не врёт, но и не рассказывает всё, и, наверное, себя успокаивает тем, что ничего плохого не делал. А мысли — это просто мысли, ты не можешь быть наказанным из-за них. — Звучит неплохо, — кивает Намджун, и Чонгук чувствует, как лёгкое чувство вины снова сжимает его грудь. — Я взял твои любимые бараньи шашлычки, соджу и пибим-куксу. — Спасибо, хён, — и в этот момент Чонгук улыбается снова, искренне, но с каким-то странным привкусом. Будто два мира в нём столкнулись, и ни один не отпускает. Да, Намджун всегда был заботлив к нему, и он очень это ценит. Намджун дарит ему стабильность и тепло, поэтому Чонгук ещё раз себе обещает, что не сделает больно старшему. Когда они возвращаются домой, Чонгук будто выдыхает. Спускается с небес на землю. Он заходит в квартиру, и здесь, в привычной атмосфере, где всё знакомо и безопасно, он пытается вернуться к реальности. Намджун идёт принимать душ, а Чонгук раскладывает еду на столе. Он открывает бутылку соджу, наливает себе стопку и выпивает её одним глотком. Ему нужно расслабиться, найти внутренний баланс, который сегодня был нарушен. Чонгук наливает ещё одну стопку, но на этот раз пьёт медленнее. Он пытается собрать мысли, но они разбегаются в неизвестном направлении. Он знает, что не может так продолжать. Что ему нужно остановиться. Но как? И это явно не про алкоголь. — Начинаешь без меня, — раздаётся голос позади. Чонгук оборачивается, Намджун стоит на пороге кухни, его волосы ещё влажные после душа, на коже блестят капли, а усталая, но тёплая улыбка делает его таким родным. — Прости, — тихо произносит младший. — Ничего, — Намджун подходит ближе. Его ладонь мягко скользит по волосам Чонгука, будто стирая с него остатки дня, усталость и сомнения. Это движение слишком привычное, слишком домашнее, чтобы не успокаивать. Он садится за стол, и в тот же миг кухня будто становится теплее, уютнее, словно всё встало на свои места. — Кушай. Чонгук на секунду задерживает на нём взгляд, чувствуя, как в груди борются благодарность и то странное, колющее чувство вины. — Как работа? — Как всегда, много открытых дел и мало закрытых. Коррупция и убийства процветают. Давай лучше не будем об этом за столом. Как твоя учёба? — Ну… — он откашливается. — Я должен начать делать эскиз для дипломной. Всё должно быть в деталях, продуманно. Нужно найти тему, которая будет мне действительно близка… что-то, что вызывает чувства. Не просто красиво, а чтобы цепляло. — Я и так в искусстве ничего не понимаю, — Намджун усмехается мягко. — Не трать зря силы, милый. Ты талантливый, справишься. Он говорит правильные слова, улыбается как всегда, уверенно, спокойно, по-домашнему. Но так и не спрашивает, что именно Чонгук хочет нарисовать. Чонгук кивает и кладёт кусочек мяса в рот. Берёт ещё один и аккуратно опускает его в лапшу Намджуна. Тот благодарно кивает. Они продолжают есть в тишине, вроде бы уютной. Но где-то глубоко внутри у Чонгука нарастает странный диссонанс. Он смотрит на Намджуна, на его собранное, сильное лицо, на руки, уверенно держащие палочки. Он знает: это его дом. Это — человек, который всегда рядом. Но в груди всё равно копится тяжесть. Будто что-то важное не было сказано. Будто что-то внутри вот-вот треснет. — О чём задумался? — вдруг спрашивает Намджун. Его голос звучит мягко, привычно, но в интонации есть что-то внимательное. Он словно между делом отмечает, что Чонгук дольше обычного молчит и ест менее охотно. Чонгук чуть вздрагивает от вопроса и спешит натянуть улыбку. — Ничего, просто устал, — отвечает он, стараясь, чтобы прозвучало легко. Намджун кивает, но его взгляд задерживается дольше, чем хотелось бы. Не придавливающий, не строгий, наоборот, тёплый. Но именно эта тёплая пристальность заставляет Чонгука почувствовать лёгкое напряжение, будто грудь сжали невидимые пальцы. Он опускает глаза на тарелку, пытаясь сосредоточиться на еде, но мысли постоянно возвращаются к старшему. Кажется, что между ними что-то изменилось, едва уловимое, но ощутимое: лёгкое смятение, непривычная трепетная осторожность, чувство, что привычная гармония вдруг стала хрупкой. И даже в привычной заботе Намджуна теперь звучит что-то новое, тихое, осторожное, почти незаметное давление, от которого невозможно отвести взгляд.